Share the memory

Ветер кутает песчинками тела врагов, живые травы Сумеру благодарно обнимают и поглощают удобрение из чужой плоти. Граница все еще кишит вероломными чужаками и тварями. Моракс ведет адептов дальше, они закономерно весело галдят, бой взбил им кровь, разве что один хранит мрачное, но оттого немного торжественное молчание. Алатус. Пешим ходом они путешествуют еще пару часов, по обыкновению - до сумерек. Алатус не говорит и слова, если его не спросят. Но застенчивости и страха в нем нет. Адепты не навязывают ему свое веселье, но периодически учтиво предлагают к нему присоединяться. Пассивность Алатуса сравнится только с немногословностью и хладнокровностью его нового господина. Точно также болезненная боевая ярость адепта сравнится с немилосердными расправами властелина камня. Вечный зов крови - чужой и своей, вечный стыд и вечный страх - все это зверски похоронено глубоко-глубоко. И если Моракс проглотил это и переварил, как должно дракону, то юноша... Болел. Моракс сентиментально узнавал себя и терял остатки связных мыслей, обретая нечастое желание говорить. Но молчал, как молчал прежде, предпочитая действия словам. Моракс чувствует темную энергию. И пока адепты отвлечены друг на друга, ее чувствует и Алатус. Он прежде Моракса оказывается впереди, возле монструозных существ, за пару мгновений уничтожает их, рыча и впечатляя Моракса той неигривой яростью, серьезностью и мастерством, и тяжело дыша, со вздымающейся грудью, с трепещущим, заполошным сердцем, с чужой кровью под перчатками и сжатыми зубами ищет в спокойном взгляде Моракса.. что-то. Моракс деловито кивает, Алатус кивает ему в ответ. И отводит взгляд. Полночь - адепты отдыхают, кто-то идет на свидание с благодарным смертным, заслуживая покориться зову своей плоти, кто-то пьет вино, раздобытое на границах самыми разными способами, набирается сил, весело смеется, иногда адепты добродушно пихают под бок Алатуса, ненавязчиво и легко предлагая угощения, выпивку или ночь любви. Но тот молчалив и не особенно весел, чрезмерно собран, взгляд его всегда прикован к костру. И иногда к властелину камня. В небольшом сердце покоилось столько почитания и трепета, что обыкновенная встреча взглядом была слишком волнительной. Алатус любил тихо наблюдать за властелином камня. Он не мог себе признаться, боялся он или жаждал, чтобы господин иногда тоже наблюдал за ним. Но господин точно иногда наблюдает. Алатусу почему-то кажется, что всегда. Новоизбранный адепт дал сдержанную, но сердечную, честную клятву защищать властелина камня, принимать его волю как собственную. Почему же ему кажется, что защищают его?.. - Перебираешь воспоминания о прошлом? Адепты спят также, как под дымкой облаков дремлет месяц, но Алатус не один держит стражу. Моракс не знает, как выразить мысль, что Алатус теперь никогда не один. Юноша слышал, как прошелестел полог палатки, чувствовал, чья это палатка. Спина с выступающими лопатками, сгорбленная, пропиталась странной щекоткой. Властелин Камня, великий воин, обычно немногословный и равнодушный, начал с Алатусом разговор. Но Алатус слишком долго молчит, осмысляя эту ситуацию и вопрос. - И по неважным временам случается скучать, - тихо заключает Моракс. Он присаживается на выкорчеванное столетиями назад дерево рядом с Алатусом, он раздет, его волосы не собраны в тугой хвост или косу, вид его мог бы быть трогательным, если бы все еще не нагонял столько трепета в сердце Алатуса. - Я ненавидел ту жизнь. По такому невозможно скучать, - поясняет Алатус, старательно делая вид, что в костре есть нечто намного более интересное, чем разморенный дремой, голый и расплетенный господин. - И все же ты задумчив. Не отдыхаешь. - Властелин камня крепко жамкнул предплечье Алатуса, невозмутимость его лица треснула очаровательной растерянностью. - Всегда напряжен. Воин, как только отмывает руки от крови, марает их пищей, вином и любовницей. Или любовником. Тебе такое отчего-то совсем неинтересно. Чем занят твой ум? Что тебя тревожит, маленькая птичка? Алатус вспыхнул. Моракс обхватил его одной рукой. - Иди ко мне, Алатус. Крепкая рука притянула его к себе. Растерянный Алатус поддался, не совсем понимая куда это - "ко мне." Моракс усадил его на колени к себе лицом и стал внимательно всматриваться в чужое лицо. Цепко и