The sorrows of the Deity

——

      Этой ночью Сокджину было холоднее, чем обычно. Время в мире мёртвых тянулось, как густой туман над озером, и он не мог сосредоточиться на сне, раздираемый тяжкими мыслями о прошлом. Сколько бы он ни пытался вспомнить, вместо его воспоминаний прямо в лицо ему улыбалась лишь пустота, которую Сокджин сам когда-то создал, неуклюже оступившись в своей земной жизни. Ведь жнецам не полагалось помнить о собственных проступках. Это преподносилось как тягчайшее наказание, которое жадной тенью следовало за ними, пока они выполняли свою работу по сбору душ умерших.       Конечно, Сокджин был повинен в чём-то страшном и давно смирился с тем, что должен был отбывать наказание, но эта неизвестность скорее выматывала, чем учила его чему-то. Какой прок в искуплении, если он даже не помнил, что сделал не так?       Впрочем, жизнь всегда была такой. Абсолютно абсурдной и лишённой всякого высшего смысла. Что в мире живых, что в мире мёртвых. Просто бесконечная череда однообразных дней, призванная свести с ума.              Сокджин вышел из своего дома и присел на прохладных досках у воды. Ночной воздух тут же донёс до него звуки спящего озера, и он прикрыл глаза, чтобы окунуться в этот успокаивающий поток. До нового дня оставалось всего несколько часов, и ему бы стоило всё же попытаться заснуть. Но Сокджин уже понял, что сегодня ему этого не удастся.       Жнецам никогда не снятся сны. Что бы там ни говорили другие обитатели мира мёртвых, сны никогда не были их правом. А Сокджину сны снились. Про давно ушедшие времена и людей, которых он никогда не знал. И Яма, вечно занятый своими раздумьями о судьбах мира, не позволял внести ясности в это состояние. Проклятый лицемер! Он зачем-то присвоил себе земное имя и даже не старался это скрыть. Владыка загробного мира мог иметь человеческое имя, а жнецу, который буквально когда-то был человеком, не позволялось даже просто помнить своё собственное. Имя, которое Сокджин получил, как только впервые открыл глаза в мире мёртвых, не было его настоящим именем. Яма (или Намджун, как он любил себя называть) придумал его для него и даже не пытался сдерживать собственного восторга.       Ночь немилосердно заставляла его замерзать, но Сокджин упрямо не открывал глаза и не сбегал в теплоту дома, ожидая наступления рассвета. Мягкое щебетание ночи дарило ему ощущение покоя, только в это время он мог побыть один и не думать о своих обязанностях, которые не приносили ему ничего, кроме усталости и непрекращающихся вопросов о собственном прошлом. Сокджин ждал первых лучей дневного светила, чтобы они оставили на его коже свои тёплые прикосновения, чтобы они хотя бы ненадолго избавили его от внутренней боли. Но прежде чем солнце встало, он ощутил, что уже не был один на своём берегу. Босые ступни практически бесшумно прошли по дощатому настилу в его сторону, и воздух резко стал в несколько раз холоднее, а нос уловил до отвращения знакомый аромат дорогих масел, благовоний и цветов.       Яма, который буквально купался в дарах загробному миру и к которому взывали миллионы людей в мире живых, снизошёл до того, чтобы посетить простого жнеца в самый ценный из всей ночи час — перед рассветом. Его ласковые, но вместе с тем самые смертоносные в мире руки пробежались по плечам Сокджина и замерли на шее. Яма склонился к нему, и Сокджин ощутил притворный холод его дыхания.       — Если ты думаешь, что, закрыв глаза, ты спрячешься от меня, то поспешу тебя разочаровать, мой милый жнец. Я здесь и тебе следует поприветствовать меня как подобает.       — Ночью у тебя здесь нет власти, — прошептал Сокджин, уверенный, что Яма услышал бы и его мысли, даже если бы он не произнёс эту фразу вслух.       — Я пришёл не как Владыка царства мёртвых, Сокджин.       — Тогда почему я должен поклониться тебе?       