Слабость

Сломивши тысячи оков, Мальбонте, миром ты владеешь. Как Правосудье — ты суров; Как сердце — ты любить умеешь. Тебя привык всяк видеть хуже. Несломленный — непобедим. Пусть скажет мир, что ты ненужен, Как сердце — ты необходим. Как хладный разум — можешь лгать, Покорным можешь притвориться И равнодушьем убивать; Как сердце — ты рождён, чтоб биться. *** Приземлившись на террасу, я сразу зашла в покои Мальбонте, подумав, что стучаться особо смысла нет: наша связь позволяла отлично чувствовать приближение энергии друг друга. Спальня была очень похожа на ту приснопамятную в военном лагере, где я металась в лихорадке и в принципе провела несколько весьма занимательных ночей: большая кровать с балдахином, стеллажи с книгами, зеркало в полный рост, огромный камин с расстеленным перед ним мягким меховым ковром. Ничего лишнего. К комнате примыкал кабинет, в котором мне доводилось бывать куда чаще, чем здесь. В целом убранство покоев было сдержанным, но уютным и соответствующим статусу своего владельца. — Вики?.. Признаться, мне всегда доставляло особое удовольствие видеть на его лице редкое удивление. Оно несколько смягчало его черты, и в такие минуты он напоминал Бонта… Не то чтобы я раньше не вламывалась в его покои. Было дело, но это всегда случалось по действительно важным вопросам, решение которых не терпело отлагательств. Ныне же сложно сказать, насколько безотлагательно решение, если до сих пор не ясен сам вопрос. Ну и случалось это не посреди ночи, а днём или максимум вечером, когда он был и сам ещё весь в работе. А теперь я с почти нездоровым интересом лицезрела Мальбонте в «домашнем» виде. Он обнаружился на меху у камина и до моего появления явно был погружён в свои мысли, судя по всё ещё слегка отстранённому взгляду. В расслабленной позе, поджав под себя одну ногу и опираясь локтем на другую, вертикально согнутую в колено, он выглядел непривычно отрешённым и бледным, отчего особенно контрастно выделялись чёрные глаза и брови, чётко очерченные скулы, будто выточенные резцом. Из одежды на нём были только серые спортивные штаны, от чего я слегка смутилась, но не могла не залюбоваться широкими плечами, мощными багровыми крыльями, развитыми мышцами спины, которую не портило даже клеймо Шепфамалума. Лишь его красноречиво вздёрнутая бровь вернула меня в реальность и дала понять, что заминка несколько затянулась. Прочистив горло, я приблизилась с деланной непринуждённостью и нагло расположилась рядом. — Увидела, что ты не спишь, и решила разделить с тобой бессонницу. Нам есть, что обсудить. Ты не против? Мальбонте окинул меня вопросительным взглядом, как бы интересуясь, что это на меня нашло, особо задержавшись на глифте в руках и лице, преисполненном решимости вызнать у него наконец всё необходимое. — Завтра предстоит непростой день. Нам обоим с утра нужно быть в Совете. — В котором ты, кстати, давно не появлялся, оставив всю эту свору на мои хрупкие плечи. — Я проглотила обиду от его попытки меня спровадить, показав её лишь глазами. — Пришла пожаловаться на усталость? Я не просто так в последнее время оставил Совет на тебя, у меня есть неотложное дело. — Вот именно. Дело, о котором мне почти ничего неизвестно. — Всё-таки слегка вспылила. — Я доверяю тебе, Мальбонте. Поэтому не требую каких-то подробностей. Хотя бы намекни, к чему нам готовиться, ведь тебе явно известно больше, чем говоришь! Я устала сидеть на пороховой бочке в полной неизвестности. Мы десять лет правим вместе, через что только не прошли, и мне только начало казаться, что я заслужила от тебя крупицу ответного доверия. Ошиблась? Если скажешь, что да, то будь готов получить то же самое. Мальбонте нахмурился; блики огня, завораживающе пляшущие в его обсидиановых глазах, стали, как мне показалось, слегка угрожающими. — Речь не о доверии, Вики, здесь всё гораздо сложнее. Ты всё поймёшь в своё время. Вопрос закрыт. Грр! Как же меня бесит, когда он разговаривает со мной вот так, словно ни во что не ставит! — Не о доверии, да?! Вопрос закрыт, говоришь?! А как тебе тогда такое: мне, может, тоже недавно стало