беззастенчиво. Грудь Алатуса заходила ходуном, под его задницей были горячие, твердые как камень бедра господина, а на лице его горячее дыхание. Взгляд Моракса стал тяжелым, даже голодным. - Не утихает боль? Моракс сложил руки на бедра Алатуса. Ощущалось это так, что не было ничего более правильного в данной ситуации. - Не утихает, - нехотя признался адепт. - Но вам не нужно беспокоиться. Я дал клятву. И для меня честь ее исполнять. Алатус важно выпрямился и посерьезнел в лице. Насколько вообще можно было посерьезнеть, сидя на коленях у своего господина. - Я знаю запах чужой крови, которая столетиями запекается внутри тебя самого. Ужасная вонь, избежать ощущение которой получается только в гордости своим мастерством. В выполнении долга много благородства, но боли в этом не меньше. Я долго учился любить войну, маленькая птичка, - Моракс глубоко вздохнул. Он коротко облизнулся. - Но я не хочу, чтобы ты ее полюбил. - А что.. вы хотите? - глупо спросил Алатус. Было ясно, что хотел Моракс. Его руки слитным прикосновением перешли на поясницу Алатуса, пальцы сжались. Алатус выпустил вздох, похожий на смешок. И удивился сам себе, только сильнее раскрасневшись. - Взять тебя, Алатус. Подарить наслаждение. От властелина камня пахло байцзю... Моракс казался нелюдимей Алатуса, потому-то они и приняли отстраненность Алатуса так легко. Моракс любил отдыхать спокойно - проводить время в одиночестве - в своей палатке, или покидать разбитый на ночь лагерь и возвращаться за пару часов до рассвета. Возможно, удовольствия плоти были по душе и ему, не только адептам. Божеству было под силу справиться с десятком любовников или любовниц, Алатус не удивился бы, если бы узнал, что для ночи любовного отдохновения Мораксу ворох адептов казался бы недостаточным. О половой жизни Моракса адепты не говорили никогда, хотя половая жизнь друг друга была популярным предметом для шуток. - Я не думаю, что смогу, что.. подхожу, - потупил взгляд Алатус. Господин тесней его к себе прижал и в самое ухо, скользя сухими губами по раковине, проговорил: - Ты.. подходишь мне. Мне дорого обходится твое внимание, Алатус. - Моракс мягко и невесомо поцеловал его в зардевшийся острый кончик уха, жарко выдохнул в него - это вызвало такие мурашки, что Алатус дернулся. Моракс обхватил руками юношеское тело, казавшееся до странного небольшим на контрасте, Алатус был вынужден взять Моракса за широкие, мускулистые предплечья, чтобы его руки не зажались между телами. Но он соврал бы, если бы сказал, что данная необходимость была неприятна. Алатус вожделел. И вожделел давно. С первой легенды, подслушанной у служанок своего старого господина. Золотой дракон с гигантскими крыльями, с человеческим обличьем, которое едва ли не больше ужасает, чем жуткая драконья туша, парящая над Ли Юэ. Алатус не любил об этом размышлять, но если бы он был доведен до состояния бессознательных откровений, то признался бы, что однажды ему казалось, что он видел Рекс Ляписа во сне до встречи с ним. - Я вас уверяю, что никто и никогда, что никому.., - начал оправдываться Сяо, посерьезнев, не до конца понимая за что, но чувствуя острую нужду объясниться. Но Моракс дразнил его. Не в первый и далеко не в последний раз. - Я расплачиваюсь целомудрием. Моя маленькая птичка, - прорычал Моракс, вгрызаясь поцелуем в рот Алатуса и буквально заваливая его на горячую, разогретую костром землю. Краем уха Алатус услышал шушуканье. Разумеется, адепты проснулись и уже какое-то время подслушивали. Кончики ушей Алатуса нервно задергались. Господин заметил это. - Не надейтесь на приглашение, - мягко и едва заметно улыбнулся Моракс, не отрывая взгляда от раскрасневшегося лица Алатуса, от его блестящих костром и отражением загоревшихся золотых глаз господина. Моракс любовно провел большим пальцем по одному из ушек Алатуса. - И не смущайте моего нежного любовника. Алатус страдальчески изломил брови и, не выдерживая, закрыл лицо руками. Прилив такого стыда был чем-то новым в череде боли, тревоги и странных мечтаний. Моракс одной рукой обхватил запястья Алатуса, отнял их от его лица и прижал их к траве, над головой юноши, лишая его возможности прятаться. Большим пальцем другой руки он провел по губам Алатуса, приподнял верхнюю, обнажая маленькие клыки, которые отметил только сейчас и языком, хотя