The sorrows of the Deity

——

      Яма был у себя в покоях, когда Сокджин ворвался туда. Владыка восседал на своём троне и читал свиток, другой конец которого терялся где-то у подножия кресла. Горы других свитков, писем и подношений окружали Владыку, и у него явно было много работы. Он курил длинную тонкую трубку, и под потолком собралось сизое облако дыма, но запаха табака не чувствовалось, и Сокджин слышал только ароматы благовоний. Резких, сладких, приправленных ладаном. Всех, что были в мире. Люди не жалели денег и сил, чтобы делать подношения храмам, просили и умоляли о лучшей доле, но жизни свои менять не спешили. Сокджин чуть не закашлялся, когда ему пришлось глубоко вдохнуть эту приторную смесь чьих-то надежд, прошений и клятв.       Он не произнёс ни слова, не попросил позволения и даже не поприветствовал Яму, и тот только лукаво наблюдал за тем, как жнец в бешенстве подходил ближе, как распинывал свитки, и как горел его взгляд. Сокджин был очень зол. Он не ожидал, что злые сплетни окажутся правдой. И Намджун ничего не отрицал, он с удовольствием затянулся и выдохнул ароматный дым Сокджину в лицо. Любой жнец тут же потерял бы всю уверенность от этой магии, но дешёвые трюки на Сокджина больше не действовали.       — Отдай её мне! — потребовал он, протянув к Яме руку.       Владыка не ответил, встал с трона и склонился к самому лицу жнеца:       — Не понимаю, о чём ты.       — Я знаю, что она у тебя!              Сокджин не хотел играть в словесные игры и даже не пытался соблюдать приличия. Довольно с него лжи и фальши. Если он не жнец, то кто же он и что от него хочет этот грубый и циничный Бог загробного царства?       — Ты был в Хранилище? И даже поискал там что-то?       — Давно нужно было сделать это!       — Значит, ты почувствовал своё место? — губы Намджуна тронула такая жестокая усмешка, что Сокджин невольно отпрянул. — Что ж, я мог бы отдать тебе твою склянку, но это против правил, и готов ли ты взять за это ответственность? Ничего не даётся просто так. Даже после смерти.       — И чего ты хочешь взамен?       Улыбнувшись чуть мягче, Владыка закусил мундштук трубки и затянулся. Пока Сокджин ждал его ответа, ему пришлось лицезреть, как Яма наслаждался его нетерпением. Злые глаза рассматривали его, дым копился под потолком и продолжал душить и истязать сладостью.       — Тебя, конечно же, — Намджун оскалился и облизнулся.       Сокджин в ужасе отскочил от трона, испугавшись, что Яма схватит его прямо сейчас и возьмёт свою плату. Сколько раз они говорили об этом? Сколько раз Сокджин искусно избегал неизбежного? И каждый такой раз Владыка игрался с ним и не доводил свои угрозы до конца, испытывая и искушая.       — Пойми, мой милый жнец, я всегда получаю то, чем хочу обладать. Рано или поздно. И награда достойная, не так ли?       Сокджин не знал, что ответить. Он очень хотел получить свою склянку и сжать её в пальцах. Почувствовать её тепло, не сравнимое ни с каким другим. Разве что с теплом материнского чрева.       Яма двинулся к нему, шагнув по каменной ступени вниз, и морские волны на накидке Сокджина ярко вспыхнули. И тут же токкеби вырвался на свободу, загородив его своим телом. Яма остановился, усмехнулся и снова поднёс длинную тонкую трубку к губам.       — Достаточно! — крикнул Чонгук. — Ты пугаешь его!       Намджун засмеялся:       — Я пугаю его? В этом мне с тобой не тягаться, токкеби.       Сокджин сжался от ядовитости тона Ямы. О чём они говорили? В чём состояло их противостояние? Он так устал. Он потратил все силы на то, чтобы добраться сюда, и на злость, что закипела в нём после того, как он не нашёл своей склянки в Хранилище. Она была где-то здесь. Возможно, под тёплым бордовым шёлком накидки, покрывающей плечи Намджуна. Владыка был красив, как и всегда, и абсолютно не боялся чужого гнева. Он мог бы уничтожить их обоих, Сокджина и Чонгука, одним щелчком пальцев.       Пререкания токкеби и Владыки мира мёртвых не вносили ясности, запутав несчастного жнеца ещё сильнее, чем прежде, и он не мог больше этого выносить. Слишком многое стояло на кону.       — Прекратите! — крикнул он из-за спины разъярённого Чонгука. — Замолчите оба!       Чонгук обернулся на него и замер, на лице его появилось выражение крайнего недоумения. Владыка же даже не удивился, улыбнулся ласково и как будто с пониманием. Ждал ли Яма такой реакции? Кто знает, может быть, всё двигалось согласно его изощрённой и просчитанной до мелочей игре...       Сокджин ненавидел это.       — Я до смерти устал от всего этого! Я не могу найти себе места с самого момента, как открыл глаза в этом мире. И все только и делают, что лгут мне! Жнецам не должны сниться сны! А мне снятся! Жнецам не прислуживают токкеби. А мне — да! И жнецам не положено будущее, у них нет места в Хранилище Душ. Их жизнь окончена, потому что они совершили нечно ужасное, и теперь вынуждены расплачиваться за свой проступок. А что такого совершил я, что мне приходится терпеть вас обоих? Что я сделал?!       Сокджин смотрел на Яму с надеждой. Он так вымотался, что не мог больше играть в эти игры. Теперь не было никакого пути обратно. Или он вызнает правду, или потребует у Владыки вечного забвения. Только бы больше не открывать глаза по утрам, не переправлять души на иную сторону и больше не думать о том, кто он на самом деле.       — Ты правда хочешь знать правду? — задав вопрос Сокджину, Яма предупреждающим жестом прервал Чонгука, открывшего было рот, чтобы возразить. — Это может быть больно.       — Не больнее здешнего существования.       — Будь по-твоему, — Яма подошёл ближе. — Я милосерден и я дарую тебе твои воспоминания.       Намджун щёлкнул пальцами, и тронный зал вдруг обратился в дым. Сокджин потерял опору под ногами и ухнул вниз. Ветер засвистел в его ушах, и всё вокруг заполонила тьма. Перед тем как отключиться он ещё успел подумать о том, что, может быть, вместо истины Владыка всё-таки даровал ему забвение.

——

      Над полем боя кружили тучи галдящего воронья. В застоявшемся воздухе чувствовался удушающий запах гниения и горящих костров. Сокджин медленно ступал меж мёртвых тел, уже не надеясь на то, что кто-то из них ещё мог дышать. Его доспехи были чисты и поскрипывали кожей. Его отряд не успел к битве, и война окончилась ещё до того, как они достигли места назначения. Теперь настала очередь чиновников и приближённых императора вершить мир, и Сокджину не оставалось ничего иного, кроме как рыскать по полю боя и впитывать ужасы войны.       Вместо того чтобы рыскать во владениях смерти, он мог вернуться домой в тот же день, сменить доспехи на кат, панчжи и закутаться в турумаги. И больше никогда не слышать о войне. Он уже должен был заступить на государственную службу, ведь успешно и с отличием сдал экзамен. Его ждала размеренная успешная жизнь, но почему-то он всё ещё медлил с отъездом. Он не мог перестать искать что-то среди мёртвых тел, и никак не мог понять что именно.       Смрад стоял ужасный, и Сокджин уже почти решился повернуть назад к лагерю, вскочить в седло и вернуться в родной город, как что-то блеснуло в примятой траве. Сокджин подошёл ближе и нагнулся. У изуродованного и окровавленного тела лежал меч, наполовину скрытый ножнами. Блестящий металлический клинок блеснул под солнцем. На лезвии не было ни капли крови. Это показалось Сокджину странным, ведь мертвец не мог успеть стереть кровь.       Подумав и решив, что это уже не имело никакого значения — ни для него, ни для безымянного мертвеца, — Сокджин поднял меч с травы и двинулся к лагерю. По периметру уже выставляли охрану, а посередине разводили костры и готовили ужин. Эфес меча приятно грел руку, и Сокджину почудилось, будто бы меч был с ним всегда, таким идеальным он казался, и никакой другой уже не хотелось использовать.       Сокджин взял находку с собой в Ханьян. Он поставил меч на подставку в своей комнате и наблюдал за ним, пока занимался каллиграфией и разбирался с документами. Меч молча и неподвижно занимал своё место, но от него неизменно веяло какой-то загадкой, так что Сокджин порой не мог перестать смотреть на него, думая, что тот вот-вот явит ему свою истинную натуру. Как бы глупо это ни выглядело, Сокджин не переставал думать о такой возможности, ведь в мире было столько тайн и чудес, что и не сосчитать. И только бы хватило жизни, чтобы увидеть хоть какие-то чудеса...       