The sorrows of the Deity

——

      Сокджин ещё никогда сам не пытался встретиться с Ямой. Владыка и Судья мира мёртвых всегда сам находил его. Намджуну не нужны были двери, чтобы появляться там, где ему было нужно. Он сам был этим пространством, сам был своим миром и устанавливал собственные правила. Его дворец постоянно менялся, подстраиваясь под убранство миллионов храмов на земле, и только Яма мог знать верный путь во тьме сотен и тысяч коридоров. Весь остальной принадлежащий ему мир оставался прежним из века в век, даже тот домик, где жил Сокджин, уже принадлежал когда-то многим жнецам до него. И всё то время на этом месте ничего не менялось. Над озером извечно плыл туман, низшие духи копошились в камышах, а светлячки стайками роились над распускающимися бутонами лотоса.       Как выглядел дворец Ямы, Сокджин знал лишь со слов других. Эти обрывки чужих разговоров долетали до него время от времени, когда ему приходилось пересекаться с другими жнецами или с иными слугами загробного мира, имеющими доступ к Владыке. И все эти существа описывали дворец по-разному. Сокджин никогда бы не подумал, что ему придётся увидеть обиталище Ямы самому, и теперь он стоял у входа, оглядывая громадный дворец. Выполненный в неизменном корейском стиле, он очень сильно напоминал дворцы императоров времён раннего Корё, что говорило о ностальгии Намджуна по тем кровавым временам. Когда страна объединялась, Яма купался в крови.       Несмотря на свою мощь, дворец стоял посреди воды на сваях. Озеро колыхалось у самых стен, а вся его гладь была покрыта листьями и цветами священных красных лотосов. Их запах одурманивал, но Сокджин старался не терять самообладания. От громады дворца у него кружилась голова, но ему стоило сосредоточиться на будущем разговоре. Он прижимал меч к груди, и тот дрожал в его руках, нагреваясь от его кожи. Шикнув на него, Сокджин побежал вверх по лестнице.       За открытыми воротами его встретила пустая, покрытая каменными плитами площадь, по краям которой стояли статуи Хаечи. Они поворачивали головы в его сторону, когда Сокджин пробегал мимо. Он тяжело дышал, стараясь смотреть только вперёд, чтобы не столкнуться взглядом со сверкающими глазами львиноподобных существ. Они без сомнений нападут на него, если он будет вести себя подозрительно, и защитят своего господина. Сокджин слышал их каменные шаги и вибрацию дыхания за спиной. Он жмурился и ускорял бег, чтобы успеть скрыться за спасительными воротами главного здания, где его, несомненно, ожидало в разы более опасное существо, чем пара дюжин Хаечи.       Взбежав по резным ступенькам, Сокджин влетел в тронный зал. Его шумное дыхание разнеслось по пустому пространству, отталкиваясь от стен. Ямы здесь не было, и его трон пустовал. О присутствии Владыки извещал только тонкий аромат благовоний. Куда более сильный, чем от накидки, что тянула жнеца к земле. Сокджин двинулся на этот призыв, вдыхая знакомый запах. Его путь лежал через погружённые во тьму коридоры, освещённые лунным светом террасы, внутренние дворики с фонтанами и мостиками через пруды с карпами-альбиносами с красными выпуклыми глазами, которые через гладь воды казались Сокджину глазами мертвецов.       Его тошнило. Заполненный ароматами воздух мутил. Только что опустившаяся на дворец ночь принесла с собой холод, и Сокджин задрожал и поплотнее запахнул на себе накидку. Меч, прижатый к груди, теперь только холодил. В самом центре дворцового комплекса, в небольшом скромном храме на воде, горели огни. Факелы потрескивали в такт пению сверчков, пламя свечей колыхалось от ветерка, дым от благовоний поднимался к небесам и рассеивался в свете луны.       