Яма засмеялся. Его смех мягким бархатом разлетелся над гладью озера, и сонм голосов низших духов, оживлённо щебетавших в ветвях деревьев, смолк, словно прислушавшись. Сокджин открыл глаза. Туман стелился по его ногам, струясь сквозь влажные стебли озёрных трав. Он чувствовал тяжёлый аромат ночных цветов и тины, но Яма безусловно занимал собой всё окружающее пространство. Все эти благовония, что люди жгли в бесконечном количестве храмов, намертво впитались в его одеяние и сводили жнецов с ума, когда Яма находился поблизости.       — Я не прошу тебя поклониться, просто посмотри на меня.       Сокджин поднял на него взгляд, уже заранее зная то самое выражение его глаз цвета тёмного янтаря, которое он никому и никогда не дарил просто так.       — И назови меня по имени, — дополнил Яма после некоторой паузы.       Сокджин догадывался, какое имя он с него требовал. Яму возбуждало то, как губы жнеца двигались, произнося его, и то, как его голос вырисовывал для ушей Владыки эти непристойные звуки. Это было изысканным издевательством, своеобразной прелюдией перед тем, как он снова попытается сделать жнеца своим. Но даже понимая, что сопротивление бессмысленно, Сокджин промолчал.       — Я мог бы заставить тебя, — произнёс Яма, наклонившись к Сокджину так, что их губы практически соприкоснулись.       Эти жалкие миллиметры его собственной строптивости и шаткого достоинства до тошноты пугали Сокджина. Владыка и правда мог бы сделать это силой. Но по неизвестной причине никогда не переступал черту.       — Владыка, — проскулил Сокджин, всеми силами сдерживая желание подчиниться ему.       Истинно мерзкая, предательская тяга жнеца к своему единственному божеству. Кем Сокджин был? Только ли одним из сверкающих камней в необъятных богатствах властителя мёртвых?       Яма убрал руку с его плеч, и Сокджин ощутил возвращающееся тепло. Горизонт осветился первой лиловой полоской света. Туман испарился вместе с Ямой, и Сокджин на мгновение всерьёз задумался о том, а не приснилось ли ему это всё в предрассветный час.       — Будь ты навечно проклят, Намджун, — злобно шепнул Сокджин и сжался, когда где-то вдали, за лесом, услышал удаляющийся смех.

——

      Эта смерть определённо не была чем-то выдающимся среди его обычной работы, но Сокджин почувствовал себя вымотанным ещё до того, как спустился за очередной душой. Он был немногословен и объяснил этой только что освободившейся душе, кто он и зачем оторвал её от повседневной жизни. Выслушав его, эта юная девушка расплакалась и принялась ползать на коленях вокруг своего остывающего тела. Мир вокруг продолжил жить своей жизнью, но для неё время уже остановилось. Согласна она была с этим или нет, её очередной земной путь окончился на оживлённом перекрёстке в самом центре Сеула.       Сокджин ничему не удивлялся, ведь людям каждый раз не хотелось уходить. Они надеялись задержаться в мире живых подольше, не желая принимать дара перерождения. У каждого из них оставались их незаконченные дела, близкие сердцу люди и тоска по некогда желанному, но так и не сбывшемуся.       Время между миром живых и миром мёртвых текло своим собственным потоком, подчиняясь лишь воле своего господина. Сокджин же не вмешивался в его законы и просто ждал, когда это представление закончится. Слёзы имели свойство иссякать, как и вытекающая из тела кровь. Боль всегда уходила, сменяясь парализующим страхом неизвестности и холодом иной стороны. Сокджин держал одну руку на мече и медленно поглаживал пальцами гладкую кожу рукояти, готовый в любой момент отправить эту беспокойную душу в небытие, пожелай она отвергнуть своё право на новую жизнь и остаться верной своему прежнему опыту. Он внимательно следил за тонкими фибрами души этой девушки, за её неярким мерцанием, зная, что сможет разглядеть мельчайшие намёки на то, когда эта чистая по своей сути материя начнёт перерождаться в чёрную тягучую массу, желающую взбунтоваться против установленного порядка. Когда души отказывались уходить из мира живых, то превращались в злых духов, единственным способом выживания которых было пожирание энергии ещё живых людей. В тот момент, когда злой дух выбирал свой путь, он переставал быть детищем Ямы, терял его любовь и защиту, что означало, что жнец получал право и, более того, обязанность уничтожить его точным росчерком лезвия меча.       