Иногда Сокджин брал меч с собой на прогулки, особенно, когда наведывался к реке. С оружием он выглядел солиднее, да и положение обязывало. Хоть он и занимался государственной службой, однако же происходил из рода потомственных воинов. Его прадед служил под началом генерала Ли Сон Ге, когда тот низложил династию Корё и впоследствии стал королём Тхэджо — первым в династии Чосон. Прадед был горд своим участием, хоть это и не принесло их роду больше богатства и славы.       В тот вечер повеяло прохладой, и Сокджин облачился в свой лучший ханбок с турумаги цвета красного лотоса и вышел прогуляться к реке Ханган, чтобы очистить мысли и подумать о будущем. Государственная служба оказалась не тем, на что он по первости рассчитывал, и не приносила ожидаемой удовлетворённости жизнью. Чего-то явно не хватало, чтобы чувствовать себя счастливым. Отец намекал на женитьбу, мать пеклась о его здоровье, думая, что у сына есть проблемы, а Сокджин не видел в семейной жизни ничего, что могло бы заинтересовать его. Возраст и положение его обязывали, но он просто... не мог. Родители же и слушать не хотели его оправданий.       Он медленно шёл вдоль берега, изредка отвешивая сдержанные поклоны знакомым, которые встречались ему по пути. Бумажные фонарики освещали путь, а их свет поблёскивал в лёгкой ряби на поверхности тёмной воды. Чудесный вечер пах летом, прогулка расслабляла, и Сокджин на мгновение прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться на моменте и запечатлеть его в памяти. Ему казалось, что, даже несмотря на непростые мысли о будущем, этот вечер запомнится ему надолго. Из таких моментов и состояла жизнь. А что ещё ему было нужно? Просто жить. От одного прекрасного момента к другому. Жизнь — это ведь всего лишь череда мгновений.       Путь, устланный лепестками увядающих цветов.       Когда, спустя пару секунд, он снова открыл глаза, свет фонариков на миг ослепил его. А затем он увидел его. Незнакомый ему господин медленно шёл по дорожке навстречу ему и был облачён в дорогой на вид чёрный ханбок. Даже длинные нефритовые бусы катккын выдавали его безупречное происхождение и образование. Господин был высок ростом и статен, отчего Сокджин даже посторонился с его пути, чтобы не показаться неучтивым. Он хоть и был благородных кровей, но не обладал возможностью обеспечить себя одеждой подобного качества, и нефрита в его доме не водилось со времён его прадеда.       Сокджин почтительно кивнул в знак приветствия, и незнакомый господин ответил ему тем же. Глаза господина с красивым драконьим разрезом на миг сверкнули в свете фонарей, и Сокджин увидел его лёгкую улыбку. Его будто обдало теплом, и жизнь вдруг обрела смысл. Ещё никогда он не видел таких мужчин в своей жизни и даже не думал, что может испытывать что-то похожее на симпатию и интерес к представителям своего пола. Он тут же с болью в сердце пожалел, что не знаком с этим красивым господином, ведь в сословии янбан равны были далеко не все. Сокджину ещё нужно было заслужить себе признание и достаток.       Сокджин уже успел расстроиться и хотел сделать шаг, чтобы направиться дальше по берегу реки, но незнакомец не стал продолжать свой путь и обратился к нему, заставив юное сердце дрогнуть:       — Лунный свет сегодня восхитительно прекрасен, не правда ли?       — Возможно, — Сокджин улыбнулся господину. — Однако где же Вы увидели луну? Сегодня облачно. Я наблюдал только свет фонариков на водной глади.       Незнакомец усмехнулся.       — Она прямо у Вас над головой.       Сокджин поднял голову и всмотрелся в просвет между ветвями деревьев. Луна действительно светила, выглянув из-за туч. Удивительно, как он мог не заметить?       — Видите? — незнакомец улыбался. — Это не так уж и сложно.       — Что Вы имеете в виду?       — Получить желаемое, — он шагнул к Сокджину. — Раз уж мы столкнулись в такой замечательный вечер, то могли бы завести знакомство. Моё имя Ким Намджун, а Ваше?       — Ким Сокджин, — Сокджин представился в ответ и не мог перестать смотреть на господина перед собой. Ким Намджун был ещё красивее вблизи, и в нём чувствовалась какая-то немыслимо огромная энергия, так что Сокджин ощущал себя героем какой-нибудь сказочной истории из постановки бродячего театра. — Я не помню, чтобы слышал о Вас.       — Мы не из одного клана. И я не живу в Ханьяне постоянно, этот город для меня, пожалуй, слишком люден, а оттого ещё более наводит на мысли об одиночестве, — Намджун указал жестом вдоль берега реки. — Предлагаю прогуляться вместе, если Вы не против. Вы выглядите так, словно только недавно заступили на службу и решили дать голове отдохнуть.       — Верно. Вы не спешите? Вы ведь шли в другую сторону.              — Отнюдь. Время — понятие слишком преувеличенное. Что есть время, когда у тебя в запасе целая вечность? Да и кто знает, может быть, я ждал именно Вас всю свою жизнь.       От загадочной улыбки Ким Намджуна сердце Сокджина сперва замерло, а затем забилось чуть быстрее. Что имел в виду этот статный господин? И почему он заговорил о вечности? Сокджину были неведомы его мысли, но он был рад предложению прогуляться вместе.       Так их знакомство быстро переросло в дружбу. Они часто проводили вместе время, обсуждали государственные дела, литературу и разговаривали об устройстве общества. Намджун был образован, начитан и обладал настолько острым умом, что иногда Сокджин едва понимал его. И тогда они проводили долгие вечера в дискуссиях, спорах и, в конце концов, приходили к соглашению.       Однажды, когда они засиделись за полночь в доме Сокджина, разговаривая и выпивая, произошло то, что раскрыло Сокджину его настоящее влечение. От огня в очаге было душновато, выпивка и закуски грели нутро, а приятный разговор ласкал слух, так что реальность происходящего постепенно ускользала от Сокджина, прячась в тенях и всполохах огня.       — Я хотел спросить Вас, — Намджун глянул на Сокджина слегка исподлобья, что в свете очага и ламп показалось тому чем-то потусторонним, словно Намджун был вовсе не из мира людей. — Отчего Вы не надевали больше тот турумаги, что был на Вас в день нашей первой встречи? Вы знаете, какое значение имеет его цвет?       — Красный лотос? Никогда не видел красных лотосов своими глазами, но говорят, что они прекрасны, — Сокджин мечтательно улыбнулся. — Это мой лучший наряд, и обычно я прячу его от чужих глаз.       — Напрасно. Красный лотос — это цветок богов, символ чистоты и первозданности природы. Символ сердца и страсти. Это цветок моего рода, и, увидев Вас впервые, я был поражён тем, насколько Вам идёт этот цвет. Но Ваша душа — совсем иной случай. Вашей душе подошёл был шёлк цвета нежных лепестков голубого лотоса — символа чистоты и мудрости.       — Значит, цвет страсти мне не сильно к лицу? Не раскрывает моей сути?       Намджун усмехнулся:       — Напротив, я считаю, что Вы способны на многое.       Сокджин стиснул зубы. Если бы он сказал ещё что-то не слишком обдуманное, то пришлось бы брать за это ответственность. Как неосторожно с его стороны было зацепиться за одно единственное слово, которое выдавало его. Страсть. Неужели он так низко пал? Но Намджун так притягивал его и уже не был для него просто другом. Магнетизм этого мужчины значил слишком многое. Все барьеры Сокджина давно пали, и он был покорён. Если бы только они могли быть вместе и дальше, изучали бы друг друга, стали бы ещё ближе. Не могли бы существовать друг без друга.       — Я давно размышляю над тем, что мы могли бы отбросить формальности, — произнёс Намджун, словно прочитав его мысли о близости. — Эти рамки только мешают, Вы так не думаете?       Сокджин с жаром кивнул и тут же покраснел, осознав, как быстро он отреагировал.       — Ну и славно, — Намджун улыбался. — И не нужно смущаться. Тебе идёт искренность.       — Но ведь порядок гласит...       — Долой порядок! Кому от этого станет лучше? Если бы я хотел соблюдать законы общества, то прошёл бы мимо тебя в тот вечер. Ты, должно быть, не задумывался, но подобные встречи бывают только раз в жизни. Жизненный путь предопределён, и такое стечение обстоятельств неизбежно. Мне оставалось только ждать. Сколько вечеров я провёл на берегу Ханган, что и не счесть.       — И всё ради того, чтобы встретить меня? — Сокджин казался себе до бесстыдства смелым, но таким счастливым, что смотрел на Намджуна как на божество и не замечал отблесков грусти и тоски в его глазах.       — Ради тебя я прождал бы ещё целую вечность.       Чем это было, если не признанием? Сокджин задохнулся от счастья. Он подался вперёд и оказался в жарких объятиях Намджуна. Этот мужчина ждал его! И как он мог не понять сразу? Их губы соприкоснулись, и вино окончательно ударило Сокджину в голову.       Никогда до этого момента он не знал такой любви, нежности и осторожности, с которой обращался с ним Намджун. Как оказалось, он был весьма образован и по этой части, и Сокджину оставалось только наслаждаться своими ощущениями. То, как им владели, сводило с ума, стирало напрочь все его мысли, и он мог думать только о своей любви и о жаре, наполняющем тело.       — Как давно я хотел прикоснуться к тебе, — шептал ему Намджун. — Ты лучшее создание во всех существующих мирах.       И Сокджин верил, отвечая на похвалу стонами удовольствия. Если он был таким прекрасным творением, то кем был Намджун? Воплощённым богом? Его энергия бушевала в комнате, глаза горели страстью и нечеловеческой силой, а его сладкие речи были подобны божественной песне, льющейся прямо Сокджину в уши.       И ничего иного Сокджину больше не было нужно. Он обрёл то, что было предначертано ему судьбой.       Погрязнув в своих ощущениях от испытанного, он даже не заметил как заснул, обмякнув в чужих руках.       Намджун осторожно отнёс его в спальню и потушил лампу. Когда огонь погас, в комнату просочились лунные лучи. Намджуну света хватило бы и без них — он без препятствий видел в темноте, но свет луны делал всё, на что попадал, мягче и сказочнее. Несмотря на это, в сердце Намджуна скопилась боль. Он смотрел на лицо Сокджина, пока тот спал, и думал о времени, которое проводил без него. Что есть вечность для такого, как он? И как сделать так, чтобы и для Сокджина его существование стало бесконечностью? Он был так красив во время сна и казался совершенством, созданным руками богов. Счастье Намджуна, сокрытое в одной единственной душе.       За спиной раздалось дребезжание, и он обернулся, сверкнув глазами в темноте. Он напрягся, как зверь, готовящийся к защите, хотя уже давно знал, кто прячется у Сокджина в доме. Меч, стоящий на подставке на резном комоде, украшенном перламутром, дрожал и шипел. Из ножен просачивался свет и красноватый дым. Постепенно дым заполнил почти всю комнату, а когда рассеялся, Намджун смог лицезреть существо, до этого прикидывающееся мечом.       — А я всё думал, когда же твоё терпение закончится, — произнёс он, поднялся на ноги и встал так, чтобы его новый собеседник не посмел даже попытаться притронуться к Сокджину. — Ты ведь голоден, не так ли, токкеби?       — Кто ты? — прошипело существо.       — Несколько неожиданный вопрос. Ты появился во время войны, когда пресытился кровью и теперь жаждешь большего. Скольких людей твой хозяин отправил на тот свет, а? И чью же коллекцию он так заботливо пополнял? Пораскинь-ка мозгами.       Токкеби сверкнул взглядом и оскалился. Ладони сжались в кулаки.       — Яма!       Токкеби, рождённый в напившемся крови мече, казался Намджуну весьма забавным созданием, но его беспокоило будущее Сокджина. Если он сам нашёл этот меч, то отнимать его было нельзя. Даже сам Владыка мира мертвых, сам Яма, не мог влиять на столь запутанные повороты людских судеб. Сокджин не мог принадлежать ему полностью.       — Веди себя прилично, ненасытный предмет, ибо я буду следить за тобой.       — И откуда же я должен получать энергию для жизни, Владыка? Ведь я и так слишком долго терпел лишения.       — Этот человек под моей защитой, поэтому тебе придётся поискать себе пропитание на стороне. И если ты поглотишь хоть каплю его крови, я немедленно избавлю тебя от всяких притязаний на существование.       