Яма сидел в позе сэйдза перед постаментом из тёмного дерева, окружённый свечами и золотом. На подмостках храма лежали неувядающие лепестки цветов. Сокджин прошёл по тонкому мостику к храму, ощущая голыми ступнями холод, исходящий от воды, и ступил на священные тёплые доски. Внутри храма ароматы благовоний казались невыносимыми. На постаменте перед Ямой было пусто. Владыка царства мёртвых не поклонялся никому, он только впитывал подношения, воскуриваемые людьми, и выслушивал их мольбы по умершим. Намджун сидел с закрытыми глазами, с прямой спиной, облачённый в чёрный матовый шёлк. Его спину украшал белоснежный журавль, раскинувший крылья среди бамбуковых листьев. Рубиновый глаз птицы словно наблюдал за Сокджином, и жнеца пробила дрожь. Тепло храма не помогало согреться.       Сокджин опустился на колени, наклонясь к тёплому дереву пола. Он положил меч перед собой и прикрыл глаза, прислушиваясь к собственному голосу, чтобы унять дрожь.       — Владыка.       Яма не ответил, но Сокджин услышал шорох шёлковой ткани. Он ощущал движение воздуха, чувствовал, что Намджун уже стоял перед ним.       — Владыка, я упустил душу. И готов понести наказание.       Сокджину противно было кланяться Яме, его тошнило от собственных слов, от лебезящего тона. И накидка Намджуна жгла ему плечи. Он словно пришёл, чтобы продаться, и не нашёл способа лучше, чем продемонстрировать себя в подарке, дарованном своим обольстителем. Владыка обязательно раскусит его план, если уже не раскусил. Сокджин знал, что выглядит жалко, но он не хотел, чтобы Чонгук был наказан. Токкеби запрещено было изменять своему предназначению. В отличие от жнецов, их превращали в пыль за самые мелкие проступки, потому что предметам, проклинаемым или восхваляемым людьми, не было числа, и сотни новых токкеби рождались на земле каждый день.       — Ты никого не упускал, — холодно отозвался Яма на неубедительное признание своего жнеца, и Сокджин услышал, как Владыка щёлкнул пальцами.       Стрёкот сверчков стих, и краем глаза Сокджин заметил, как подле него появились две пары ног, почти до пола прикрытые широкими шёлковыми одеждами. Сокджин не смел подниматься и мог только ощущать присутствие двух Хаечи — верных псов Намджуна. Они с рычанием растворились в воздухе, когда господин велел им отправиться в мир живых и найти сбежавшую душу, пока она не успела высосать силы у кого-нибудь из людей.       — Отдай мне его, он достаточно послужил, — потребовал Яма, но Сокджин не двинулся, покрепче стиснув пальцы на ножнах меча.       — Я знаю, что он докучает тебе, — добавил Намджун. — Неужели ты не хотел бы от него избавиться?       Меч у груди Сокджина зашипел и накалился.       — Какой строптивый предмет, — саркастичный тон Ямы выдавал улыбку на его лице.       Сокджину хотелось поскорей закончить с этим. Он готов был понести своё наказание, только бы не оставаться совсем одному. Чонгук был омерзительно гадким существом, но он оставался тем, с кем Сокджин время от времени мог поговорить. Когда Чонгук был сыт и доволен, он вёл себя вполне сносно. В такие моменты только его блестящие глаза выдавали в нём сверхъестественное создание, заточенное на то, чтобы питаться чужой энергией и кровью. Сокджин не знал ничего о его прежних владельцах, но токкеби был удивительно начитан и эрудирован. И он знал о Яме и о загробном мире гораздо больше, чем сам Сокджин.       — Владыка, как мне отплатить за свой проступок? — почти проскулил Сокджин, чувствуя, как собственное тело начинало дрожать в неудобной склонённой позе.       — Если бы ты был виновен в чём-то, я бы узнал об этом сразу, мой жнец, — пропел Намджун и заставил Сокджина посмотреть на него, потянув за подбородок.       Яма, хоть и присел перед Сокджином, всё равно казался ему настоящей громадой. Луна подсвечивала его сзади, пламя свечей колыхалось в чертах его лица, а хищные глаза смотрели с такой нежностью, что это казалось правдой. Сокджин сглотнул, понимая, что ему не стоило забывать дышать. Он был уже так давно мёртв, что всё меньше времени оставалось перед тем, как окончательно стать прахом. Намджун был для него лишь временным явлением, ему никогда не вернуться в тёплую уютную склянку на полке в Хранилище, никогда не стать снова человеком. Горькая слеза просилась наружу, но Сокджин подавил её, пристальнее вглядевшись Владыке в глаза.       — Тебе понравился мой подарок?       Яма издевался. Он поднялся на ноги, и его мягкий приглушённый смех заставил Сокджина содрогнуться. Внезапно стало холоднее, и жнец вспомнил, что оделся не слишком тепло. Широкие рукава накидки распластались по доскам, серебристые брызги морской пены сверкнули на ткани, когда свечи в храме погасли.       — Поднимись, — приказал Яма, и Сокджин тут же подчинился.       Он покачнулся, ожидая, пока из его ног уйдёт онемение, и поднял взгляд. Тёмные жнецы были слишком сильно похожи на живых. Их тела были лучше всего приспособлены для посещений мира людей, и Сокджин иногда всерьёз задумывался, а соответствовали ли их чувства людским эмоциям. Что если люди и вовсе не были столь же эмоциональными? И могло ли это быть очередной игрой Владыки, чтобы скрасить бесконечность времени?       — Не знаю, скольких сил тебе стоило надеть мой подарок, но ты смотришься отлично. Это лучшее японское хаори из моей коллекции. Тяжёлый качественный шёлк, серебряная нить и очень много любви. Больше, чем это хаори заслуживало. Знаешь, чем знаменит его создатель?       Сокджин покачал головой, крепко прижимая меч к груди. Он всё ещё боялся за судьбу Чонгука и усиленно соображал, с какой целью Намджун мог завести разговор о давно минувших днях.       — Свои лучшие произведения он жертвовал храмам, не позволяя знати восхититься своим искусством. "Шёлк, достойный только богов". Так гласил его девиз. Он выращивал лучших шелкопрядов, его ткани отличались исключительным качеством, а умер он в нищете и одиночестве на ступенях храма, куда прямо перед смертью принёс это хаори, что сейчас надето на тебе. Морские волны, практически настоящие, навечно застывшие в серебре. Море у него выходило лучше всего, хотя он никогда его не видел.       Сокджин молча стоял, застывая от ночной прохлады. Время и погода во владениях Ямы могли меняться каждую секунду, и к этому сложно было подготовиться. Он слышал, как с едва слышным треском замерзала гладь озера. Нежные бутоны лотоса покрылись тонкой корочкой льда. Факелы и свечи в храме уже не горели. Луна светила морозным светом, и на её фоне Яма казался властелином Вселенной, стоящий с высоко поднятой головой, облачённый в чёрное, со сверкающими глазами, в которых бушевал огонь. Огонь, который совсем не грел.       — Ты каждый день думаешь о том, что ты мог совершить, из-за чего попал сюда и стал жнецом. А я, вслед за тобой, наслаждаюсь твоими запретными мыслями, — голос Намджуна был холоден и колюч, как острые иглы льда. — Не обязательно совершать что-то ужасное, чтобы привлечь моё внимание. Иногда достаточно лишь вышивать на шёлке. И верить, что боги избавят тебя от возмездия.       