известно о происходящем то, что почти наверняка неизвестно тебе. И что делать будем? Оба играть в молчанку, как дети малые? Ничем хорошим это не кончится, будь уверен. Прикусила язык, ведь я не планировала рассказывать ему о Шепфамалуме, чтобы не усугублять без острой необходимости тревоги, но немного выпитого алкоголя таки развязало мне язык, и было поздно. Стремительно сократив разделявшее нас расстояние, Мальбонте схватил меня за подбородок, вынуждая смотреть прямо ему в глаза, и впился взглядом, утратившим всякую рассредоточенность; однако наткнулся на Дар Змея, о котором порой забывал из-за того, что я давно сознательно не закрывала от него разум, и на мою довольную ухмылку. — Вот так, значит? Нет, Мальбонте, это всё же вопрос доверия. И из нас двоих именно ты его не оправдываешь. С этими словами раздраконенная я с силой откинула от своего лица его руки и отвернулась, собираясь встать и уйти, как вдруг он схватил меня за запястье и потянул обратно. Не удержав равновесие, я выронила из второй руки глифт и бокал, а сама упала прямо на грудь Мальбонте, как в чёртовых индийских сериалах, только куда менее изящно. Бутылка упала и с хрустальным звоном укатилась куда-то, но мы даже не обратили внимания. Моё сердце забилось как бешеное от соприкосновения с его обжигающе горячей кожей, а голова слегка закружилась от дразнящего обоняние запаха сосновых веток и реки. Я едва подавила необъяснимый порыв прижаться ближе и, прикрыв глаза, вдохнуть этот опьяняющий запах полной грудью. Вместо этого попыталась хоть чуть-чуть отстраниться, но кто бы мне позволил?.. — Если я сказал, что ты не должна сейчас знать лишнего, значит, на то есть причины. Ты требуешь доверия, но сама же показываешь его недостаток. Вспомни, сколько раз за эти десять лет именно ты потом сожалела о подобных выходках. Давай не будем играть в эти игры. Покажи мне, что именно тебе стало известно. Разозлившись, я собиралась ему высказать всё что думаю о его приказном тоне, но замолчала, задумавшись. Мне давно стоило привыкнуть и смириться с тем, что некоторые важные вещи из Мальбонте даже раскалёнными щипцами не вытащишь, однако он прав: каждый раз это было оправданно, и каждый раз, когда я слишком переусердствовала в попытках докопаться до истины, это выходило мне боком. К тому же, почему бы мне просто не продемонстрировать в очередной раз, что я полностью ему доверяю?.. Вздохнув, я слегка расслабилась под его острым, испытующим взглядом, и мягко коснулась виска, чтобы легче было показать воспоминание о визите Шепфамалума. Досмотрев наш с создателем Тьмы занимательный разговор, Мальбонте тут же отпустил моё запястье, которое всё ещё удерживал, нахмурился и вновь отрешённо посмотрел вникуда, никак не прокомментировав увиденное. Было что-то такое в этом взгляде, выражении лица, отчего моё сердце ёкнуло и помчалось вскачь, захлебываясь тревогой с удвоенной силой; то, чего я не видела у Мальбонте даже во время битвы с Шепфа, когда он утопал в собственной крови и был готов распрощаться с жизнью, — уязвимость. Она меня до смерти напугала… но вместе с тем вызвала лавину тепла во всём теле, захлестнувшую меня с головой странную, отдающую горечью нежность и непреодолимую тягу к Мальбонте. Впервые я так отчётливо, кристально ясно ощутила, что всё моё существо тянется к этому непостижимому мужчине, напрочь сметая все «но», которые так долго останавливали раньше. Поэтому я безотчётно, не вполне осознавая своих действий, подушечкой большого пальца ласково разгладила морщинку меж его нахмуренных бровей, и едва ощутимым движением обвела тыльной стороной ладони контур мужественного лица. Мальбонте удивлённо моргнул, вновь переведя на меня вопросительный взгляд. — Ладно, чёрт с ними, с твоими тайнами. Больше всего меня пугает то, что я впервые вижу тебя… таким. Не смей опускать руки. Даже если завтра мир рухнет. Не закрывайся от меня, и мы всё преодолеем… От такого заявления его удивление стало ещё более выразительным, но прежде, чем он успел что-либо сказать, я поддалась очередному порыву и прижалась губами к его губам. Чуть