Тепло можно обрести в самых неожиданных местах

      Закончив последнюю строчку письма, Адриан отбросил ручку. Иногда хочется писать не думая, не анализируя каждое слово, писать так, как просит того твоё сердце. Смущенный подросток впервые в жизни настолько открывал себя, пусть даже и на бумаге. Пока он, подняв голову к потолку, неотрывно смотрел в одну точку, два диаметрально разных чувства охватывали его. Одна сторона его души трубила о том, чтобы Маринетт получила это послание, не исправляя, не приукрашивая ничего ни в единой букве. Этого он отчаянно хотел, но и не менее того страшился. Как, почему, что произойдёт? Не покажется ли он странным, навязчивым, глупым? Не посмеётся ли Маринетт над этим, посчитав его жалким? Чем больше он думал, тем хуже ему становилось. И тут ему пришла в голову однажды попавшуюся на глаза статья. В ней, как и в каждой из подобных, чётко, уверенно и со сто процентной гарантией рассказывалось о том, что такое накручивание и что с ним делать. Тогда он не особо обратил на это внимание, но, как часто бывает, иногда казалось бы абсолютно забытая информация может всплыть в памяти в самый неожиданный момент.       Есть вещи, которые от тебя не зависят. Ты можешь сделать шаг, пойти на встречу, но то, ответят ли тебе или нет - зависит от другого, пусть даже и невероятно близкого тебе, человека. И вот в этом ожидании ответа, когда ты уже сделал шаг - не стоит пытаться угадывать, как и что произойдёт. Не стоит решать за другого и тем более метаться перед этим. В статье упоминалось, что если тебе страшно, стоит заняться любимым делом и не думать ни о чем пока не получишь ответ. Хоть это и казалось Адриану сомнительным, он уцепился за эту идею как за спасательный круг. Он вспомнил, что даёт ему то ощущение уверенности, концентрации и покоя. Как опытному фехтовальщику, ему было прекрасно знакомо это чувство, которое появляется в тот минуту, когда ты отрабатываешь движения, когда ты вдыхаешь со шпагой одному тебе известный танец. Миг - и Адриан стал действием. Подскочив с кресла и подбежав к комоду, он нащупал такой близкий, родной клинок. А после - приветственный взмах и столь привычное, знакомое движение.       В то время, как Адриан отвечал на важные, пусть и никем не заданные, вопросы, Плагг наблюдал. Он смотрел, как на лице его подопечного сменяется грусть, а после - появляется решимость; смотрел, как быстро, отчаянно и резко двигается перо, как разглаживается и вновь напрягается лицо подростка; смотрел на его рывок, на первый поклон. А дальше - он любовался. Любовался отточенными движениями, уверенными, хлесткими взмахами клинка и, самое главное, самим Адрианом. Подросток, так отчаянно искавший самого себя, не видел, каким он был во время этого странного, спонтанного боя. И Плагг, решивший для себя, что в этом противостоянии Адриан должен победить или проиграть сам, без его помощи, был рад. Просто и не затейливо рад, что его друг смог справится с самим собой, что в этой битве он победил.       Поэтому, когда при последнем взмахе клинка, уставший, но довольный Адриан услышал абсолютно неожиданный возглас со стороны потолка, ему почудились в нем странные, непривычные, полные гордости интонации. Правда, сарказма в этом "гласе с небес"  было явно не меньше, чем всегда, так что сомневаться, кому принадлежал этот звук, не приходилось. А после того, как он осознал сказанную фразу, ему сразу стало не до скрытых контекстов, ведь сложно оставаться спокойным, когда ты слышишь вопрос: "Интересно, насколько обрадуется Маринетт письму от незнакомца, написанного почерком Адриана?.."       Несмотря на явный прокол, юный Агрест, поймавший свой баланс и пока ещё не вывалившийся из него, не стал паниковать. Неожиданно искренне поблагодарив своего отца за годы мучений, он, отложив рапиру и подойдя к столу, взял ручку в левую руку. Габриэль Агрест, который был помешан на совершенствовании своего сына, сделал из своего наследника, пусть и тонной не пролитых, но существующих, слёз, амбидекстра. Так что, споро переписав свое письмо не таким идеальным, чуть более угловатым почерком, Адриан уже во второй раз за день откинулся в кресле. Но в этот миг он, боясь, что его снова накроет неуверенность, лишь внимательно посмотрел на Плагга и сказал заветные слова трансформации.       А дальше - музыка на фон, открытое окно, прыжок - столь привычная, но оттого не менее приятная последовательность действий. Впереди - забег по крышам, сжимаемое, пусть и осторожно, письмо, знакомый балкон и - пусть и после небольшого колебания - оставленные на видном месте под геранью заветное послание.