Сокджин стиснул зубы. Божество злобно улыбалось. Лёд трещал, сковывая деревянные сваи храма. Ступнями жнец чувствовал подступающий к ногам холод, угрожающий вытянуть из него последние крупицы его души. Иногда Сокджин думал о том, что мог ещё что-то вспомнить. Однажды он остановится, озарение накроет его и он поймёт, кем он был. Другие жнецы никогда не говорили о своих прошлых жизнях и не проявляли желания об этом узнать. Они обсуждали лишь свою работу, нескончаемые списки имён и друг друга. И ни слова о собственном прошлом и пустых, покрывшихся пылью и погасших склянках, забытых на дальних полках Хранилища Душ.       — Ты замёрз?       Вопрос заставил Сокджина вынырнуть из потока мыслей и снова ощутить жгучий холод морозной ночи.       — Я мог бы согреть тебя, — Яма улыбнулся и протянул Сокджину руки в приглашающем жесте. — Если хочешь.       — Владыка слишком великодушен для простого жнеца.       Скрыть яд в своём голосе Сокджину не удалось, и Яма с восторгом отреагировал на это, в тот же миг оказавшись прямо перед ним.       — Брось этот мерзкий предмет!       Жар окутал Сокджина, и он понял, что только меч сдерживал Яму от дальнейшего наступления. Безмолвно дрожащий Чонгук был щитом, но цели подобной сдержанности Намджуна Сокджин не понимал. Он шагнул назад, ощущая обледеневшее дерево настила, и попятился к выходу из храма. Он не собирался выпускать меч из рук.       — Подумай над тем, почему ты так привязан к нему, — со смешком бросил Яма Сокджину вслед. — И почему он так ведёт себя.       Сокджин слышал его уже мельком, потому что бежал прочь от покрытого льдом озера. Ему поскорее хотелось оказаться в теплоте своего дома на заросшем камышом берегу, где было вечное лето и где Яма не смел появляться без особой причины.

——

      Оказавшись у себя, Сокджин сбросил тянущий к земле шёлк со своих плеч, намереваясь сжечь это дурно влияющее на него хаори, но побоялся. Вместо очага он бросил накидку на связку хвороста, а меч кинул на пол. Он не хотел больше прикасаться к нему сегодня, уставший от его поведения. Одевшись в лёгкую домашнюю одежду, Сокджин шагнул к очагу, размышляя о том, что ему делать дальше. Что Яма имел в виду, когда разговаривал с ним сегодня? Столько вопросов, а ответы сокрыты где-то глубоко в памяти, доступа к которой у Сокджина не было.       Огонь еле тлел, но Сокджин не мог подойти и подбросить дров. Чонгук стоял там и теребил в руках хаори с рисунком морских волн, и жнецу стало почти что жаль эту прекрасную ткань, на которой всё ещё оставался аромат благовоний. Чонгук пах по-другому. Металлом и кровью. И ненавистью, природы которой Сокджин не мог постичь. Был ли предел его ненасытности? Скольких он успел поглотить и кто был тем, кто дал этому начало? Как известно, токкеби порождались людьми, зачастую не очень праведными, и Чонгук был тому подтверждением. Огонь отражался в его багровых глазах, и казалось, что Чонгук был порождением самого пламени.       — Ты больше не наденешь это, — процедил токкеби сквозь зубы.       — Чонгук, нет!       Сокджин не успел. Гладко блеснув, шёлк накрыл пламя и вспыхнул. Жнец бросился к очагу, но его лишь обдало жаром. В доме запахло горящим сандаловым деревом, жжёными травами и смолой ладана.       — Тебе так важны его дары, Сокджин? — голос Чонгука отдавал металлом.       Он смотрел на Сокджина сверху таким голодным взглядом, что жнец чувствовал его кожей. От хаори остался только пепел, огонь снова облизывал одни лишь поленья. Прекрасного старинного предмета больше не существовало, и, казалось бы, Сокджину не о чем было беспокоиться. Теперь его не тяготил этот дар, теперь в его доме не было ничего, что принадлежало бы Владыке мира мёртвых. Но почему-то он резко почувствовал утрату. Словно плотный шёлк не просто сожгли, а вырвали у Сокджина с мясом. Словно он истекал кровью, лишённый части себя, которую уже не вернуть.       