шероховатые, раскалённые, как языки пламени, головокружительно вкусные, будто сладость и терпкая горчинка горного мёда. По моему телу прошёлся электрический разряд, когда Мальбонте привлёк меня к себе и ответил даже с большей страстью, чем я могла ожидать. Мы целовались словно голодные звери, добравшиеся до желанной добычи, кусая почти до крови и оттягивая зубами губы, посасывая и сплетая языки. Когда он чуть отстранился, тяжело дыша, я обнаружила себя опрокинутой на мех, мёртвой хваткой вцепившейся одной рукой в плечи, а другой — в мягкие волосы на затылке Мальбонте. — Ты пьяна?.. — спросил он, явно имея в виду вкус глифта, что ещё оставался на моих губах. — Нет. Один бокал для храбрости не считается. — негромко рассмеялась я, вновь привлекая его к себе, опьянённая разве что жадным пожаром, что разгорелся в безумно притягательных чёрных глазах. — Сейчас… очень неподходящее время… для сближения, — явно нехотя добавил он сквозь поцелуй, и, противореча своим же словам, слегка оттянул назад мои волосы и приник губами к шее, срывая первый тихий стон. — Увы, некоторые вещи до меня… долго, невовремя доходят, — хрипло пробормотала я, подогреваясь на медленном огне под дразнящими жаркими поцелуями, удивительно легко находящими мои самые слабые места, словно бреши в обороне. — К тому же, я не жду и не требую, чтобы наши отношения резко изменились. Просто у меня очень плохое предчувствие, словно вскоре уже ничего не будет прежним. Поэтому сегодня я хочу хоть ненадолго избавить нас обоих от тревог, быть ближе к тебе. Хочу тебя. Всё-таки спасибо глифту, поскольку чёрта с два на абсолютно трезвую голову у меня хватило бы смелости на такую откровенность. Ибо перед Мальбонте я зачастую немного робела, хоть и не подавала виду. А теперь в глазах его вспыхнули многообещающие дьявольские искры, отразившиеся и в привычной острой усмешке. Горячая ладонь обхватила моё горло, не сдавливая, но как бы заявляя полную надо мною власть, а второй Мальбонте удержал мои руки, которыми я уже исследовала его грудь и рельефы пресса, заведя запястья над головой. Я протестующе дёрнулась, отчаянно, до покалывания на кончиках пальцев желая продолжить исследование. Но Мальбонте не обратил внимание на мои слабые попытки, продолжая стратегическое наступление на крепость, которая на самом деле уже сдалась без боя и последними остатками мыслей радовалась тому, что надела сегодня легко снимающееся платье и красивое кружевное бельё — которые, впрочем, уже стали совершенно лишними. Словно откликаясь на мои затуманенные мысли, Мальбонте тут же избавил меня от остатков одежды, и я чуть не задохнулась от нахлынувших ощущений, когда мы наконец соприкоснулись кожа к коже, будто идеально сложившиеся паззлы. А затем меня заставили захлебнуться стоном губы, приникшие к возбуждённым соскам. Уже освобождёнными руками я вновь зарылась дрожащими пальцами в смоляные волосы, выгибаясь навстречу его требовательным ласкам, и соблазнительно проводила по чувствительным основаниям его крыльев, отчего Мальбонте шумно выдохнул, целуя за ушком и слегка прикусывая мочку, что было очередной найденной моей слабостью. Тем временем его ладони блуждали по моему животу и бёдрам, не сильно, но властно сжимали ягодицы, пока, наконец, не добрались до того места, где мне больше всего хотелось ощутить его прикосновения. Медленно провёл по половым губам, истекающим вожделением, и проник в меня двумя пальцами, не разрывая взгляда. Клянусь, от одного этого взгляда — тёмного, глубокого, буквально трахающего меня вместе с пальцами — можно было кончить, и вскоре я уже даже не стонала, а почти кричала, насаживаясь на его руку порывистыми движениями бёдер, желая больше, больше, больше… — Мальбонте… — жалобно простонала я, требовательно впиваясь ногтями в спину, готовая распасться на атомы, понимая, что долго так не выдержу, но желая ощутить его в себе. Наконец он убрал сладко истязающую меня руку, влажную от моих соков, закинул себе на плечи мои ноги и, дразняще скользнув головкой члена, вошёл в меня одним плавным толчком. Мои зрачки расширились, как у