***

      Этот день у Маринетт Дюпен-Чен, ученицы коллежа "Франсуа Дюпон", не задался с самого начала. Утро стартовало не с блинчиков, с любовью приготовленных мамой, а с противнейшего звонка будильника, буйного кошмара на голове и тотального опоздания. Выговор от учительницы, презрительный взгляд Хлои и впопыхах забытый учебник по истории также не добавляли хорошего. Единственная отрада - её верная, лучшая подруга, которая даже в этом непрекращающемся хаосе улыбалась ей и пыталась хоть как-то поднять настроение. Прекрасная Алья, вовремя подсунувшая под глаза нужный параграф и передавшая запасную ручку с символикой Леди Баг. А после, кивком указав на сидящего впереди Адриана, нарисовала в воздухе многозначительные сердечки в попытках вывести подругу из молчаливого унынья. Правда, на этот раз, даже вечно срабатывающий способ набраться бодрости и вдохновения не принёс должных результатов, а вверг девушку в ещё большее отчаянье. И Маринетт, слегка натужно улыбнувшись лучшей девушке на свете, вновь погрузилась в свои мысли.       Она устала. Устала от того, что не может связать и двух слов в присутствии Агреста, от того, что даже, казалось бы, чуть потеплевшие отношения между ними не изменили ничего. Она переставала быть собой, как только он оказывался в зоне её видимости. И даже это не было бы так ужасно, как тот факт, что даже если случилось бы чудо, и она смогла бы заговорить, искренней ей не быть никогда. Грустный взгляд девушки упёрся в с силой сжатую ручку. О да, она. Прекрасная и несравненная Леди Баг. Великолепная героиня, которая поставила непреодолимую стену между ней и всем остальным миром.       Даже с лучшей подругой Маринетт не могла расслабиться, всё время боясь проболтаться. Алья, знавшая её как облупленную, могла легко понять, что Маринетт что-то скрывает, что её что-то тревожит. И это никак не связанно с красавчиком, сидящим прямо перед ней и в данных момент как всегда блестяще отвечающий о природе гидравлического давления. А этого не должно произойти. Поэтому, чем ближе был ей человек, тем лучше и лучше притворялась перед ним запутавшаяся девушка, тем отточенней она следила за эмоциями и словами. Так что она держала, хранила в себе всю ту сложность бытия героиней, о которой не говорят в новостях.       Тем не менее, прошёл урок, второй, третий, обед, на котором, как ей показалось, Адриан улыбался не столь искренне. Хотя нет, этого не может быть. Её вечная любовь не могла притворяться, он - слишком для этого хорош. Слишком. А она? Лгунья, а не героиня, вот кто она. И Маринетт продолжала улыбаться, желая поскорее оказаться дома. Что, несмотря на, казалось бы, бесконечный день, всё же произошло.       Дом... Хорошо, когда дом - это возможность выдохнуть, чуть расслабиться и привести нервы в чувства. В этот день в семействе Дюпен-Чен вечер был посвящён кулинарии. Смотря, как её отец, улыбаясь в усы, размеренно и одновременно весело замешивает тесто, Маринетт успокаивалась. Она была благодарна родителям, что те не стали расспрашивать её. Хотя иногда и хотелось, чтобы ее, наконец, прижали к стенке, чтобы она рассказала бы всё. Правда, она также понимала, что этого не должно произойти.       Атмосфера семьи Маринетт исцеляла, или, по крайней мере, чуть приглушала накатывающееся временами отчаяние. Время текло быстро и девушка даже не заметила, как за окном появились, а позже и расцвели первые сумерки. Так что, взглянув на часы, она вытащила из духовки собственноручно приготовленные круассаны и, сгрудив их в тарелку, отправилась к себе в комнату. Уже там, решив подышать свежим ночным воздухом Парижа и немного подумать обо всём и ни о чём, она перебралась на балкон, аккуратно придерживая отраду своего вечернего рациона. Правда, все её планы были нарушены тем, чего тут явно не должно быть.       Осторожно отложив тарелку, Маринетт не сводила взгляда с лежащего перед ней письма. А после, быстро оглядевшись и не найдя никого поблизости, аккуратно взяла его в чуть подрагивающие руки.       Этот день не был добр к девушке, и она после него прибывала в том странном состоянии, когда устаешь настолько, что можешь спокойно принять всё, хоть крокодила в ванной, хоть непонятно откуда взявшееся письмо. Она не боялась, ведь Леди Баг прошла невредимой не одно по-настоящему страшное испытание, и какие-то незнакомцы не могли испугать героиню Парижа. А еще ей было интересно. И странно. Кто и зачем написал ей?       Мазнув взглядом по незнакомому неровному почерку, она уставилась в одну точку и задумалась. Обычно, она бы сразу стала искать причину, виновных и невиновных, как того требовала её деятельная натура. Но в этот раз Маринетт этого не хотела. А ещё на это откровенно не было моральных сил. Так что, даже излишне спокойно сев на плетеное кресло, стоящее на балконе, она принялась читать.       И тот мальчик, что писал ей эти строки, вызывал у неё сочувствие и симпатию. Её природная интуиция не ощущала угрозы, а ещё почему-то заставляла поверить этому человеку. Она понимала, что такое притворяться, и знала, как нелегко нести некоторые маски. Неожиданно даже для себя, ей захотелось ответить. Причём, не просто написать ответ, а поделиться своими мыслями. В письме можно расслабиться, ведь никто не поймает тебя на схожести с Леди Баг, никто не будет сравнивать с её обычным поведением,  ведь человек по другую стороны переписки не знает её. Тем более, что при написании писем можно спокойно подумать, никуда не спешить и, если что, зачеркнуть явно лишне сказанные слова.       Крутя в голове подобные мысли, она вдруг решила про себя, что повесит так желаемый «Доброжелателем» красный флажок и напишет своё письмо. Ещё не зная, что будет писать и как, она подумывала дать шанс этому человеку и самой себе.       Хотя, единственное, в чем она была точно уверена, так это в том, что не позволит непонятно кому шастать по её территории, тем более, что письма можно оставлять за оградой балкона. И этот мальчик должен будет это понять, если не хочет, чтобы Леди Баг пересчитала ему кости. А если что, добавит и Нуар. На этой оптимистичной ноте она откинулась в кресле и принялась вдыхать ночной город. Эту идиллию нарушал только звук крошащихся круассанов и взгляд, порой бросаемый на письмо Доброжелателя.