Чонгук открыто усмехался ему в лицо, когда Сокджин поднялся и встал прямо перед ним.       — Ты бы сам сжёг его, если бы хватило сил. Я только помог тебе с этим. Будет лучше, если в нашем доме не будет ничего, к чему бы он имел отношение. Его запах отдаёт гнилью.       Чонгук так и напрашивался на скандал, он издевался и травил Сокджина его же желаниями. Этот токкеби постоянно влезал ему в голову, мутил его мысли похуже, чем Яма, и вселял раздор.       — В чьём доме? В нашем? — наглость Чонгука злила его, и Сокджин, уставший от унизительного разговора с Намджуном, желал только того, чтобы в его маленьком мирке снова наступил покой.       Желание защитить и выгородить Чонгука теперь казалось абсурдным. Зачем он старался ради него? Для чего выслуживался перед Владыкой? И для чего он сейчас выслушивал эту неуместную сцену ревности, когда он не хотел иметь ничего общего ни с Чонгуком, ни с Ямой? Эти двое скрывали от него столько всего, что этих вещей хватило бы, чтобы заполнить ими весь мир. И Сокджину надоело быть для них полем для игры. С него было довольно.       — Ты всегда мечтал о таком доме. Вдали ото всех. Тихий и скрытый от посторонних глаз. И ты взял бы меня с собой, если бы мог. Ты всегда так говорил.       — Этого не было, Чонгук, и прекрати говорить такие странные вещи, когда я жду от тебя вовсе не этого!       Сокджин чувствовал, как дрожит всем телом. Кровь шумела в ушах, сердце колотилось, и ему становилось неуютно, хотелось спрятаться куда-нибудь, только бы не слышать того, что говорил Чонгук. Сокджин никогда не делился с ним своими мечтами. Тем более, он не мог ни о чём мечтать. После смерти мысли о будущем были под запретом.       — И чего же ты ожидаешь? — Чонгук схватил Сокджина за плечи, чтобы удержать подле себя. — Я так долго ждал этого, столько лет копил силы, чтобы съесть тебя, а ты сбежал от меня на иную сторону. И даже здесь, где я не могу поглотить и крупицы тебя, ты лишаешь меня всего! Чем он лучше, а? Скажи мне, жнец, чем он лучше?!       — Я не понимаю ни слова из того, о чём ты говоришь! — Сокджин вырвался и отскочил на пару шагов, чтобы попытаться сбежать, но Чонгук преградил ему путь, наступая и оттесняя его вглубь дома — подальше от спасительного выхода.       Чувствовал ли Намджун его страх и безысходность? Сокджин не знал, и ещё больше его пугало то, что он думал в такой сложный момент именно о Яме.       — Ты бы понял, если бы захотел, — рычал Чонгук. — Ты не пустая оболочка, в тебе всё ещё много от тебя прежнего, но ты не видишь и дальше своего носа, играя роль, которую он навязал тебе.       — Как ты можешь говорить такое? Он и твой Владыка тоже.       — Не он создал меня и не ему решать, как мне себя вести. И только ты виноват в том, что я...       Сокджин не стал дослушивать. Его пугал этот разговор, он был истощён и чувствовал, что больше не вынесет мучения. Он никогда не применял эту свою способность, но она пригодилась как никогда. Ещё шипящий меч тяжестью осел в его руках. Он дрожал и норовил обратиться обратно, и Сокджин не стал медлить. Он выбежал из дома, преодолел несколько метров деревянного настила подмостков и закинул меч в озеро так далеко, как только смог. Плеск воды распугал рыбу и мелких духов. Они закопошились в прибрежных травах и заворчали, сетуя на нарушение покоя. Даже ветерок стих, погрузив озеро в тишину. Вода была гладкой, как стекло, и отражала холодный свет луны.       Облегчения Сокджин не почувствовал, но он хотя бы остался в тишине и одиночестве. Он вернулся в дом и забился под одеяло, надеясь побыстрее заснуть.