Сколько Сокджин себя помнил, этот меч всегда был при нём и помог ему отправить множество духов в небытие, прежде чем показал своё истинное лицо. То была ненасытная до крови материя, так и рвущаяся получить новую порцию и в очередной раз отнять чью-то жизнь. Зачем Яма позволил ему владеть этим существом, а не обычным оружием жнеца, Сокджин не знал. Отчасти он догадывался, что это было частью его игры, частью его ежедневных забав, коими он называл свои жестокие интриги, сводившие его подчинённых с истинного пути. А уж если кто-то оступился, то ему следовало знать — пощады не будет. Яма лично придёт за провинившимся, зачитает приговор и сожрёт, с удовольствием похрустывая косточками. И после этого поглощённый перестанет существовать навсегда, всеми забытый и отвергнутый, оставшийся храниться только в списках в виде нескольких букв.       Люди, по сути, мало чем отличались от жнецов. Им была дарована земная жизнь, но их души могли веками ждать перерождения, если Яма вдруг решал, что им пока что необходимо было побыть вне круга перерождений. Он много времени проводил в Хранилище Душ, часами ходил между полок и разглядывал сверкающие сгустки энергии, заключённые в стеклянные сосуды. Поговаривали, что только тогда в его беспросветно чёрных зрачках что-то менялось и они становились на миг более живыми, напоминая о том, что и сам Яма когда-то ходил по земле. Только вот Сокджин не мог поверить в эти слухи до конца. Владыка никому бы не позволил узнать об этом, и узнавший был бы уже мёртв. А может, всё это было его очередной игрой, кто знает...       Размышлять Сокджин мог бесконечно, но у него было ещё слишком много работы, чтобы отвлекаться на бесполезные мысли о существе, вызывавшем в нём самый первобытный страх. Сокджин посмотрел на несчастную душу перед собой. Девушка уже не плакала, а просто стояла над своим телом, застывшая и померкнувшая — готовая отправляться в путь. Сокджин подал ей руку, и она последовала за ним, тихо переступая ногами и несильно сжимая своими ледяными пальцами его ладонь.

——

             В Архиве было шумно, когда Сокджин зашёл туда, чтобы вернуть списки с именами умерших. Он держал свитки в широком рукаве, а другой рукой придерживал меч. С ножен на сверкающий пол капала чёрная, резко пахнущая субстанция, она шипела и растворялась в матовом свете свечей. Его ханбок местами был порван, и весь Сокджин представлял собой весьма незавидное зрелище, потрёпанный и уставший. Он двигался медленно, словно тащил за собой тяжкий груз. Никто не мог видеть его болезненно ноющего нутра, но он-то знал, что там творилось, он всегда был с собой один на один и никак не мог прогнать собственный голос из своей головы.       Собравшиеся в залах Архива жнецы провожали его непроницаемыми взглядами. Мелкие духи прыгали по полкам, сновали меж лестничных перил и висели на светильниках, щебеча и пощёлкивая, но разбегались кто куда, когда Сокджин приближался к ним, и прятались. Всех их — и жнецов, и низших духов — пугала не только переродившаяся тёмная энергия, оставшаяся на его мече и одеянии, но и что-то абсолютно другое, настолько жуткое для них, что Сокджин мог только предполагать, какие мысли роились в их головах.       Впрочем, он был слишком измотан, чтобы вновь и вновь разгадывать загадки.       Сокджин положил свитки на стол хранителю Архива и молча расписался в журнале учёта, черкнув золотыми чернилами на угольном листе. Сегодня был не самый удачный день, и он жутко устал, думая лишь о том, чтобы добраться до своего тихого дома на озере, упасть на постель и закрыть глаза, наплевав даже на то, что, возможно, не увидит ничего, кроме темноты.       