Соседи

Сестра сестре завидует в красоте Народная мудрость

      Дарья проводила взглядом удаляющиеся фигуры Штольмана и барышни Мироновой и вернулась в дом. Последняя и самая неприятная часть забот была сделана: она передала тёплые вещи для Каролины. Сибирь — это тебе не Европа, где зима сродни нашей тёплой осени. В Сибири зима начинается рано и стоит долго. Так что тёплые вещи Каролине не помешают. Ну, авось, Бог милостив, не даст замёрзнуть.       Кати в спальне не оказалось, и всполошившаяся Дарья, памятуя пропажу сестры среди бела дня, в домашнем платье, сунулась было обратно, на двор, да услышала голоса в гостиной. Катя оказалась там. Она сидела за столом, аккуратно сложив руки перед собой и рассказывала о графине Батори… самовару. Вернее, своему отражению в его начищенном боку. Горничная, которой Даша поручила проводить баронессу, стояла напротив с горестным выражением на лице.       — Не слышит она меня, барыня, — пожаловалась она. — Я уже и так и эдак, а всё никак.       Даша подошла к столу и осторожно заглянула сестре в лицо. Катя явно была не в себе.       — Пойдём, Катенька, в спальню. Уже поздно — спать пора.       — Да-да, — откликнулась сестра, не отрывая взгляда от самовара, — я только дорасскажу…       — Пойдём, мне дорасскажешь, — помогла встать со стула Дарья, — я ещё не слышала. Пойдём…       — Не слышала? — охотно поднялась сестра. — Так слушай. Пятьсот лет назад…       — Хорошо-хорошо, дорогая, — уводила Катю в спальню Дарья, — пятьсот лет назад… Как давно это было!..       В спальне, не перебивая, а только поддакивая, удалось быстро с помощью горничной переодеть баронессу фон Ромфель в ночное и уложить в постель. Рассказ о кровавой графине благополучно закончился знакомыми словами:       –… с тех пор её называют Кровавая графиня Батори.       И Катя, вздохнув, закрыла глаза.       — Вот и хорошо, — проговорила Дарья. — Хорошо, что всё закончилось.       — Её замуровали в собственной комнате, — отозвалась баронесса, не открывая глаз, — где она прожила ещё четыре года.       — Тише-тише, дорогая, — успокаивающе гладила сестру по волосам Дарья, — всё уже давно закончилось. Спи, милая. Завтра будет день — будет и пища. Я велю пирогов напечь, разных, и сладких тоже. Ты же любишь сладкие пироги? Любишь?       — Люблю, — сонно отвечала Катя. — И с грибами люблю. Ты вели с грибами сделать… и с капустой тоже…       — И с грибами велю, — монотонно продолжала Дарья, оглаживая сестру по волосам и глядя на своё отражение в оконном стекле, — и с капустой велю, и с картошкой велю, и сладкие велю… Всё, как ты любишь. Спи, и пусть тебе приснятся сладкие сны, как в детстве, помнишь?       Она перевела взгляд с окна на сестру. Та уже спала. Во сне лицо её разгладилось, морщин поубавилось, появился румянец на щеках — словом, выглядела Катя много младше своих лет. Дарья опять подняла глаза на окно. В стекле отражалась женщина в самом расцвете своих сил. Ей и замуж было ещё не поздно, и деток нарожать она ещё успела бы… Её тип называется в народе «кровь с молоком». «Вот только молоко уже скисло», — усмехнулась про себя Дарья и снова поглядела на сестру. Подложив ладошку под щёку, как в детстве, та мерно посапывала. Авось, проспит спокойно до утра.       Дарья поднялась, сделала знак горничной не гасить ночник и вышла из спальни сестры.       