——

      Только что проснувшиеся и собирающиеся успокаиваться духи зашуршали в траве с новой силой, ища куда бы спрятаться, когда мимо них вдоль берега озера медленно прошёл их Владыка. Намджун ступал осторожно, неспеша. Шлейф шёлка тянулся за ним, длинные рукава притягивали к себе опавшие с деревьев листья, высохшие травинки и перья лесных птиц.       Свернув в сторону озера, он пересёк кромку воды. Найти меч в мягком иле ему не составило труда. Тот совсем застыл на холодном дне и только слегка подрагивал, успокоенный поступком своего владельца.       — Ты наконец добился своего, токкеби, — шепнул Намджун мечу, когда вышел с ним на берег. — Он терпел тебя слишком долго.       Вода стекала с шёлкового одеяния и впитывалась в землю, и, когда Яма подошёл ближе к дому, он был уже совершенно сухим. Он уселся на тёплых досках настила и положил меч на колени. Пальцы нежно касались мягкой кожи ножен, поглаживали и дразнили заключённого в самом себе Чонгука. Намджуну нравилось ощущать его сопротивление, но он не хотел быть жестоким, поэтому выпустил меч из рук.       С его молчаливого позволения Чонгук вернулся в форму, которую больше всего предпочитал. Он присел рядом с Ямой и молча уставился на гладь озера.       — Зачем ты мучаешь его прошлым?       — А зачем ты лишил его способности помнить? Он ведь даже не жнец.       — Разве? — Намджун, казалось, усмехался. — Я бы так не сказал.       Чонгук не знал, что ответить, понимая, что никак не может повлиять на истину. Чем бы ни закончилась история, они все были замешаны в этом.

——

      Сокджин не спал, когда вернулся Чонгук. Он слышал, как токкеби практически бесшумно зашёл в дом, прошёл до его постели и остановился около неё. Тогда тишина стала по-настоящему гнетущей. Сокджину казалось, что Чонгук сверлил его безумно жадным взглядом и истекал слюной. О чём он думал, было непонятно, но кто достал его из озера, жнец знал без объяснений. Аромат Намджуна был слабее запаха озёрного ила и воды, но Сокджин никогда не перепутал бы его ни с каким другим. Он въедался в ткани и волосы, на многие дни поселялся на коже и терзал своим присутствием, сводя с ума сладостью благовоний. Яма пах смертью настолько же, насколько пах жизнью. Жнецу, которому не позволено было вернуться с иной стороны, это вселяло только невыносимый ужас. И даже несмотря на это, Сокджин понимал, что не смог бы без него обходиться.       Когда Чонгук лёг к нему и обнял, Сокджин уже затерялся в своих мыслях о Владыке, и чужое ароматное тепло навеяло ему красочные сны, в которых ему виделись прошедшие эпохи, о которых он ничего не мог знать.

