Одержимость

- Вы очень напряжены, Штирлиц, - нахмурившись, сказал Шелленберг, - обезболивающее плохо действует? - Не могу жаловаться. Шелленберг сидел у кровати Штирлица, закинув ногу на ногу, одетый в шёлковый халат поверх белой рубашки и шёлковых же домашних брюк. В руке, опершись на подлокотник жесткого кресла, он держал пузатый бокал коньяка. Шла вторая неделя нахождения штандартенфюрера на его вилле, и Шелленберг вёл себя так же непринуждённо-заботливо, как и в первые часы после пробуждения Штирлица в ванне. Несмотря на гипс, Штирлиц уже передвигался достаточно свободно, но по вечерам Вэндлер настаивал на том, чтобы он ложился в кровать сразу после ужина. Именно в этом время к нему обычно приходил Шелленберг, и Штирлиц подозревал, что неизменная настойчивость Вэндлера в отношении постельного режима была следствием того, каким бригадефюрер хотел видеть своего подчинённого. Шелленберг пригубил коньяк: - Так что же тогда? - По-моему, бригадефюрер, напряженность это естественное состояние для человека в моём положении. - Уверяю, у меня вам ничего не грозит. Неужто за последнюю неделю я дал вам повод в этом сомневаться? - и прежде чем Штирлиц, в глубине души ошарашенный такой наглостью, решился на очередную саркастическую ремарку, он продолжил, горестно поджав нижнюю губу, - а что же до происшедшего раньше, то я очень сожалею, что не смог предотвратить этого. - Неужто обстоятельства непреодолимой силы? - с сухой полуусмешкой спросил Штирлиц. - Увы, я не всесилен, - Шелленберг развёл руками, от чего коньяк мягко заплескался в бокале. “Возможно”, думал Штирлиц, “он действительно видит в этом непреодолимую силу. Животную тягу к чужой боли и крови, которой невозможно противиться. Для жертвы собственных больных пристрастий он очень хорошо притворяется…Но, с другой стороны, кому как не Шелленбергу уметь даже обезумевшую жестокость держать в узде своих хитрых планов. Знать бы только, какие они, эти планы. Ведь я ему определенно для чего-то ещё нужен, и очень нужен”. - Кажется, вы не верите мне, Штирлиц, - цокнул Шелленберг, - как это ни прискорбно. Но, зная вас, это из-за недостатка информации. Уверен, что когда вы услышите историю произошедшего с вами целиком, вы поймете, что я на вашей стороне. - Так рассказывайте, я слушаю. - Давайте сначала всё-таки снимем ваше напряжение. Шелленберг отставил бокал и вышел из комнаты. Понимая, что имелось в виду нечто медикаментозное, Штирлиц ожидал увидеть Вэндлера. Но когда дверь вновь отворилась, опять вошёл Шелленберг. На нем более не было халата, а рукава рубашки были засучены. В руках была желтоватая ампула и шприц. - Наш врач Кирхерт очень волнуется о вашем состоянии - как, впрочем, и половина РСХА, - ласково усмехнулся Шелленберг, готовя препарат, - и потому с готовностью предоставляет самые лучшие медикаменты. Вот видите, как вас любят. - Сложно поверить, - хмыкнул Штирлиц. - Не волнуйтесь, станет легче, - уверил его Шелленберг, - будьте добры, руку. Штирлиц, уже привыкший к регулярным инъекциям снотворного и обезболивающего от Вэндлера и понимающий, что сопротивлением сейчас ничего не добьется, послушно засучил рукав пижамы. Шелленберг с выражением лица сочувствующего врача сделал инъекцию. - Можете сгибать. Штирлиц повиновался и обнаружил, что его разуму вдруг стало сложно уследить за движением руки, согнувшейся будто бы сама собой после слов Шелленберга. Его замутило; голова стала лёгкой и будто бы бесформенной, а мысли стали вялыми, не цепляющимися за реальность. Заметив, как Штирлиц тщетно пытается сфокусировать непослушный взгляд, Шелленберг улыбнулся: - Вот теперь можем начинать. “Опять пытать будет”, слабо подумал Штирлиц. “Или ещё чего похуже…” Но Шелленберг не пытал его. Он сел рядом и, время от времени по-матерински заботливым движением поглаживая разгоряченный лоб (“эта гадость ещё и пироген”, с отвращением осознал Штирлиц), принялся рассказывать, что произошло. Спокойно, но не безэмоционально говорил Шелленберг о том, как разыгрались костоломы Мюллера, очевидно неправильно поняв своего начальника; как приволокли его в застенок и успели применить целый веер гестаповских методов ещё до того, как о происшествии было доложено в Шестой отдел. Как он, Шелленберг, вылетел из кабинета, как только услышал о произведенном своеволии, и задействовал все имевшиеся силы для того, чтобы наказать виновных и вызволить Штирлица, пока над ним не сотворили ещё больших ужасов. “Он врёт”, говорил себе Штирлиц, закрывая глаза и силясь представить детали недавних ужасов, “Он врёт тебе, Максим…ни слова правды, он хочет тебя запутать, чтобы ты верил ему, а не себе…” Сквозь наркотический туман история, рассказанная Шелленбергом, складывалась так ладно и правдиво, так манила мыслью о том, что участие самого Шелленберга есть лишь наваждение травмированной психики, ищущей знакомого врага, что Штирлицу приходилось прикладывать все усилия, чтобы не дать ускользнуть настоящим воспоминаниям в мутной воде, которой наполнялся его разум. Перед глазами всё плыло в дымке, и глава разведки казался доброжелательным миражом, сотканным из нитей белого света, обещающим умиротворение и поддержку. "Ты только послушай, какой он