прежде не замечал. - Мне понравится, если ты будешь кусаться, - Моракс поцеловал Алатуса в лоб. В бровь. В глаз. В нос. Снова и снова. Желание изнежить, вылюбить этого смущенного и измученного маленького могучего воина было, но оно так уступало голоду, желанию брать, не отказывая себе в удовольствии неосторожничать. - Значит, я буду кусаться, - задушенно, хрипло прошептал Алатус, легонько и до смешного робко прикусывая господина за палец. Алатус никогда не задумывался о том, чтобы кому-либо отдаться, серьезные предложения поступали редко, ведь ответ на них был очевиден. Но теперь Алатус уверен, что отдастся только тому, кто сможет его взять, не спрашивая. Господин, разумеется, мог. * * * - Я ваш. Я отдал вам себя. Вы столетие отчаянно пытаетесь внушить мне мою неволю, унизительность моего подчинения, - с чувством прошептал Сяо. - Вы так красиво убили существо, не стоившее вашей позолоченной ресницы. Так красиво сломали мои цепи... - Сяо. - Но когда они затрещали, я почувствовал, что натягиваю на себя их сам. Сам. Только конец этих цепей находится в ваших руках, сильных и бережных. Моракс. - Моракс.. мертв, моя птичка, - с холодком ответил Чжун Ли, тупя взгляд. Грудь Сяо, наполнившаяся возмущением, затрепетала. Действительно, как у загнанной птицы. Лицо Сяо, обыкновенно непроницаемое, исказила гримаса отчаянья. - Моракс жив, Моракс это вы! И я Его птичка. Я ваша птичка. Если бы Моракс был мертв, я бы не нашел конца своих цепей. Но вот я перед вами. И стоит вам дернуть за них, я опущусь перед вами на колени. - Сяо... - Для меня упускать вас такое же счастье, как быть вашей тенью, правой рукой. Соратником. Любовником. Но дайте мне хотя бы знак, что- - Сяо, - строго перебил Чжун Ли. Когда-то они делили одно ремесло. Были связаны болью, кровью. И, немаловажно, другими телесными жидкостями. Плечом к плечу, без всякой человечности, которой обладать никогда не могли и не пытались, разили тех, кто заслуживал гибели, смывали друг с друга кровь, выпивали и уже без всякого стыда целовались и с какой-то необъяснимой животной страстью трахались. В этом растворялась вся его, Сяо, боль, черная вязкая карма, расползавшаяся по артериям и венам отступала, когда мглистые угольные руки гладили его щеки, а золотые глаза освещали темную тяжелую голову. Но господин всегда показывал тенденции философа, Сяо с беспокойством замечал, как он все чаще отказывается от оружия. Как разговаривает с теми, кого следует просто устранить. Как интересуется тем, что не несет никакого смысла. Как находит удовольствие в этих бессмысленных нелепых вещах... Как уподобляется тем, чья природа - страх и поиск защиты. Сяо долго мирился. И мирился ради Него. Мирился с собственным существованием среди смертных. Ради Него. Ради Него же учился понимать земные страсти, которые презирал. Потому что невозможно любить эти мелочи, когда ты влюблен в божественное. Моракс говорил с ним на языке грубой, мужественной нежности, учил его своей вероломной любви, учил его инициативе. Чжун Ли начал все это отвергать, заставляя Сяо страдать так сильно, что над кармическими болями было впору смеяться. Зачем нужны были ему эти уроки любви, если ему некого было любить. Сяо заламывал себе в тоске руки, пытаясь понять, кто внушил его господину, что сила, могущество и кровь на руках настолько тяжелы, настолько отравительны, что для гармонии и покоя от них лучше отказаться. Одна неопределенная грань сознания подсказывала ответ. Кто. Алатус. Остальные адепты, павшие жертвами безумия и кармы, лишь закрепляли новые привязчивые идеи Моракса. Новое имя. Новая ненужная свобода. И старая боль. Невозможность забыться, невозможность вернуться к братьям и сестрам по оружию, обратившись в ядовитый пепел, невозможность раствориться и закончить все это... Ведь каждый раз, когда карма затуманивает его рассудок и тело, он слышит похвалу Моракса, о том, что он его сильная маленькая птичка, чувствует свет его золотых глаз, видит в них любовь. И бессознательно протягивает руки. И выбирается из тьмы, в которой уже давно хочется утонуть. Но теперь уж точно никак нельзя. Потому что теперь Он - не архонт. Теперь Его благополучие стало более хрупким. Сяо дихотомически относится к этому невзаимно-признанному контракту - с одной стороны, он остался один, застрял в каше