Токкеби напрягся, но не показался Намджуну напуганным. Гадкий предмет, но так необходимый этому миру. Он навсегда связан с Сокджином и ещё должен сыграть свою роль, даже если Намджуну этого не хотелось. Он ждал вечность и мог бы подождать ещё, но получив желаемое, так сложно было не стать собственником. Ему принадлежало многое, но то единственное, что было предназначено ему по-настоящему, он боялся потерять. Крошечная душа, когда-то находившаяся в склянке в его Хранилище Душ, стала той самой. Тем редким даром, на который божество могло надеяться только раз за всю свою бесконечную жизнь.       И всё же он был таким, каким был создан когда-то при зарождении мира. Он давно уже устал от всего, истосковался настолько, что всё стало ненавистно. Его работа не приносила ему удовлетворения, а интриги в стане других богов опостылели. И оставалось только играть в собственные игры, запутанные и жестокие, из которых никто не выходил по-настоящему живым. Владыке требовались всё новые и новые поводы для поддержания собственной жизни, и даже теперь, когда для него загорелся шанс на счастье, он вынужден был сам же погасить его свет.       — Присматривай за ним, — приказал он токкеби. — Ты мне ещё пригодишься.       Яма растворился в ночи, и токкеби взглянул на спящего Сокджина. Новый хозяин был ласковее прежнего, часто брал его с собой и заботливо держал в своей спальне. Но не было для токкеби ничего сильнее голода, и даже запрет Владыки не страшил так, как страх превратиться в пыль и раствориться в вечности. Он мог бы поглотить Сокджина целиком, сожрать его, как злой дух, и стать сильнее. Но то был бы лишь миг, а затем голод снова возобладал бы над мыслями. И поэтому токкеби сдерживался. Лучше лакомиться понемногу, чтобы растянуть удовольствие. Его собственные стремления были ему абсолютно ясны, но он не понимал, отчего Яме был так дорог этот человек. Это было непросто заметить, но для токкеби их связь проглядывалась даже на энергетическом уровне. Незримые красные нити опоясывали их обоих и были прочнее всего на свете.       Когда Сокджин проснулся, Намджуна рядом с ним не было. Видимо, он ушёл сразу же, как Сокджин заснул. Но что если он совершил ошибку, открыв своё сердце? С приходом утра содеянное не казалось таким уж правильным, но осознание испытанного счастья всё равно грело сердце. Сокджин улыбнулся и вдруг осознал, что в комнате всё же был кто-то ещё помимо него. Он обернулся и почти вскрикнул, но голос подвёл его.       На перламутровом комоде вместо подставки с его новым мечом, положив ногу на ногу, сидел незнакомый ему человек. Его длинные волосы, собранные на затылке в хвост, спускались почти до ступней, одет он был в костюм простолюдина из неокрашенного хлопка, и Сокджин на мгновение решил было, что это какой-то слуга дерзнул заявиться в покои господина и потревожить его сон, но отринул это предположение. Слишком не от мира сего казалось это существо.       — Кто ты такой? — грозно спросил Сокджин. — Что ты делаешь в моей комнате?       — А я думал, ты узнаешь меня, ведь ты сам принёс меня в дом. У тебя хорошо, и ты можешь дать мне имя, если захочешь.       Сокджин ничего не понимал. Кого он принёс в дом? С войны он забрал лишь приглянувшийся меч. Меч, напитанный кровью. Он прищурился и всмотрелся в незнакомца. Глаза существа сверкнули в ответ. Это точно не человек, решил Сокджин.       — К-кто ты? — теперь уже со страхом повторил он свой прежний вопрос.       — Понял, значит, кого принёс к себе в дом?       Сокджин понял, но не хотел верить. Он слышал о токкеби — о мистических существах, обитающих в предметах. И теперь, взяв себе этот меч, он сам стал хозяином одного из них.       — Я не принесу тебе хлопот, — улыбался токкеби. — Только дай мне имя. Моё прежнее сильно надоело, и я не хочу быть связанным со своим прошлым.       — Чонгук, — ответил Сокджин без лишних раздумий.       — Так звали кого-то, кто был дорог тебе?       — Твоё любопытство неуместно, токкеби.       Чонгук хмыкнул и спрыгнул с комода:       — Думаю, мы найдём общий язык.

