VxV

                   Колесо обозрения прежде не казалось Воксу таким большим. Может, расстояние до города скрадывало размеры, или оно стояло на возвышенности? Поднимались ли они на холм, пока ехали в лимузине или прогуливаясь по парку развлечений? Он не помнил, но сейчас, продолжая бесконечно вздыматься по плавной дуге, зыбко покачивающаяся под порывами ветра кабинка грозила вознести их к самой пентаграмме.       Как так вышло, что Валентино всё-таки затянул его сюда? Удивительное дело, один телефонный звонок, и закрытые в этот поздний — или уже ранний? — час ворота гостеприимно распахнулись перед ними. Киоски с сахарной ватой, мягкими игрушками и яблоками в карамели не работали, но каждый аттракцион при их приближении исправно начинал переливаться разноцветными огоньками и скрежетать механизмами.       Он ожидал какой-то неловкости между ними, но не испытывал ничего подобного — будто они были знакомы вечность. Сидящий рядом Валентино сияющими глазами впился в постепенно открывающийся вид, и, сопровождая небрежные взмахи руки сжатыми ёмкими фразами, рассекал город на части по его пульсирующим алым проспектам, препарировал и раскладывал по кюветам кварталы и районы, легко обозначая территориальную принадлежность и прочие характеристики, которые считал важными. Вокс не упускал ни слова, и видел каждый кровоточащий кус как наяву.       — А вот твоя прелесть. — Ткнул Валентино вбок, и он послушно повернул голову. — Посмотри, как она доминирует над городом. Ты отжал удачное местечко.       Вокс прищурился, делая зум, и почувствовал, как по жилам быстрее побежала щедро напитанная энергией электролитная кровь.       Новая башня ТВ-вещания обещала стать блистательной. Она уже была великолепна!       — Посмотри на всё в целом! Видишь все эти окна? Видишь, как меняется внутри свет? Везде смотрят телевизоры, в каждом доме. Ты как грибница исподволь проник на территорию каждого. Ты заронил споры в головы всем этим никчёмным людишкам. Они смотрят тебе в рот и с радостью бегут делать то, что ты им скажешь.       Последние мазки. Чуть финишной отделки. Побольше подсветки. И вывести вещательные передатчики на полную мощность… Неохотно оторвавшись от башни, Вокс скользнул глазами по спичечным коробкам домов. Электрические токи сетью пронизывали весь город, телевизионные дециметровые сигналы уже сейчас омывали и топили его в себе. Вокс был в центре и основой всего — если не считать тонкого назойливо зудящего в зубах фм-диапазона, который ему не давался. Его пальцы были запущены в самый центр пульсирующего сердца города. Дёрнув мизинцем, он мог бы настроить все телевизоры на один канал. Моргнув, он двадцать пятым кадром мелькнул разом в каждом включённом экране, окинув взглядом каждого телезрителя. Власть пьянила.       Он чувствовал себя польщённым, оглядывая город сверху с гордостью и лёгким возбуждением. Он так увлёкся, переводя взгляд с окна на окно, сходу определяя, какой канал смотрят за стеклом, и легко сверяясь с рейтингами передач, огнём выжженными в его электронных мозгах. Он так увлёкся, что очнулся только, когда чужая твёрдая и горячая рука уверенно взяла его за член.       — Тебя это заводит. — Оказывается, Валентино склонился совсем близко к боковой стороне экрана, и шепнул это, почти касаясь пластика губами.       Вокса сладко передёрнуло. Яйца, которые после посещения алькова Дворца Плоти казались лёгкими и пустыми, как шарики для пинг-понга, снова отяжелели. Валентино уже сидел прямо, как ни в чем не бывало, сжав его естество так уверенно, как пилот держит штурвал боевого истребителя. И продолжал говорить.       