призрачного трупного мяса, смрад которого ни на секунду не отпускает, разве что когда Борей милостиво приносит запах Его кожи и жасмина, маслом которого Он теперь натирает свои волосы. Он натирает маслом волосы! Алатус лично вымывал с них ошметки мяса и дикую колючую траву; с другой стороны - Сяо теперь чувствует, что.. нужен ему. Если прежде Он не хотел мараться воспоминаниями о том, что заставляло его вспомнить о собственных зверских преступлениях и ошибках, будто избегая касаний и встреч, хотя отрицая это, оправдываясь обратной мыслью, что маскулинные стандарты Моракса, которые тот заставил проникнуть Алатусу под кожу, будут отравлять жизнь Сяо, - но Сяо отказался бы от жизни, в которой не познал бы "маскулинных стандартов" Моракса, - Сяо не без зубного скрежета и непонимания старался.. смириться и не приближаться к Нему слишком близко, то теперь любая связь с Мораксом прервана. Теперь - Чжун Ли стал более уязвимым. И что угодно может стать угрозой. Теперь - Чжун Ли дразнит его. - Добрый вечер, Сяо. Приятно знать, что ты за мной присматриваешь, - мягко говорит Чжун Ли. Снова дразнит. То, что случилось в разломе четко дало понять, кто и за кем присматривает. И надорвало незажившую рану на сердце Сяо так безобразно, что тот после очередного подтрунивания не выдержал. Он сорванно хмыкнул, задохнувшись, почти всхлипнув. - В самом забвении меня преследует ваше лицо! Вы гладите меня. Зовете меня. Обещаете. Называете меня... И... Я не могу позволить себе роскошь обезуметь и присоединиться к своим друзьям. Потому что в-вы удерживаете меня здесь, - сумрачно проговорил Сяо. - Смертные, с которыми вы так щепетильны, скажут, что у меня нет гордости, но они никогда не познают, - Сяо запнулся. Тихо рыкнул. - Да к чему я вам это говорю. - Ты зол на меня. Чжун Ли наслаждался видами, открывающимися с гостиницы Ваншу. Сяо тихо опустился с крыши и подошел ближе. Запах жасмина ударил в нос так приятно и хорошо, что Сяо.. быстро растерял весь свой пыл. - Нет. Я не хотел. И не посмел бы.. Теперь они оба смотрели на сумеречные пейзажи. Сяо мгновенно пожалел о сказанном. Не стоит портить встречу, омрачать эту близость с ним, просто чтобы вернуть его к разговору, который и так уже не раз повторялся. - Но ты зол. Ты хочешь сладкой дремы безумия. Конечно... Мой птенчик, ты всегда был слишком нежен к тем, кто претендует на твою волю, ко мне в частности... Сяо сжал перила так, что они громко хрустнули. Чжун Ли осторожно посмотрел в его сторону. Сяо показалось, что.. разговор может быть особенным. Он взял себя в руки и решился говорить от сердца. - Я вам себя вверил. Глупо полагать, будто моя воля принадлежит вам исключительно по долгу. Это.. как вы бы сказали, б-букет чувств. Что-то вроде. - Букет чувств, значит, - в голосе Чжун Ли проскользнула улыбка, но он не улыбался. Сяо поднял на него свой взгляд. - Расскажи об этом букете, из чего он состоит, кроме долга? - Уважение. Губы Чжун Ли все-таки дрогнули в снисходительной улыбке. - Почитание. Вера... Доверие. - Что еще? - Трепет. Чжун Ли мягко, по-ностальгически, даже по стариковски усмехнулся. Взгляд Сяо стал хмуро-вопросительным. - Говорят, нельзя трепетать вечность, но я смотрю на тебя столетия и у тебя как-то получается... Твои чувства благородны. Ты ищешь гибели. Но ты наказан здравомыслием и бессмертием по той же причине, по которой иные награждаются смертью: тебя любило твое божество. И я люблю тебя, птенчик. Губы Сяо заметно дрогнули. Он растерянно моргнул и потупил взгляд. Чжун Ли мог чувствовать, как он заволновался, как.. затрепетал. - Не мечтай о безумии. И утоли мое любопытство... Сяо сглотнул. Не смея поднять взгляда. - Ты все такой же нежный и розовенький как кусочек мяса тяньшу? Сяо почувствовал как внутри гулко застучало сердце, как от смущения заложило уши и как оно обожгло лицо. Кто научил его господина так дразниться... И для чего. Чтобы вот так, без всякой жалости и без всякой скромности, ворошить то, что всеми силами удерживал в памяти Сяо?.. - Проверьте, - выплюнул он напряженней и злее, чем следовало бы. Сяо стиснул зубы. Чжун Ли сверлил его тяжелым взглядом, гипнотическим настолько, что тяжелее того, чтобы продолжать удерживать зрительный контакт, было только разорвать его. Они помолчали. Сяо с видимым усердием моргнул и оглянулся