——

      Сокджин открыл глаза, шумно вдохнув дымный воздух. Яма всё ещё стоял перед ним, и взгляд его был полон грусти. Взгляд красивого господина из далёкого прошлого.       — Так мы любили друг друга?! — вскрикнул Сокджин. — Но как ты мог так обращаться со мной?       Намджун не отвечал. Тронный зал скорбно потемнел, все свечи и лампы погасли. Чонгук обратился клубком красноватой дымки и поспешил ретироваться, поняв, что время его бунта прошло. Владыка был слишком не в настроении, чтобы терпеть неповиновение.       Не дождавшись ответа, Сокджин выбежал из покоев Ямы и бросился к себе, желая побыстрей укрыться на берегу своего озера. Собственная история гнала его прочь от того, кого он, как оказалось, любил сильнее всего. Неужели это может быть правдой? И его имя! Оно было настоящим. Вопреки всем правилам, Намджун сохранил его.       Найдя место на шатком пирсе, где он мог бы скрыться между стеблей камыша, Сокджин присел и прикрыл глаза, чтобы подумать в тишине. Если он не настоящий жнец, то и не должен больше выполнять своих обязанностей. Но что теперь с ним будет? Все его сны оказались не фантазиями его уставшей души, а картинами из прошлого, где он любил и был любимым. Столько красоты, приятных моментов и истинного счастья. И ради чего? Ради того, чтобы узнать, что его возлюбленным был не рядовой господин из сословия янбан, а сам Владыка загробного мира?       Не должно богам вмешиваться в людские жизни и вершить свой суд. Не должен был Яма покидать мёртвых ради живых.       Когда Сокджин открыл глаза и посмотрел вдоль пирса, то увидел, как Яма медленно шёл к нему, облачённый в одежды из тяжёлого красного шёлка. Его длинные волосы, закреплённые на макушке золотой короной со шпилькой, развевались над водой.       Красный лотос.       Символ рода Ким Намджуна из прошлого. Сокджин не был удивлён такому стечению обстоятельств. Кому как не Владыке загробного мира быть источником жизни? Яма ни в чём его не обманул. Всё было правдой, только эта правда Сокджину не совсем нравилась.       Яма медленно приблизился и присел на пирсе рядом с Сокджином.       — Ты спросил меня о том, что ты такого сделал, что попал сюда, — произнёс Намджун. — И я отвечу: ничего плохого. Ты здесь не потому, что совершил что-то страшное. Ты здесь, потому что полюбил меня.       — Я любил тебя так долго, — произнёс Сокджин тихо, не в силах выкинуть из головы призраки прошлого. — Что ты сделал, когда меня не стало?       — Я забрал твою душу с собой и очень долгое время носил при себе в склянке, пока не пришло твоё время переродиться.       — И ты не смог отпустить меня.       — Не смог.       Как же больно Сокджину было слышать это признание от того, кто был для него таким разным. Сколько бы личин ни носил Яма, все они были отражением его настоящего. И хоть Сокджин и не мог простить ему многого, он уже никогда не сможет забыть то, что между ними было.       — И к чему тогда были все эти игры? Только потому что вечность стала тебе скучна? Ты и меч мне подкинул, чтобы я страдал от этого жадного предмета?       — Нет, душа моя, этот токкеби появился у тебя без моего ведома. Так получилось. Я не могу контролировать всё. У людей и других существ в обоих мирах есть одна забавная черта, против которой я порой оказываюсь бессилен, — свобода. Вы, люди, намного свободнее, чем боги. Я — Властелин этого мира, его Король и Император. Я ношу королевские одежды и корону, но я не правлю этим местом. Я заключён здесь. Я привязан к этому трону на веки вечные. И только ты стал для меня отдохновением.       Намджун немного помолчал. Тихая гладь озера подсвечивалась луной. Со стороны воды доносился нежный аромат распускающихся бутонов.       — Я не могу изменить своей природы. Я всегда играл чужими жизнями и вынужден буду делать это до скончания времён. Все они проходят через мои руки, бесконечным потоком из одного мира в другой. И мне никогда не освободиться, не обрести покой.       