наркоманки, когда наши с ним силы слились воедино, вызывая нереальный кайф, и я беспомощно перед такой лавиной ощущений вцепилась в мех ковра. Дав мне мгновение привыкнуть к своим внушительным размерам, Мальбонте тут же задал темп, который мне больше всего нравится: не медленно, но и не слишком быстро, одновременно смакующе и жадно. Кажется, на моих бёдрах таки останутся синяки, но в тот момент я едва ли была способна думать об этом, да и думать вообще. То кричала, срывая голос, то шептала, и в голове не осталось ничего, кроме его имени, которое я повторяла словно заклятье; весь мир сузился до его сводящих с ума движений, древнего как сама жизнь ритма, ведущего в танце наши разгоряченные тела, до его глаз — двух манящих, всепоглощающих бездн с отблесками адского огня. Даже если бы хотела, то не смогла бы вспомнить, когда мне было так безбожно хорошо. Потому что — никогда и ни с кем. Остаток этой ночи всецело принадлежал нам. Я отдавалась и владела, сражённая прежде всего тем, как открыт был передо мною Мальбонте, впервые полностью без своей извечной непробиваемой брони, и абсолютным знанием, что прямо сейчас в его мыслях есть только я. Но потом, к сожалению, пришёл рассвет. *** Дни в темнице тянулись словно месяцы. Запертая Чумой, я оказалась один на один со страхами, которые оправдались. А также с раздирающими на куски сомнениями. Почему Мальбонте смотрел на меня с таким немым укором, когда я попыталась сразиться с Чумой? Почему сам ничего не предпринял, хотя он, очевидно, единственный, кто может ей что-то противопоставить? Это тонкий рассчёт… или всё же предательство? Я слабо покачала головой, отсекая крамольную мысль. Нет, Мальбонте можно было бы обвинить во многом, но никогда — в трусости, подлости или глупости. Мало одной лишь голой силищи, даже такой немыслимой, чтобы сломить его, заставить прогнуться. Значит всё-таки расчёт. В этом ему едва ли найдётся равный на Небесах или в Аду, после того, как он реализовал план нескольких тысячелетий по своему освобождению, дергая за неисчислимое количество ниточек, манипулируя огромным множеством переменных и при этом сохраняя рассудок в условиях, где мало кому бы это удалось. Только вот, в чём именно состоит этот расчёт и почему меня запросто вышвырнули с доски ещё до начала партии?.. Раздражённо выдохнув сквозь зубы, я облокотилась затылком о стену, прикрыв глаза, дабы хоть немного унять слабость и головокружение. Чёрт подери, однажды я уже доверилась этому манипулятору, и ранее ни разу об этом не пожалела. Пусть у меня возникли к нему некоторые чувства, способные сбить объективность суждений, доверие к нему у меня появилось гораздо раньше и за этот десяток лет подкрепились сотней гарантий. Я знаю своего соправителя лучше, чем иная девушка могла бы знать своего мужа или любовника, настолько, что если я так запросто перестану ему доверять — то перестану верить даже самой себе. Сердце прострелило фантомной болью, когда я подумала о тех, кого не ожидала увидеть живыми. О моих погибших, воскресших друзьях… и о нём. О Люцифере. Я бы солгала, если бы сказала, что не тосковала о нём больше прочих. Он был моей первой настоящей любовью, и как бы то ни было, я счастлива вновь видеть его живым. А Мальбонте, наверное, при иных обстоятельствах мог бы стать последней… будь у нас ещё хоть немного времени. Но, пожалуй, и хорошо, что этого не случилось, что у меня есть ещё шанс избавиться от неокрепших чувств. В мире, где правит Чума, любовь может стать роковой слабостью. Увы, это разумное знание не избавляло меня от терзающих вопросов: что, если уже слишком поздно, и мне не избавиться так просто от этих чувств? Что, если моих друзей прямо сейчас мучают или убивают, пока я сижу здесь беспомощная? Что, если я ошибаюсь, и Мальбонте действительно встал на сторону Чумы?.. И, наконец, что, если он «убрал меня с доски» в этой игре именно потому, что и я для него — его единственная слабость?.. Ответов, разумеется, не было. И день за днём я всё больше утопала в бессильной лихорадке, пока однажды рядом с моей темницей не послышались знакомые твёрдые шаги…