Одержимость

- Вы выглядите посвежевшим. Кирхерт подобрал хороший препарат? - сказал Шелленберг за ужином. С тех пор, как Штирлиц снова смог перемещаться, Шелленберг настаивал на том, чтобы тот выходил к ужину в обеденный зал и проводил с ним вечер за очередной вымученно-непринуждённой беседой, от которой даже отменное вино, подаваемое Вэндлером, кислило. Штирлиц и не пытался изображать интереса и искал способы улизнуть с этих вечеров пораньше, ссылаясь на слабое здоровье или необходимость к утру просмотреть документы, которые ему принёс на дом Шелленберг (“чтобы ваш прекрасный ум не затупился на больничном”). Бригадефюрер обычно с надменной благосклонностью позволял ему уйти к себе, хотя глаза его неизменно холодели от очередной несбывшейся надежды и плечи под тяжёлым халатом будто опадали. Иногда Шелленберг после ужина заходил к нему в комнату, и Штирлиц, тщательно отмеряя неспешное дыхание спящего человека, слышал, как Шелленберг переминается у его кровати. Один раз Шелленберг опустился на край кровати и долго сидел почти неподвижно, дыша в такт тому, кого считал спящим, и, если бы не многолетний опыт железного контроля над своим сном, Штирлиц тогда и вправду мог бы заснуть под качающееся совпадение медленно текущей жизни... - Да, герр доктор нашёл то, что надо, - бодро ответил Штирлиц, - вы были правы, отправив меня к нему. - Я забочусь о своих подчинённых. Рад, что вы наконец-то это видите. Шелленберг реагировал спокойно, но глубоко в сини его глаз мелькнула искра довольства. Штирлицу вспомнился перелив ампулы — тонкостенной вестницы долгожданного действия. Так, Максим, не спеши. Оттепель должна быть размеренной. Иначе посыпется… - Поэтому я всё ещё здесь? - поднял бровь Штирлиц. - Конечно! Здесь для вас всё по высшему разряду. А к себе вернётесь — знаю, будете одним кофе перебиваться и на диване засыпать. Вы ценный сотрудник, Штирлиц, и нужны мне в наилучшем виде. Хотя, - Шелленберг отпил из своего бокала, - как собеседник за ужином вы явно лодырничаете. - Не думал, что это засчитывается в мою карьеру. - Ваша карьера — это я. - Мюллер так не считает. Он на прошлой неделе снова пытался меня…перетянуть. Шелленберг поставил бокал на стол: - Вот именно поэтому вы мне нужны здесь. Мало ли что произойдет, если посыльные Мюллера опять неправильно его поймут. - Я ценю вашу заботу, бригадефюрер. Шелленберг осторожно улыбнулся: - Лукавите, Штирлиц. - Не привык к лукавству, - пожал плечами Штирлиц. - Всё как подобает сотруднику разведки: никакого лукавства, только честный служебный обман, - засмеялся Шелленберг. Подали печёное мясо с брюквой и консервированными овощами. Шелленберг взялся за приборы и, отрезая кусок, словно бы невзначай спросил: - Поедите или сразу отпрашиваться будете? - Считаете, ваше общество мне настолько неприятно, что я предпочту морить себя голодом? - Моё общество не бывает неприятным, - ответил Шелленберг с поразительной для столь самолюбивого высказывания обыденностью, - и всё же вы пытаетесь его избегать. - Долгое восстановление и множество медикаментов не способствуют общительности. Но это явление временное, и уверяю вас, что сегодняшний визит к Кирхерту ускорил процесс возвращения к норме. Ведь вы и сами заметили, - пояснил Штирлиц и принялся за еду с выверенной этикетом долей воодушевления, - мясо сегодня отменное. - Как и всё, что мне готовят. Вы бы это уже заметили, если бы не сбегали постоянно с ужина. Штирлиц мягко улыбнулся: - Обещаю исправиться. *** Ужин постепенно перетёк в ночь за беседой, в которой Шелленберг то и дело отмечал вернувшийся аппетит Штирлица. Штирлиц уклонялся от обвинения с лёгкостью, граничившей с кокетством, но от десерта отказался решительно, окрасив отказ прежним ядом своего пребывания на вилле. Шелленберг потускнел, но не так сильно, как бывало ранее, и не без хитрецы добавил, что в следующий раз Штирлиц стоило бы не так налегать на мясо, чтобы оставить место для десерта. Вот он, росток надежды в Шелленберге, который нужен для моей идеи, думал Штирлиц, поднимаясь по жирному мраку вощёной лестницы на второй этаж, где были спальни. Главное было не перестараться с этим благодушием. Слишком резкую смену настроений Шелленберг сочтёт подозрительной. А если уже заподозрил и начал контр-игру, которой я не вижу? Светомаскировка в спальне не была задёрнута — он весь день не включал света — и через стекло было видно мутно-рыжее зарево дальних подступов к Берлину. Штирлиц приоткрыл окно, стремясь к колкому воздуху раннего марта. Хотелось распахнуть настежь, но конструкция рамы не позволяла — будто ещё при постройке предполагалось, что эта роскошная комната станет местом искусного плена. За окном, выходящим на восток, дрожали отзвуки канонады. Сегодня они были ближе — гораздо ближе, раскатистее и неумолимее в том хаосе и той долгожданной свободе, которую сулили. Остро-сладким налилось на душе Штирлица от этого страшного и желанного звука. Грядёт!.. Лишь бе не померкло, не рассыпалось, не утекло обратно через развороченные гусеницами берега! Когда заклокочет, загудит совсем близко, и все замечутся крысами в своих канцеляриях, имперских управлениях и рейхсминистерствах, погаснут чины и погоны, потеряются ключи от секретных архивов и даже Шелленберг будет в отчаянии готов скинуть маску невозмутимого красавца, унижаясь до пакта с Мюллером — тогда можно будет нанести последний мазок и скрыться в тумане войны, пришедшей с серпом на тех, кто её возжелал.