——

      Его дни тянулись в привычном ключе, и даже Намджун не показывался ему на глаза. Сокджин продолжал выполнять свою работу, забирая умерших из мира живых, где им уже не было места, и перемещал их в царство мёртвых. Работа не приносила ни покоя, ни хоть сколько-нибудь заметного удовлетворения. Он уставал и не понимал, как справляются остальные.       Сокджин тёмной поникшей тенью просочился в помещение Архива и на этот раз остался практически незамеченным. Остальные жнецы и хранители свитков привыкли видеть его сильным, уверенным в себе и с поднятой головой. Сегодня он не оправдал их привычных ожиданий. Он был одет в тёмную накидку Ямы, потому что больше не мог носить ничего иного. Напрасно Чонгук пытался сжечь её. Сокджин нашёл её среди своих вещей на следующее же утро. Ничто не могло пойти наперекор желаниям Владыки. Какая злая ирония.       Тяжёлый шёлк тянул Сокджина к земле, но так ему проще было думать, что он чего-то стоит, что его не сдует ветром и не разбросает по загробному миру. Пока он мог держаться на ногах, он существовал. И такой подавленный, укрытый серебром морских волн, он оказался в Архиве. Он достал из рукава свитки и сгрудил их на стол хранителя. Вздохнул в ожидании. Хранитель медленно сверял списки, и Сокджин думал, что свалится без сил прямо перед его столом.       Но ожидание оказалось недолгим. Хранитель мрачно кивнул ему, и Сокджин отошёл от его стола, намереваясь направиться на выход, но задержался у одного из проходов между стеллажами. Два других жнеца шептались в тенях. Они обсуждали его. Сокджин сразу понял это. Он зашёл в соседний проход и прислонился к полке со свитками. Запах пыли и свечного воска тут же забился ему в нос, но он сосредоточился только на разговоре.       — Он не один из нас. Я нутром это чую. И вся его сущность прямо кричит о том, что он не должен здесь быть, — прошипел первый.       — Звучит так, словно ты сомневаешься в выборе нашего Владыки. Не нам судить, кого он берёт на эту работу, — отозвался другой.       — Каждый должен быть на своём месте! Или я тоже, к примеру, могу стать кем угодно? И не важно, что я совершил при жизни?       — Ты всё равно не знаешь, что совершил, так какая разница, кем быть? Мы не знаем, кто он.       — Но ты не будешь спорить с тем, что Сокджин — совсем иной случай, — парировал первый жнец. — И ведёт себя так, словно его прошлое не скрыто, а его будущее не стёрто. Он даже пахнет не так, как мы.       Второй жнец промычал что-то, соглашаясь, и выдал:       — Ты прав. Было бы лучше, если бы он перестал появляться среди нас.       — Духи-хранители из Хранилища Душ поговаривают, что у него всё ещё есть там собственное место.       Сокджин вздрогнул и схватился за полку, чтобы не упасть.       — Не шутишь? Ни у одного жнеца его нет!       Сокджин не стал слушать ответ. Он бросился прочь из Архива. Он должен сам убедиться! Увидеть собственными глазами! Коридоры, пустынные залы и сотни каменных ступеней лестниц пролетели мимо, пока Сокджин добирался до Хранилища Душ. Жнецам бывать там было без надобности, но вход никто и никогда не охранял, поэтому он без препятствий спустился по видавшей виды лестнице и остановился перед сотнями стеллажей, на старинных полках которых стояли заветные склянки.       Сокджин закрыл глаза и попытался настроиться на поиски. Поддавшись воле сердца, он вдруг почувствовал, что его тянуло куда-то вглубь Хранилища. Где-то там в темноте что-то манило его, и он двинулся на зов. Проходя мимо полок, он заглядывался на чужие склянки и с замиранием сердца думал о том, сколько кругов жизни прошли эти души, что мирно спали за стеклом и ждали своего часа. Сокджин знал, что Яма бывал здесь очень часто и наверняка брал в ладони эти хрупкие души, согревал их своим дыханием, а затем отправлял в мир людей.       Зов усиливался, и Сокджин без проблем ориентировался в пространстве. Когда ощущение стало невыносимым, сердце жнеца забилось в страхе. Чего ему было бояться? Того, что он не такой как все? Но ведь он знал это с самого начала...       Знал, но не хотел признавать.       Итог его поисков оказался ужасен. Сокджин взвыл в отчаянии, и мелкие духи разбежались по тёмным углам и попрятались между полками. То место, к которому его тянуло, действительно ощущалось как дом. Дом. Настоящий дом, где хотелось бы отдохнуть и забыть о тревогах. Его место на полке покрывала высушенная трава, скрученные лепестки камелии и несколько белых пушистых пёрышек. Но в углублении меж сухих стебельков не было того, что он искал. Его склянки не было, и Сокджин прекрасно знал, кто мог её забрать.