на пейзаж - никакие предзакатные теплые холмы не могли вернуть ему его спокойствия. Снова вернул взгляд Чжун Ли, который терпеливо ждал, не моргая, давя на Сяо какой-то невидимой тяжестью. Сяо узнал эту плотоядную тяжесть. В это мгновение он мечтал, чтобы желаемое не подменило действительное. Он, такой радикально настроенный относительно мировосприятия смертных, мелочно, совсем по-смертному мечтал, чтобы господин голодал по нему также, как он по нему все это время. Чжун Ли немного оглянулся и медленно, вальяжно, - как должно, - опустился в плетеное кресло. - Служить вам - это честь и счастье, господин, - пробормотал Сяо. Аккуратно, очень-очень робко. Пальцы одной руки застенчиво теребили пальцы другой. Было время, когда Моракс жестоко пресек его инициативу, его попытку.. сблизиться. И после этого Сяо больше никогда не навязывал ему свои глупые воспоминания и мечты. Вряд ли что-то могло измениться, но эти шутки господина - провокация, у Сяо есть все права попробовать еще раз. - Если я могу, - Сяо помялся, скрипнул зубами, - помочь... Сяо совсем замолк. Чжун Ли все также пристально смотрел на него. Теперь его глаза были почти на одном уровне с глазами Сяо. Последнему это не помогало. Чжун Ли посмотрел куда-то внутрь Сяо, будто рассматривал его сердце. Сяо вдруг подумал, что это напрасный труд - зачем так внимательно рассматривать то, что всегда, всю привычную вечность было его? - Мне жаль, что твой господин Моракс был настолько одержим сохранностью твоего разума и твоей души, что собственноручно ранил их, - проникновенно проговорил вдруг Чжун Ли и замолчал. Вернув Сяо глубокий взгляд, он медленно заговорил. - Мне жаль, что в страхе избежать ошибки в твоем воспитании, я причинил тебе больше боли, нежели чем если бы был непоследователен, неаккуратен и вероломен, как прежде. - Вы не уверены в моей любви? - сразу же строго спросил Сяо. - Я ничего не люблю более, чем.. все, в чем вы заключены. Не оправдывайтесь передо мной за свои решения. У меня никогда не было права их судить.. Конечно, Сяо ненавидел это время. Время, когда боевое искусство и стратегия, варварски-простая жизнь сменилась сложным философским механизмом. От которого, оказывается, у Чжун Ли с самого начала не было инструкции, если тот признает сделанное как собственную ошибку. Конечно, он судил. Он мечтал бы не судить. Но судил. Стыдился, но судил. Болел, но судил. Ненавидел свое эго, забывшее про честь служить, и судил. И отчаянно заставлял себя теперь верить, что никогда бы себе такого не позволил. Чжун Ли перебил его строгим и серьезным тоном, от которого в глазах мгновенно заблестела обида: - Только у тебя оно и было. Кожа перчаток Чжун Ли жалобно скрипнула - он сжал свои кулаки. Стоило только Сяо опустить на них взгляд, как они разжались и терпеливо расслабились. - Я не хотел этого права, - не выдержал Сяо, поняв, что господин убежден в собственной вине в том, что он, Алатус, отказался от прав судьи и нравственного палача своего господина. Сяо поражало, что Чжун Ли видит за его.. поклонением исключительно воспитание, результат своей работы, а не искренность. - Я должен просить у тебя прощения, моя маленькая птичка. - Вы ничего мне не должны, - упрямо проговорил Сяо. - Я заставил тебя болеть. И поверить в то, что ты остался один, что я оставил тебя. В этом была горькая правда... Господин мог временами заблуждаться, но не в этот раз. Сяо отвернулся, чтобы господин не видел его лицо, искаженное страданием. Он пытался подавить в себе приступ невыносимой тоски, но не выходило. В горле застрял ком. Они долго молчали, слушали как ветер скользит меж крышами, завывыет. Сам Борей решил утешить влюбленных, он слишком часто вмешивался в их непростую историю. Борей ли это был... Сяо было неловко повернуться. Он стоял, будто обнаженный. Был бы сзади кто-либо другой, застал бы его кто-либо другой таким - он бы вонзил себе в грудь собственное копье. Или этому самому кому-либо вонзил. Чжун Ли вновь заговорил. - Повернись ко мне, - тихо попросил он. Сяо медленно послушался. Лицо Чжун Ли не дрогнуло, увидев отпечаток страдания на измученном нежном лице своего воина. - Встань на колени, - Сяо напряженно сдвинул брови. - Алатус. Ну же. По спине Сяо пробежали мурашки, прямо как встарь. Алатус. Имя из прошлого. В котором господин был