Такой же чёрной, как глубокие воды глаз Ямы.       Внезапно огненные светильники под потолком погасли, и остался лишь свет тысяч горящих на полу свечей. Все голоса и звуки, что секунду назад заполняли пространство, смолкли. Все, кроме Сокджина, словно испарились, в одну секунду сбежав куда глаза глядят. Он бы тоже мог, но посмел произнести мысленно его имя и потому остался стоять, дрожа от усталости. Он покрепче сжал рукоять меча, держа его в ножнах, чтобы этот ненасытный предмет не наделал глупостей в самый неподходящий момент.       В наступившей тишине Сокджин мог отчётливо слышать своё дыхание, а сквозь потрескивание свечных фитилей — мягкие неспешные шаги. Яма снова подкрадывался к нему со спины. Так, как это любил только он.       "И зачем ты пришёл, когда я всё ещё на службе? Я так устал, а ты..."       — Мой милый жнец, — пропел Яма своим чарующе притягательным голосом, отчего Сокджину невыносимо захотелось упасть перед ним на колени.       Свечи затрещали сильнее, и свитки затряслись на полках, когда Яма обнял его, окутав облаком своей божественной энергии, своим запахом и неожиданным теплом. После промозглого перехода между миром живых и миром мёртвых это было то, в чём Сокджин действительно нуждался. Но не от Ямы он хотел бы получить это. Объятия Намджуна были преступны и чужды его натуре, но сопротивляться его магнетизму было практически невозможно.       "Обними меня крепче", — скулил Сокджин мысленно, словно оголодавший по ласке зверь.       Яма сводил его с ума, развращая личность, разрывая её на части и собирая заново под себя. И чем ближе он был, тем сильнее становилось это одурманивающее влияние.       — Сколько ду́хов ты отправил в небытие сегодня? — прошептал Яма. — Ты пахнешь отвратительно.       А чего он хотел? Сокджин всего лишь выполнял свою работу. Выполнял её для своего господина. Если он пахнет отвратительно, если он весь сплошь покрыт мерзкой злой кровью, то Яме нужно просто-напросто исчезнуть, просто закрыться в своей одинокой тёмной обители и не показываться на глаза.       Сокджин хотел, чтобы он ушёл, но его желания никогда не сбывались так просто. Никогда.       Яма разорвал на нём ханбок одним быстрым движением рук. Его острые ногти, скорее напоминающие длинные прямые когти, больно прочертили кожу, оставив на ней красные зудящие полосы. Меч Сокджина отлетел под одну из полок и сверкнул оттуда в немом возмущении. Сокджин молил лишь, чтобы тот не вмешивался, оставаясь холодным предметом, глухим к происходящему.       — Так намного лучше, — услышал Сокджин у своего уха. — Тебе не идут эти безвкусные тряпки.       Конечно, ведь Сокджин не чтил традиций, давно наплевав на всякие правила, и носил то, что хотел сам, отдавая предпочтение простым тканям и расцветкам.       Когда Яма отстранился, Сокджин подумал, что, может быть, его страдания окончены, но это оказалось не так. Как только его кожа соприкоснулась с прохладным воздухом архива, на его плечи опустился тяжёлый ароматный шёлк Ямы. Одна из его любимых накидок с морскими волнами, брызги которых были расшиты серебром. Запах благовоний, масел и цветов тут же подарил Сокджину мерзкое ощущение тошноты. Это было слишком для такого жалкого жнеца как он.       — Оставь себе, — Намджун разгладил ткань на его плечах. — Ночью бывает холодно.       Сокджин скосил взгляд на свой разорванный ханбок, который медленно истлевал на полу, превращаясь в пыль и просачиваясь в стыки меж каменных плит. Всё, к чему прикасался Яма, рано или поздно становилось прахом.       Прахом когда-то станет и Сокджин, ведь жнецам не суждено переродиться и обрести земную плоть.       Меч задребезжал на полу под полкой шкафа, и Намджун шагнул в его сторону. Неуважение к Владыке мира мёртвых заслуживало наказания, но Сокджин не мог позволить этому случиться, даже если ему пришлось бы принять кару на себя.       — Не прикасайся к нему, — взмолился он, и Яма снова повернулся к нему.       На этот раз они столкнулись взглядами, чего Сокджин обычно старался избегать. Он нервно соображал над тем, что он мог бы сделать, чтобы Намджун забыл о мече и сосредоточился только на нём. Если Яма уничтожит меч, Сокджин потеряет то единственное, чем владел с того момента, как впервые очнулся и осознал себя слугой мира мёртвых.       Намджун улыбнулся уголками губ и подошёл к Сокджину, не отрывая от него своего взгляда. Его драконьи глаза хищно сузились, а где-то внутри сверкнули яркие искры. Это так сильно испугало Сокджина, что он, преодолев отвращение, вдел руки в рукава накидки и прижал плотную тёплую ткань к себе. Кожа отозвалась мириадами колючих мурашек. Ему ненавистно было носить на себе чужой запах, но этот небольшой акт подчинения был единственным, что он мог сделать. Яме его притворная капитуляция явно нравилась. То, как Сокджин подстраивался под него для собственной выгоды, приносило ему удовольствие. Намджун склонился к Сокджину и наклонил его голову набок.       — Последний штрих, — прошептал он.       Его язык, как раскалённый металл, обжёг шею. Намджун жадно слизывал с его кожи мелкие чёрные пятна, оставшиеся от злого духа, и прижимал Сокджина к себе. Сегодня он был настолько горячим, что Сокджин взмок от его близости, отчего аромат, окутывающий его, становился ещё сильнее и злее вгрызался в его нутро, и Сокджин понимал, что будет носить его ещё не один день, даже если сожжёт эту проклятую накидку и пепел раскидает по водной глади своего озера.       Явно удовлетворившись, Яма отступил от Сокджина на шаг. Кожа на его обнажённых плечах блестела в свете свечей, и пламя колыхалось, создавая невероятно живописный вид везде, где тело не было прикрыто тканью. Сокджин мучительно сглотнул, готовый свалиться с ног от напряжения. Намджун сыто улыбался, разглядывая его.       — Если бы я пожелал взять тебя прямо сейчас, смог бы ты отказать мне? — спросил он, приложив ладонь к щеке жнеца.       Полумёртвый взгляд Сокджина говорил сам за себя. В нём жизни было не больше, чем в доставляемых им душах. Он смертельно устал и желал лишь о том, чтобы умереть ещё раз и наконец отдохнуть в одной из сверкающих склянок в Хранилище Душ. Сокджин свернулся бы сияющим клубочком на тёплом донышке и заснул бы крепким сном, в котором ему снилась бы его следующая жизнь.       Впрочем, никакой новой жизни для него не предполагалось, и поэтому Сокджин ещё сильнее ощутил эту горечь от утраты смысла. Бесконечно собирать чужие души, отправлять их в Хранилище и наблюдать за тем, как они яркой вереницей возвращаются на землю после того, как Яма вдохнёт в них жизнь, — слишком больно. И боли этой не было конца.       — Нет, не смог бы, — мягко подытожил Намджун, а Сокджин резко, почти яростно притёрся щекой к его горячей ладони.       Только бы он не подумал, что Сокджин нуждается в жалости, что ему нужна нежность и участие. Только бы он продолжал считать, что именно он, Яма, и есть для Сокджина самое невыносимое испытание. Яма не сводил с него глаз, и Сокджин, к своему разочарованию, понимал, что Владыка не верит ни единому его жесту. Намджун видел его насквозь и не хотел строить для Сокджина так необходимых ему иллюзий. Он улыбался почти ласково, даже любовно, что Сокджин не выдержал, собрал остатки сил и оттолкнул его от себя.       Свечи с треском погасли, и Сокджин оказался в полной темноте. Быстро опустившись на колени, он нашарил под полкой меч, прижал его к груди и стремительно побежал в сторону выхода. Где-то там уставшего жнеца ждал его дом, и Сокджин надеялся, что Яма останется во тьме Архива и не последует за ним. Намджун, в отличие от него, отлично видел в темноте. Он и сам был одним сплошным сгустком тёмной энергии, порождением той самой силы, что дарила и отнимала жизнь.       Это бесконечно напоминало Сокджину об их первой встрече на иной стороне.