Неделя пролетела, как один день. Дарья еле успевала вертеться: и по дому распоряжения оставить, чтоб до её возвращения (а что она вернётся, Даша не сомневалась) всё в порядке было, и слуг лишних рассчитать, чтоб без обид, и адвоката принять, чтоб надзор за хозяйством был (спасибо Виктору Ивановичу Миронову: он все бумаги подготовил и привёз с собой, Дарье только подписать осталось), и вещи собрать в дорогу (как ни старалась, а три тяжёлых сундука получилось. А было бы больше, если ещё и вещи Каролины с собой потащили) — словом, дел было невпроворот, но как-то всё утряслось, сложилось, и сёстры Молостовы благополучно отбыли в Европу. Провожал их Мишка-конюх: он и вороного запряг, и возок приготовил, и вещи перетаскал сначала из дома, потом в вагон. Обещал вороного сберечь, баламут. С ним и попрощались на перроне, а больше ни с кем не успели… ***       В России ещё была зима, а в Австрии уже вовсю весна бушевала. Всё вокруг зеленело, цвело и пахло; было тепло и солнечно. Дарья даже запарилась в своей душегрее. А Катя мёрзла и чем-то, как показалось Дарье, была напугана. На вокзале их встречала карета, запряжённая цугом четвёркой коней. Ехать в ней было неудобно: тесно, жёстко, душно. Но с Божьей помощью добрались.       Зàмок поразил Дарью своими размерами. Когда они вышли перед парадным входом из кареты, он грозно, как показалось вначале, навис прямо над головой. Было солнечно, и замок, сложенный из белого камня, празднично смотрелся на фоне зеленеющих гор. Внутри было сумрачно и холодно. Дарья с Катей сразу прошли в гостиную с топившимся камином, им принесли подогретого вина для сугреву. Даше не понравилось, а Катя выпила как ни в чём не бывало и заговорила было:       — Пятьсот лет назад…       Но Даша велела проводить их в отведённые комнаты, и та послушно замолчала.       Устав с дороги, сестра сразу заснула, а Даша, сопровождаемая горничной Ангеликой, обошла замок. Он был трёхэтажный. На верхних этажах были гостевые комнаты, закрытые сейчас. Второй этаж — хозяйский. Кроме спален, здесь был будуар хозяйки, кабинет хозяина, детские и игровые комнаты. Первый этаж был хозяйственным: кухня, кладовые — и гостевым-приёмным: большая зала, музыкальная гостиная, столовая с огромным столом и стульями с высокими спинками. На таких сидеть — сущее наказание: ни расслабиться, ни развалиться… Ангелика худо-бедно говорила по-русски. Но Даша спросила про русскую горничную для себя. Горничная понятливо кивнула и проводила в комнату для прислуги. Там Дарью ждали. Дородная фру Хелена представила прислугу (среди горничных была и русская Луиза), спросила, к которому часу приготовить обед. Дарья не стала устанавливать свои порядки (в чужой монастырь, как известно…), сказала — как принято.       На следующий день явились оба врача, лечившие Катю до её отъезда в Россию. Герр Цигельшмайстер и герр Вольф. Оба не говорили по-русски, но Луиза, переименованная в просто Лизу, говорила бойко на двух языках. Дарья получила лекарства, которые надо было принимать строго по часам, и рекомендации по лечению Кати, и жизнь в замке баронов фон Ромфель потекла по заведённому порядку.       Первое время Катя после лекарств спала и просыпалась только поесть, оправиться и поменять рубашку — было жарко, все потели по-страшному. Хорошо, что в доме был водопровод и ванна, где можно было ополоснуться, иначе Дарья просто не выдержала бы. Притом комнаты в замке нужно было отапливать даже летом, а то ночью всё тепло улетучивалось в короткое время — камень везде — и к утру зуб на зуб не попадал.       Потом сестре стало лучше и легче: она перестала всем и всюду рассказывать про графиню Батори, ночью спала спокойно, днём даже гуляла в небольшом — это при таком-то огромном замке! — садике. Дарью удивляла и возмущала такая несправедливость: вокруг леса, зелень, птицы поют, а во дворе замка ни кустика, ни деревца, ни цветочка. Садик, называемый зимний сад, располагался в стеклянной пристройке. В нём было хорошо, когда окна открывали нараспах. А при закрытых окнах там было душно и сыро, как в моечной бани. Дарья как-то раз уговорила сестру прогуляться во дворе замка и пожалела об этом: был такой ветер, что их обеих чуть не сдуло с открытой площадки.       