вероломен и жесток, брал все, что желал, владел всем. Владел и самим Алатусом. Походы, кончавшиеся распитием байцзю и громким грубым сексом. Снаружи полога палатки мог идти дождь или собираться горный туман, могло холодать или теплеть, но Моракс всегда согревался байцзю, после чего Алатус согревался горячей распирающей плотью хмельного и жадного до юношеского тела Моракса. Когда Чжун Ли говорит "Алатус", в самом сердце Сяо ему вторит Моракс, - сотня хриплых, возбужденных произношений одного имени. "Алатус" - давно не про бывшего, первого господина-самодура, "Алатус" про жаркий, страстный и почти животный секс, "Алатус" про властелина камня. - Господин, - с робким укором просит Сяо. Он подозревает, что Чжун Ли не дразнит в этот раз. Но слишком боится обмануться. - Алатус, - настойчиво зовет Чжун Ли. Сяо чувствует взгляд Моракса на своей шее. И почти на автоматизме преклоняет колени. - Мой Алатус... - Мой господин, - шепчет Сяо. Боясь, что голос дрогнет. Сяо видел сны о прошлом, в котором его господин двигает горы, наказывает грешников, сжигая их деревни и выпивая их вина, а затем наказывает самого Сяо, ведь и он небезгрешен. Нет никакого адептовского целомудрия в том, чтобы трогать себя, вспоминая о сильных руках своего господина, о синяках на своих боках, о глубоких поцелуях, которыми господин любил его душить и ласкать. Ласка господина... Сяо крепко зажмурился. - Мой Алатус, - Сяо заметно задрожал, сдвинув брови к переносице. И в голосе Чжун Ли улыбка послышалась только более явной. - Помнишь ли ты, тот раз, когда на деревне Цинце чужаки основали пастбища, разорявшие нашу благодатную землю? Помнишь ли ты, сколько крови впитала земля в тот день, когда мы уничтожили их... Кровь текла ручьем. Ручьем текла выпивка в горла наших друзей. Помнишь ли ты, как попробовал впервые ароматное вино, маленькая птичка? Сяо опустил голову, закивал, пряча лицо за волосами. Ему захотелось разрыдаться. Он помнил. Он трогал себя, вспоминая и об этом. О том, как господин устал настаивать на том, чтобы Алатус выпил выдержанного вина, выдержка которого поражала многих смертных, но не их, не Моракса и Алатуса. Сяо помнил, как господин отпил вина, как его губы пунцовели, как нежно он взял Алатуса за руку и притянул к себе поближе. И как втолкнул язык ему в рот вместе с густым кислым вином, надавив широкими шершавыми большими пальцами на челюсть и заставляя проглотить. Господин пару раз в будущем сам пил изо рта Сяо. А однажды не только изо рта. Сяо побагровел, вспомнив об этом случае. О том как вино двигалось внутри, слегка надавливая на органы, о том как крепко нефритовая пробка удерживала ту особенную сладость, липкость которой было невозможно вымыть. Но вылизать длинным толстым драконьим языком, смыть густым семенем - вполне. Вино османтуса... Господин спустя месяцы шептал Алатусу на ушко, что его дырочка впитала всю винную сладость, что она на вкус и запах такая же приторно сладкая, как тогда. Сколько в невозмутимом, сильном божестве было странных затей, за одно лишь озвучание которых кем-либо другим Сяо бы достал оружие... Сяо почувствовал прилив желания. - Помню, - только и ответил Сяо. И крепко стиснул кулаки. - Я помню твою сладость, - в его голосе Сяо все еще слышал мягкую улыбку. - Я помню вашу. Чжун Ли сладко ахнул. Сяо услышал, как скрипят перчатки - он снимает их. Если бы у Сяо был хвост - он бы завилял им, услышав этот звук. - Иногда я путал - снаружи я палатки или внутри, птенчик, твои щеки пылали зарей каждый раз, стоило мне поцеловать сонного тебя. Ты помнишь? Сяо робко, почти незаметно улыбнулся и с усилием посмотрел на Чжун Ли. - Вы целовали.. там, - скупо и по-смешному серьезно попытался оправдаться Сяо. - Там? - Везде... там. - Твою дырочку, яйца и член, Алатус? Это ты имеешь в виду? Да. Сяо имел в виду это. То, как величественная, рогатая форма могла в своем рту без всякого дискомфорта одновременно уместить и яйца, и небольшой член, оплести их языком и сжимать их настолько, что Алатус просыпался от своих громких стонов. - Я на коленях, мой лорд, - напоминает Сяо. Чжун Ли улыбается его нетерпеливости. Нежной, покровительственной улыбкой. Той, которая беспроигрышно выводила Сяо из безумных кармических лабиринтов, периодами так безжалостно одолевавших его. - Верно... Ближе. Сяо подполз