добрый, как о тебе заботится", увещевал опьяняющий чужой голос, который Штирлиц всеми силами душил, разжигая воспоминания о том, как Шелленберг предавался полету садизма. Но бархатный голос Шелленберга, его обеспокоенное лицо и мягкая прохладная рука на лбу обретали нестерпимую привлекательность, требующую подчинения себе, и Штирлиц слабо осознал, что почти не почувствовал омерзения, когда Шелленберг наклонился к нему и поцеловал в лоб, пожелав хорошей ночи. Как только Шелленберг ушел, противостоять наваждению стало гораздо легче и Штирлиц, хоть и чувствовал липкую сеть, которой наркотик опутывал его мысли, уже не боролся с ложными образами — они отступили на положенные им места дурманных фантазий. Когда фокусироваться стало попроще, а голова, казалось, вновь приняла привычную форму, Штирлиц вернулся к обдумыванию своего плана с удвоенным усердием. Он уже несколько дней как понял, что бить надо по страсти Шелленберга к контролю, но не мог представить, как в своём положении он мог бы лишить Шелленберга контроля, не прибегая к грубому физическому насилию. И оттого сейчас, когда разум начал проясняться, Штирлиц был почти благодарен Шелленбергу за дозу неизведанного наркотика. Ощутив на себе морозный страх потери власти над собственными воспоминаниями, противоестественной и лживой симпатии к собственному мучителю, Штирлиц понял, что должно стать его оружием против Шелленберга. Именно этот препарат, чем бы он ни был, не годился, размышлял Штирлиц дальше. Он сам, конечно, имеет к таким вещам устойчивость выше среднего - но с большой вероятностью и Шелленберг обладает повышенной устойчивостью, а этот препарат лишь размягчает границы сознания, немного ослабляя хватку мыслей, но оставляя нетронутым общее понимание реальности и контроль над собственным телом. Шелленберг, вероятно, считает это вспомогательным средством, призванным слегка подтолкнуть Штирлица к принятию той картины мира, которую вокруг него упорно выстраивают уже вторую неделю. Штирлицу же, если он решится воплощать свой замысел, потребуется препарат гораздо более масштабного действия. Помимо силы действия Штирлица смущал отчасти и профиль, направленный на изменение сознания в первую очередь. В его же представлении о будущей мести Шелленберг должен бы находиться полном сознании - иначе он не сможет прочувствовать весь страх и горечь от потери контроля. Нет, здесь определённо нужно было что-то другое. Что именно, Штирлиц пока не знал. Гипс сняли через две с половиной недели после появления Штирлица на вилле. В тот же день Шелленберг радостно сообщил ему, что после долгого больничного штандартенфюрера наконец ждут в РСХА со следующего дня. Штирлиц искренне радовался возвращению к работе - нахождение взаперти на вилле в окружении удушливой заботы Вэндлера и скрежещущей непринужденности Шелленберга в сочетании с регулярными инъекциями сводило Штирлица с ума и, хотя он со свойственной ему силой воли держался в относительном психическом здравии, возвращение на Принц-Альбрехт-Штрассе сулило долгожданную перемену. В душе даже забрезжила слабая надежда на то, что после рабочего дня он сможет вернуться в свой собственный дом. Надежда быстро оборвалась, когда вечером на выходе из РСХА его окружила троица молчаливых парней, ясно давших понять, что Штирлицу не свернуть с пути к машине, которая его отвезёт обратно на виллу. Тем не менее, эту же машину он с нетерпением ждал каждое утро, желая поскорее оказаться в Управлении. Среди прочих, его нестерпимо волновал вопрос того, откуда пришла шифровка, так или иначе положившая начало ситуации, в которой он оказался. Поэтому в первый же день работы, под предлогом необходимости получить упущенную за время болезни корреспонденцию (лучший предлог - честный предлог, часто говорил себе Штирлиц), он пошёл в почтовый отдел и будто бы невзначай спросил у маленькой и некрасивой, но вечно улыбчивой телеграфистки Мариетты, где Ойген Зайденрот - адъютант, передавший безвременно ушедшему из жизни Нарркопфу шифровку. Лицо Мариетты сделалось жалостливым, и она рассказала, что Зайденрот пять дней как погиб при бомбёжке. Штирлиц был раздосадован - он надеялся узнать через Зайденрота, чьей игрой являлась шифровка. Впрочем, теперь, когда шифровка уже три недели как у Шелленберга, смысла в поиске затеявших это было мало - была ли эта личная игра Зайденрота в попытке выбить привилегии, попытка Мюллера или других конкурентов Шестого отдела подцепить Шелленберга, или же долгоиграющая игра самого Шелленберга. Штирлиц успокаивал себя тем, что шифровку невозможно открыть без ключа, а также тем, что Шелленберг, даже если и подозревал Штирлица в работе на вражескую разведку, явно не планировал принимать мер по его ликвидации - слишком много усилий он прикладывал к его благополучию, да и регулярные сеансы рассказов под инъекциями показывали, что Шелленбергу Штирлиц нужен живым. В конце концов Штирлиц решил, что целесообразным будет на время забыть про шифровку и сконцентрироваться на поиске выходов из своего заложнического положения. А уже на третий день возвращения до Штирлица дошли слухи, что главный врач РСХА Кирхерт успешно испытал несмертельный паралитик нового поколения.