Сокджин слушал его и не мог смириться с тем, что его любовь была такой. Ему было жаль Яму, но разве имел он права на жалость к Божеству? Он был всего лишь душой, перерождающейся из раза в раз в бесконечном круге жизни.       — Мы встречались во многих жизнях? — спросил он.       — Нет, — ответил Намджун с грустью в голосе. — То была твоя первая и единственная земная жизнь в теле человека. Ты прожил много лет, но для твоей души этого слишком мало. Скажи мне, Сокджин, чего ты желаешь более всего? Навсегда остаться со мной или ступить на путь перерождения?       Сокджин не знал, что ответить. Они прожили счастливую жизнь. В любви и согласии. И даже выходки Чонгука не мешали им. Но после смерти видеть Намджуна таким и знать о нём правду было больнее, чем потерять его навсегда.       Намджун, словно чувствуя неуверенность Сокджина, достал из рукава склянку из тёплого сверкающего стекла и протянул ему.       — Если это то, чего ты желаешь, я сделаю так, чтобы ты был счастлив в своей следующей жизни. Со мной или без меня.       Сокджин с благодарностью принял склянку и спрятал её за пазухой. Ему сразу же стало тепло и спокойно. Его тянуло проскользнуть в горлышко и свернуться на тёплом донышке маленьким светящимся клубочком, заснуть крепким сном и переродиться в мире живых, но Намджун, сидящий рядом с ним, заставлял его медлить. Любовь не могла пройти бесследно. Запах благовоний, пряностей и дыма больше не душил Сокджина. Теперь Яма пах для него ровно так же, как и в их счастливом прошлом. Он больше не пугал его, не казался алчным непредсказуемым существом. Но одно оставалось неизменным: Владыка хотел обладать им, и Сокджин желал его в ответ. И поэтому он позволил поднять себя на руки, занести в дом и овладеть собой. Впервые за несколько веков, что они находились в разлуке. И когда после Сокджин сладко прикрыл глаза, проваливаясь в сон, он ни о чём не жалел.

——

      Владыка медленно шёл между полок в Хранилище Душ и нёс в руках светящуюся склянку с пробкой, увенчанной драконьей головой. За ним тенью крался Чонгук. Оказавшись снаружи, Яма достал из склянки пробку и осторожно вытряхнул содержимое на ладонь. Крохотный комочек задрожал от прохладного воздуха загробного мира, и Яма подул на него, чтобы согреть своим дыханием. Душа, чувствуя скорейшее перерождение, замерцала крылышками и встряхнулась.       Чонгук стоял рядом и кусал губы. Он волновался.       — Как давно ты пробудился? — спросил у него Яма, поглаживая пальцами мягкие пёрышки на спинке подрагивающей души.       — В день падения государства Силла. Очень давно.       — Ты долго боролся со своей жаждой и натворил немало, но я могу избавить тебя от твоих страданий. Каждый токкеби хочет стать человеком, и в том, что ты родился в крови битвы, нет твоей вины. Я дарую тебе жизнь, Чонгук, и завещаю тебе оберегать Сокджина. Если ты станешь ему другом, ты обретёшь счастье.       Крошечная белоснежная птица взмахнула крыльями и вцепилась коготками в ладонь Ямы.       — Побудь со мной ещё немного, — попросил он и едва коснулся губами головы птицы.       Один раз он уже совершил ошибку, нарушив естественный ход вещей, и снова насильно задерживать Сокджина подле себя он не хотел. Его скорбь — только его ноша, посильная плечам Божества. Только боли и тоске не было конца и края.       Яркий свет вспыхнул в ладонях Намджуна и с громкой трелью вырвался на волю. Он с горечью смотрел вслед улетающей птице.       — До встречи, любовь моя. Мы ещё обязательно встретимся.

——

      Стоял летний погожий денёк. Солнце согревало землю, и Сокджин с удовольствием копался в песке, строя песочные замки. Его мир был невелик и состоял только из его дома, любящей семьи и детского сада, но казался бесконечно прекрасным.       Слепив очередной замок, он сел и залюбовался своим творением. Внезапно кто-то ещё забрался в песочницу и плюхнулся на коленки рядом с ним. Ребёнок его возраста разглядывал его замок с восхищённо приоткрытым ртом, а затем повернулся и широко улыбнулся.       — Это ты построил? Круто! Давай дружить! Я Чонгук, а ты?       — Сокджин, — ответил Сокджин и улыбнулся в ответ.