близко-близко. Чжун Ли широко развел ноги, демонстрируя эрекцию, обтянутую материалом брюк. Сяо поджал снова дрогнувшие губы. Мысль, что господин тоже с такой же.. теплотой вспоминает былое, а не открещивается от него, - согревала. Сяо с остервенелой нежностью притерся к промежности так, как это делают котята с хозяйскими ногами. Сяо касался господина лбом, любовно притирался щеками, терся носом, вдыхая и пытаясь что-то ощутить, но чувствовал только твердость внушительного члена своего господина. Сяо соскучился, это было очевидно. Он уже имел основания подозревать, насколько тосковал по нему его господин, его любовник, но его по-прежнему беспокоит такая внезапная вседозволенность после долгих, холодных одиноких лет, сложивших столетие. Сяо сжимает колени господина, с тяжелым вздохом он гладит его бедра, оставшиеся все такими же твердыми и сильными. Сяо решает проверить границы дозволенного, он поднимает свой кроткий и голодный взгляд, прикрытый ресницами, и языком ведет по линии ширинки. Взгляд господина строгий, внимательный. Он мягко касается острого подбородка Сяо, поднимая выше, на себя - Сяо, разгоряченный, с блестящим взглядом, просто ждет. - Я скучал по твоим клыкам, - шепчет Чжун Ли так, будто это какой-то страшный и интимный секрет. Сяо нетерпеливо влезает на колени Чжун Ли, без приказа и без разрешения. Сяо сжал ладонями скуластое, очерченное парой мужественных морщин, совсем человеческих, лицо и начал голодно, бездумно кусать чужие губы. Он замечает, что перестарался только когда чувствует во рту металл, соленую кровь человеческого тела. Он в мгновенье холодеет. У него бы вышло буквально отшатнуться от Чжун Ли, спрыгнуть с него, если бы тот крепко не прижал его к себе. Совсем как в их первый раз. В лице Сяо паника и вопрос "вы что, не понимаете что я натворил!?" Чжун Ли стирает с подбородка кровь двумя пальцами, такими же крепкими, широкими и длинными, как и прежде. О, Сяо слишком хорошо помнил эти пальцы... Чжун Ли почти силой вталкивает их в рот Сяо. Глубоко. Сяо ощущает на языке этот вкус ярко. - Я более уязвим, дорогой. Но не хрустален, - он неожиданно, крепко, сильно шлепает Сяо по бедру и до боли сжимает место удара, наверняка порозовевшее. Волна этой знакомой сладкой боли жаром прокатывается по всему телу, пальцы во рту хозяйски, и никак иначе, давят на язык и гладят излюбленные клыки. Взгляд Чжун Ли, определенно означающий любование, заставляет Сяо глухо заскулить, зашевелить острыми кончиками ушей и потереться собственным стоящим членом о крепкое тело Чжун Ли, тот сглатывает. Он ведь тоже очень и очень скучал. Сяо усердно сосет пальцы, вылизывая языком и втягивая щеки. И все нетерпеливей притираясь возбужденной плотью. - Сейчас, маленькая птичка, мгновение терпения. Я тоже соскучился. Чжун Ли с педантичной медленностью расстегивает ремень, Сяо успевает соскочить с колен и оперативно стягивает с себя штаны. Забирается на своего господина снова. За эти пару секунд Сяо успел немного прийти в себя. Он, минуя тяжелый и налившийся кровью пенис, прижимается к Чжун Ли так, словно это последний раз, когда господина можно касаться. Он обнимает его, прижимаясь к груди щекой. Слушая биение почти человеческого сердца. Почти человеческого, но самого дорогого и родного. - Я тосковал по тебе, - бормочет ему в макушку Чжун Ли. И оставляет нежный поцелуй на ней. - Не думай, что я мог провести день, не думая о том, где ты и чем ты занят, не чувствуя тебя, не замечая тебя. Не вспоминая. Чжун Ли крепко сжал круглый обнаженный зад, покрывшийся мурашками под легким ветерком, развел ягодицы в стороны и дырочку обдало легким холодом. Налитые яйца, прижимавшиеся к члену господина, были удивительно горячими. Чжун Ли указательным пальцем провел по ложбинке, затрагивая анус. - Я соскучился, - низко проговорил Чжун Ли, отмечая, что Сяо.. тосковал по нему в прикладной манере. Или с кем-то бывал... Чжун Ли, уловив какое-то эхо мораксовского собственничества гораздо сильнее сжал Сяо, тот готов был расплавиться от знакомой сладкой боли. - Я сделаю все сам, - задумывалось строже, чем прозвучало. Острые кончики ушей снова трогательно задергались, когда тонкие сильные пальцы крепко сжали плоть господина и горячая сверкающая головка втолкнулась в податливое и готовое нутро адепта. Удивительно