Теперь его слова приятным фоном окутывали их и клубились вокруг. Вокс почувствовал себя подростком, с дружком взобравшимся в двухместную кабинку с единственной целью — остаться наедине и передёрнуть на брудершафт. Он так поддался приятным ощущениям напополам с воспоминаниями, что даже (надо сказать, довольно неловко) положил руку на чужое утопающее в мехах бедро и запоздало поймал себя на мысли, что вовсе не против свести более близкое знакомство с внушающей почтение штуковиной, которую Валентино имел между ног. Едва шевельнувшись, пальцы безнадёжно заплутали в складках и закоулках, будто тот был завернут в многочисленные слои церемониального кимоно.       — …Сколько душ здесь безраздельно принадлежат тебе? — Пробился в сознание последний риторический вопрос. Воксу показалось, что он падает вниз, прямо в эти бесконечные мерцающие огоньки. Он невнятно булькнул, напрягся, и вот уже яйца стали легче лёгкого — будто готовились воздушными шариками отлететь до врат в рай. Опустевшая голова, кажется, пыталась устремиться вслед за ними.       На штанах расплывались мокрые пятна. Валентино помолчал, давая ему перевести дыхание, а потом пальцем повернул его экран к себе.       — Не так и много, как стоило бы. А ведь всё может быть нашим. Твоим и моим. Брожение — в умах. — Басовито мурлыкнул Валентино, и звук приятной вибрацией отозвался в пластиковых и железных деталях, искрой пронёсся по костям и сухожилиям. В широко распахнутых инопланетных глазах отражалась каждая искорка омытого кровью города, построенного на костях и страданиях. Он легко и почти нежно улыбался.       Эта порочная улыбка дьявола, этот вечно сардонически приподнятый уголок рта — он всегда ставил под сомнение услышанное и превращал в дурную шутку сказанное. Этот тонкогубый рот был слишком крупным и слишком зубастым, чтобы называться красивым. И всё же он был чертовски красив. И этот рот, поглотив всё внимание Вокса и медленно приближаясь, шепнул:       — Ты светишься. Светишься и мерцаешь. Это так притягательно.       Вокс не шевельнулся, словно пригвождённый к месту. В сухом голодном томлении перехватило горло, и глаза чётко видели слегка искажённую выгнутыми линзами картину электрических, магнитных и прочих полей, идеальными геометрическими узорами, разноцветными многослойными вуалями сложившуюся вокруг них и дрожащую от накопленной энергии.       Валентино рассеянно повёл пальцем по воздуху, точно следуя витиеватой волне коротковолнового сигнала — золотистого, пугливого и чуть искрящегося — мимоходом давая понять, что тоже видит и ощущает эту красоту.       — У тебя тут мороженка прилипла. — Уже игриво продолжил он и самым кончиком своего длиннющего языка подобрал что-то с экрана — на пробу, едва коснувшись. И никакого треска и разряда электричества, будто всё адское пляшущее напряжение между ними существовало лишь в воображении!       — Мороженка… — Запоздало и замедленно удивился Вокс. Язык, оставляя дорожку из горящих пикселей и ощущение свербящего ожога, зазмеился и упруго скользнул по застывшей и бессмысленной улыбке на экране.       Тонкое стекло. Прозрачная преграда между ним и физическими ощущениями. Бесконечная пропасть, отделившая его от всего. Попытки соприкосновения плотью — отдалённые, словно сквозь толстую пористую резину; лишь прохлада непробиваемого барьера, когда шлюхи, отрабатывая плату, старательно плющили груди о его лицо — будто после смерти его навсегда закрыли за забралом скафандра.       Досадная неодолимая помеха, которая рядом с этим типом давала трещину. И возросшая рывком сила, которая вдруг играючи надорвала стискивающие его рамки.       Вокс, действуя как околдованный, приоткрыл рот — если можно было так сказать. Он сделал ту странную вещь, благодаря которой мог есть, пить, и даже поковыряться в зубах. Язык скользнул внутрь без промедления и опасений — будто вовсе не боялся быть отсечённым этим странным неестественным порталом. Вокс даже экран запрокинул, когда Валентино без сопротивления прошёл сквозь прохладное стекло и коснулся его, даруя благословенное ощущение жёстких, сухих, но при этом живых и чувственных губ на губах. Языки, помедлив, спутались внутри его рта. Кажется, это будет лучшая сделка в его жизни. Жизни и смерти.