——

      Было очень темно, когда это случилось. Он открыл глаза и подумал сперва, что ослеп. Вокруг не было ни одного источника света, даже самого слабого, не было ни звука. Казалось, его окружала бесконечная пустота. То же самое он ощущал и внутри. Он не знал, кто он, где он и как сюда попал. Он осознавал лишь, что мёртв и что ему стоило дождаться проводника на другую сторону.       Время длилось долго, но он смиренно ждал своей участи в тишине необъятного пространства. Когда за его спиной послышались шаги, он даже не попытался оглянуться, думая, что всё равно ничего не увидит. Но фигура, что выплыла из-за его спины и застыла перед ним, слегка светилась во тьме. Красивое лицо улыбалось, а широкую накидку развевал лёгкий ветерок, которого однако сам он не ощущал. Неизвестное существо махнуло рукой, и тьма рассеялась, явив ночной, гудящий звуками лес. Луна коснулась волос, и он почувствовал дуновение воздуха, принесшего с собой ароматы ночных цветов.       — Добро пожаловать в загробный мир, — произнес незнакомец. — Теперь ты мой жнец и имя твоё — Сокджин. Чувствуй себя как дома.       Сокджин ничегошеньки не помнил о своём прошлом, но вдруг отчётливо осознал, что уже знает абсолютно всё о том мире, куда попал. И перед ним стоял сам Владыка. Сокджин хотел было подняться на ноги и склониться в поклоне, но Яма остановил его движением руки.       — Позаботься о нём, — сказал он, протянув Сокджину меч, обёрнутый в слегка пыльную ткань цвета свежей крови и скреплённый золотой печатью.       Сокджин принял меч в руки, и Яма растворился в ночном воздухе, будто его и не было. За полосой леса, в стороне, откуда дул ветер, Сокджина ждало его туманное озеро и его маленький дом.

——

      Когда Сокджин вернулся к себе, сбежав из Архива, уже было далеко за полночь. Захлопнув дверь, он бросил меч на пол у очага.       — Зачем ты снова испытываешь его терпение? Неужели не знаешь, чем это может закончиться?! — крикнул он.       Отвернувшись, он прижал ладони к лицу, чтобы унять злобу, вызванную страхом.       — У меня здесь нет ничего. Ничего! А ты всё продолжаешь нарываться! — Сокджину было сложно остановить свои эмоции, хоть и считалось, что жнецы были сдержанны и холодны, как лёд.              — Прости, — услышал он за своей спиной.       Чонгук подкрался к Сокджину со спины. Он всё ещё был тёплым после превращения, от него ещё чувствовался жар магического огня, и Сокджин ждал его объятий, но Чонгук не стал этого делать. Он просто обошёл жнеца, подошёл к очагу и щёлкнул пальцами. Поленья загорелись, и комната осветилась, дав Сокджину возможность увидеть его. Лицо Чонгука не выражало раскаяния. Как и всегда.       — Ты хочешь исчезнуть? — спросил Сокджин.       — Я этого не говорил.       — Тогда почему ты так неосторожно ведёшь себя?       — Мне нечего опасаться, — со смешком парировал Чонгук.       Его глаза озорно блестели. Он улыбался Сокджину, словно ничего страшного и не произошло.       — Откуда ты знаешь?       — Он всегда был довольно снисходителен ко мне, напитывал кровью капля за каплей и сам же отдал тебе. С чего бы ему уничтожать столь полезный предмет? Каким образом ты тогда будешь отправлять злых духов в небытие?       Сокджин подошёл в огню, чтобы согреться. Этот разговор отнимал у него последние крупицы тепла. За стенами дома поднимался ветер.       — Для этого есть и обычное оружие жнецов. Бездушное и тихое, не сующееся туда, куда не следует.       — Брось, жнец! Он не отнимет меня. Я слишком ненасытен, чтобы позволить себе исчезнуть.       — Ты всего лишь токкеби и не имеешь ни силы, ни достаточной власти, чтобы противостоять ему.       Ветер снаружи яростно забился, и Сокджин тут же оглянулся, чтобы посмотреть в окно. О стекло бились сухие листья и лепестки цветов. Ему казалось, что Яма следит за их разговором, и от этого его страх только разрастался.       Чонгук обнял его.       — Он ведь не может быть всё время рядом с тобой, а я — да, — сказал он. — Я всегда буду рядом.