плавно. Видимо, пока Сяо зацикливался на собственных чувствах, снимая штаны, он не заметил, как его господин мудро смазал себя для него. Чжун Ли глубоко вздохнул. - Да, - тихо прошептал Сяо. - Да... Вот так. У Чжун Ли сердце сжалось болезненным спазмом от блаженной улыбки Сяо. Его маленькой птичке для любви к жизни требовалось просто немного любви, немного участия. Если бы не обжигающее удовольствие в районе шеи, - Сяо кусался, то Чжун Ли мог бы утонуть в презрении к себе за то, как он лишил Сяо в один момент всего, что давало ему редчайшие ощущения спокойствия, бесстрашия и тепла. Чжун Ли сентиментально погладил его по голове. Сяо, чувствуя касания большой крепкой руки к волосам, ускорился, опускаясь и поднимаясь, напрягая мышцы ног. - Да, - снова прошептал Сяо, беспорядочно целуя Чжун Ли в шею, в щеки, в подбородок. - Мне так приятно. Алатус, подари мне настоящий поцелуй, - с возбужденным придыханием попросил Чжун Ли. Сяо немедленно послушался - поцелуй вышел таким, какие обычно они у них бывали - звук стукающихся зубов, переплетение языков, мокрые звуки, тяжело дышащий и постанывающий Сяо. Чжун Ли опустил руки на талию юноши и одним крепким движением насадил его на себя, Сяо со стоном разорвал поцелуй. Чжун Ли все таким же длинным и широким языком провел по его зубам. По излюбленным клыкам. Сяо начал задыхаться, пытаясь сдержать стоны. - Не скромничай, вспомни, каким бесстыдным ты был раньше... Рыдал на моем члене, царапал меня, кусал и изводил. Помнишь, птенчик, что под особым градусом наша любовь превращалась в нечто совсем животное... Сяо зажмурился и сильно сжался, выдыхая тяжелое "ых." Чжун Ли, почувствовав, насколько туже стал входить член, низко ахнул, крепче сжимая поясницу Сяо. От тихого стона Чжун Ли Сяо почти всхлипнул. Его господин его хочет, берет его, владеет им, наслаждается им. Господину с ним хорошо. - Я драл тебя так, что тебе не оставалось ничего, кроме как кусать меня снова и снова, рычать, пока мой член скользит по собственному семени битый час. Я люблю твои звуки во всем их обилии. Ты был самый громкий любовник из всех, что я знал. Лучший. Самый свежий бамбуковый побег, который хотелось сожрать целиком. - Коснитесь меня, - почти на грани слез просит Сяо. Чжун Ли чмокает его в щеку. - Нет. - Пожалуйста, мой господин. Пожалуйста, - Сяо старательней стал сжиматься, и интенсивней опускаться на член. Стало слышно хлюпанье, Сяо начал течь. От стыда его шея пошла багровыми пятнами, хотя он уже давно потерял свою бледность. - Я так скучал по вашим рукам... - Ты же слышал меня, - ласково проговорил Чжун Ли. Чжун Ли обожал, когда Сяо начинал пускать крупные слезы от невозможности кончить. Самая сладкая пытка. И самое сладкое зрелище. - Что я должен сделать, - начал торговаться Сяо. - Удержать в себе всё до момента, пока я не начну ласкать тебя языком. Такой узкий. Неизменно нежный, судорожно сжимающийся, как впервые. Всегда, будто впервые, - Сяо сжался так, что Чжун Ли на мгновение стало больно. Это, разумеется, была приятная боль. - Моя маленькая птичка, я хочу, чтобы ты снова пропах мной. Чжун Ли поцеловал его в ушко и прикусил за острый кончик, начавший трепетно дергаться. - Потрогайте меня, - взмолился Сяо. - Укуси меня так, чтобы тебе самому стало страшно. Сяо.. подчинился, рыча и бездумно кусая Чжун Ли так, что в рот попал и край рубашки, защитивший Чжун Ли от нижней челюсти адепта. Но вся опасность была в верхней, где находились клычки. Сяо не сразу разжал зубы. - Очень хорошо справляешься, мой ласковый Алатус. Чжун Ли мягко касается его яиц, сжимая, и Сяо кончает, ахая, отрываясь от шеи господина, на которой смешались кровь и слюна. Само лицо Сяо все было в этой смеси. Это тоже возвращало к прошлому. Чжун Ли снова привлек его к себе, надавив на затылок, для терпкого поцелуя. Чжун Ли что-то шептал, наглаживая его копчик, медленно двигаясь внутри, Сяо слабо слышал его, разогнавшаяся кровь все еще шумела в ушах, судорога удовольствия еще пара мгновений не позволяла ему воспринимать действительность. Он просто уложил голову на плечо Чжун Ли и мерно дышал, разморенный долгожданной жаркой встречей. Поглаживания и шепот в эту минуту действовали совсем не так, как полагал Чжун Ли - Сяо заснул, оставляя Чжун Ли делать по-человечески безнравственный выбор в это мгновение.