Словом, не нравилось Дарье в Австрии. Она тосковала по затонскому лесу и лесным полянкам, во сне видела свой родной дом в мельчайших подробностях, слышала и слушала пенье соловьёв, кормила с рук вороного, парилась в бане, охаживая себя веником… Просыпалась иногда вся в слезах от счастья и восторга и долго лежала, маясь от бессонницы. Но Кате здесь было лучше, чем дома, и Дарья смиряла себя ради сестры.       Когда баронесса фон Ромфель оправилась настолько, что смогла заниматься делами, в замок пожаловала старшая сестра барона — Анна-Вельгимина. Она приехала поговорить о завещании, наследстве, деньгах и прочем подобном. После беседы с ней у Кати случилась истерика, и её еле успокоили лекарствами. Пришлось даже вызвать доктора Вольфа. Тот, осмотрев больную, рекомендовал не заводить с ней подобных разговоров, а то не ровён час… Дарья тут же приняла это к сведенью, и Анне-Вельгимине пришлось уехать ни с чем.       Но спустя какое-то время Катя сама завела разговор о завещании.       — Знаешь, Даша, — заговорила она, когда сёстры отдыхали после обеда, — Вельгимина хочет, чтобы я переписала на неё Каролинину часть наследства. А как я могу это сделать? Каролина вернётся… она же вернётся когда-нибудь? — вопросительно-просительно взглянула Катя на сестру и поспешно продолжила: — Вернётся она, а у неё ни дома, ни титула, ни денег. Как она жить будет? Что она мне скажет тогда?       Дарья по приобретённой здесь привычке хотела промолчать, да подумала, что лучше будет узнать сестре правду от неё, чем от чужого.       — Катенька, а вернётся ли? Она же где? В Сибири, на каторге. Оттуда почти не возвращаются: туда уходят молодыми здоровыми парнями, а возвращаются стариками, седыми и больными. Видела я таких. А женщин, оттуда вернувшихся, так вообще не видала. Так что не дождёмся мы её или не доживём. На всё воля Божья. Смирись, Катя.       Сестра долго молчала. Потом заговорила глухо:       — Что же делать, Даша? Всё отписать — куда мне тогда деваться?       И Дарья решилась сказать о заветном:       — А ты домой поезжай. В Затонск. В дом родной. Там вдвоём будет свой век доживать.       — Я полжизни здесь провела, — задумчиво сказала Катя, — а дом в Затонске больше твой, чем мой. Да и ты ещё нестарая вовсе, ещё замуж выйдешь…       — Замуж? — рассмеялась Даша. — За кого?       — Да хотя бы за Силу Фролова. Я ведь помню, как он на тебя… за тобой… — вздохнула тяжело, — пока я не появилась да его у тебя не увела.       — Скажешь тоже — увела; он что, конь взнузданный?       — Увела, Даша, увела. Обидно мне стало, что он на меня не смотрит, как остальные. Слово себе дала, что уведу, — и увела…       Помолчали обе.       — Прости меня, Даша, глупую, неразумную. Если можешь.       — Да что уж теперь-то поминать, — вздохнула и Дарья. — Тому уж два десятка лет миновало, всё быльём поросло… О чём теперь говорить?       — Я виновата, что тебя обидела, вот теперь Бог мне и даёт в наказание: из-за меня и муж умер, и дочь… пропала.       — Не говори так, Катя. Почему из-за тебя? Ты, что ли их?.. Сами они… А всё это… — Дарья обвела глазами окружающее, — а знаешь, Катюш, отдай ты всё это. Зачем оно? Что с ним делать? В могилу с собой не заберёшь, в карман не положишь. А мы бы с тобой домой вернулись — всё лучше.       Катя тогда промолчала, но пару недель спустя вызвала адвоката и переписала завещание. А Дарье сказала, что готова ехать в Россию.       Собрались споро — гораздо быстрее, чем дома, и выехали в Россию. Дарья успела отписать адвокату Миронову, с которым всё время, что была в Австрии, состояла в переписке, и просила организовать встречу в Затонске. Ехали почему-то долго. Кате даже пришлось снова давать таблетки, что взяли с собой в дорогу по рекомендации докторов. Но добрались-таки.       Когда пересекли границу, Дарья сразу почувствовала: и воздух, и вид за окном вагона, и запах на перроне, и молоко, что брали на остановке, и хлеб — да всё было своё, родное до слёз.       А уж когда в Затонск прибыли, да к дому подъехали, да внутрь зашли… Дарья не сдержалась и расплакалась…