——

             На тёмной лестнице едва различались потёртые мраморные ступени, огня здесь никогда не зажигали, но Яма не нуждался в свете. Он лучше всех видел во тьме. В самой светлой душе он мог разглядеть крупицу скверны, и ничто не могло укрыться от его внимательного взора, когда он выходил на свою охоту. Сколько же душ прошло через его руки? И сколько ещё пройдёт?       Гладкий камень холодил ступни и отдавал горечью воспоминаний. Испокон веков он спускался сюда почти каждый вечер, когда солнце садилось и умирало для мира людей, и прогуливался среди длинных рядов стеллажей из красного дерева, которые бережно хранили на своих полках миллиарды светящихся изнутри склянок. Почти все они были заполнены, и внутри них дышали и искрились хрупкие комочки энергии, дожидающиеся своего часа.       Сотни свечей освещали ему путь между рядами чьих-то будущих жизней. В этом пристанище душ было светлее, чем на витиеватой лестнице, и Яма мог без труда отыскать нужную склянку, изящно огибая лужицы застывшего воска. Мелкие шуршащие тени разбегались при его приближении, и он незаметно сверкал взглядом на своих духов-хранителей, резво улепётывающих куда-нибудь подальше, чтобы не разгневать его. Они могли бы и не бояться, ведь сегодня он пришёл с иной целью, нежели проверять, насколько хорошо они справляются со своей работой. Но никто в мире мёртвых не мог читать мыслей Ямы.       Он медленно скользил меж стеллажей, двигаясь по направлению к самой посещаемой им полке. Взяв в руки прохладную склянку, Яма повертел её в пальцах. Она пустовала уже довольно давно, и он наизусть знал каждую трещинку на толстом стекле, каждую царапинку или скол. Крышечку из потемневшего серебра в форме шипастой головы дракона он любил иногда подолгу поглаживать пальцами, изучая её рельеф и думая о том, что она была бы намного теплее, обрети склянка своего прежнего постояльца.       Он хотел этого и не хотел. Смотреть в глаза своему собственному творению было и даром, и проклятием, на которое он сам обрёк себя. Он желал совсем не того, что в итоге получил. И корил себя за то, что ничего не мог исправить.       Ему оставалось только приходить сюда, гладить прохладное стекло и ждать, пока свершится предначертанное.       Эту одинокую пустующую склянку он посещал чаще остальных и запрещал прикасаться к ней даже духам-хранителям. Некогда, много лет назад, и в ней теплилась жизнь, как и в остальных таких же, заполняющих стеллажи, но теперь сквозь стекло за ним наблюдала лишь немая пустота. Пустота, напоминающая ему о том, кем он являлся.       Не стоило забывать об этом.       Яма с нежностью улыбнулся, спрятал склянку в широком рукаве своей накидки и бесшумно покинул Хранилище Душ.

——

      Сокджин не понимал, почему так получилось, но злился от того, чем это грозило ему. Он тяжело дышал, стараясь удержать свои лёгкие внутри себя. Он не был по-настоящему живым, но никто не гарантировал ему неуязвимости. Он несколько кварталов преследовал переродившегося злого духа, сжимая рукоять меча в руке, но упустил его из виду.       Это был простой офисный работник, просто один маленький кирпичик в огромной жестокой системе, решивший, что можно пренебречь несколькими часами сна ради работы. Делать так на протяжении долгого времени было его ошибкой, приведшей этого мужчину средних лет на порог смерти. Сокджин прибыл к месту его кончины незамедлительно. И не заметил ничего подозрительного, делая пометки в своих записях и спокойным голосом объясняя правила. Он чувствовал себя так, словно готов был свалиться от усталости, и голова его была занята больше собственными мыслями, чем реальной оценкой ситуации.       Неосторожность каралась даже строже, чем дерзость. Не было ничего хуже, чем оставить злого духа гулять среди живых.       Когда мятежная душа только-только осознала, что может отказаться от загробного мира, и когда Сокджин заметил в помутневших глазах чёрную искорку, он тут же выхватил меч и сделал выпад, чтобы поглотить мерзкую материю, но меч лишь рассёк воздух и не выполнил своей роли, дав душе сбежать.       "Какого чёрта, Чонгук?" — вопрошал Сокджин, задыхаясь от погони. Никто из людей не замечал его, они проходили сквозь его тело, машины тоже неслись, не сбавляя хода. Его меч молчал, упрямо оттягивая руку тяжестью. Он словно требовал вернуться в мир мёртвых и бросить работу. Не было ничего хуже. Ничего хуже, чем ошибиться в работе. И не имело значения, почему дерзкий токкеби решил показать характер именно в такой момент, ведь отвечать за это придётся всем причастным.       Ему стоило поспешить и самому признаться Яме во всём, пока его верные ищейки сами не доложат своему хозяину о провале Сокджина. Точнее о провале его компаньона. И именно этого Сокджин боялся больше всего. Вздорный токкеби порой не давал ему спокойно жить, но потерять его Сокджин не хотел. Нет для жнеца ничего мучительнее одиночества, только если он уже не смирился. А Сокджин не смирился. И не был уверен, что когда-нибудь сможет.       Он закрыл глаза, мучимый страхом перед предстоящим разговором, но перевёл дыхание и с последними силами шагнул во тьму. Когда ступни коснулись знакомых досок пристани, он побежал, раздвигая руками воздух и заставляя травы на берегу раскачиваться. Его стремительность потревожила всех обитателей озера. Мелкие духи зашуршали и защёлкали, прячась в зарослях камыша, цветущие кувшинки закрыли бутоны, а чёрные бабочки со сверкающими крыльями взмыли к темнеющему небу, роняя пыльцу.       Сокджин влетел в свой дом, с грохотом раздвинув двери, бросил меч на пол и принялся рыться в комоде с одеждой. Ночной ветер влетел вместе с ним, чуть не разорвав рисовую бумагу, натянутую в рамках дверей и стен. Меч на полу зашипел и затрясся, и Сокджин прикрикнул на него:       — Не смей, Чонгук! Я не желаю терпеть твоих выходок сейчас. Дело сделано, и мне придётся ответить за то, что ты натворил, — Сокджин разбрасывал вокруг себя вещи, стараясь добраться до нужной. — Где же была сегодня твоя хвалёная жадность, а?! Почему ты не потрудился поглотить этого злого духа? Теперь мы оба покойники, если Яма не сжалится над нами, — он на секунду остановился и присел на пол, сражённый осознанием. — Впрочем, если Яма уничтожит меня, то я смогу обрести покой.       Меч задрожал сильнее, нагревая воздух вокруг, и Сокджин остановил его, прижав к полу.       — Если ты не хочешь этого, зачем тогда было упрямиться? — прошипел Сокджин. — Мерзкий кусок металла!       Меч замер под его ладонью, словно прислушавшись, и Сокджин снова вернулся к поискам. Когда его пальцы коснулись заветной вещи, он отдёрнул руку. Как же это было опасно — надеяться на то, что такая лесть сработает. Владыка уже знал, что он придёт. И как же он его встретит? Стоило ли ему проявлять такие усилия?       Сокджин скривился, скинул с себя свою простую накидку и снова сунул руку в ворох шёлка, чтобы извлечь на свет то, что он больше не хотел даже видеть. Этот подарок вызывал в нём приступы тошноты, но он так и не посмел ни сжечь его, ни утопить в озере. Плотный дорогой шёлк всё ещё нёс на себе запах Ямы, и Сокджин верил, что это сможет помочь. Вдруг Владыка сжалится и позволит ему выпросить прощения. Списки он не мог поправить, там уже появились все необходимые записи. Чонгук натворил дел, а отдуваться придётся несчастному, до смерти уставшему жнецу.       Он поднялся и с готовностью накинул на себя накидку Ямы. Серебристые узоры морских волн на спине вспыхнули и заколыхались, когда прохладная ткань коснулась кожи, мгновенно нагревшись и оттянув тяжестью плечи. Сокджин проскулил от этого мерзкого ощущения чужого присутствия. Сунуть руки в рукава показалось труднее всего. Теперь он был как в ловушке. Шёлк доходил ему почти до колен, и в нём уже становилось жарко.       Быстро метнувшись к мечу, Сокджин подхватил его за ножны и, прижав к груди, выбежал из дома. Сырой туман заметал его следы, а тусклая луна освещала путь, казавшийся дорогой на казнь.