Рыжий волчонок

На этот раз из холодных объятий пустоты Эли вырвал голос доселе почти незнакомый — ей доводилось слышать его мельком, украдкой, не дома — в полицейском участке, когда речь была обращена не к девочке, а смысл ее был совсем другим. — Элиша, очнитесь. Элиша, посмотрите на меня… вот так. Правильно. Поднимите подбородок чуть выше. Хорошо. Свет фонарика прямо в зрачок — и из туманного расфокуса выплывает лицо в очках с очерченным угловатыми линиями подбородком. Голубые глаза внимательно всматриваются во что-то, но во что именно? Уловить не получается — все расплывается, пускай на свет и тянут, будто за петлю на шее, чужие слова. — Элиша, Вы меня слышите? — Я не хочу Вас слышать. Она уже и забыла, что не может говорить громко, и последние слова казалось бы утонули, но отчего-то мужчина сумел выловить их, медленно проговорив в ответ: — Почему? Я пришел, чтобы помочь Вам. — У него был спокойный голос, который сопровождался уверенными движениями рук — удержать за плечи, повернуть, вынудить посмотреть на себя. Странный подход, но Эли никогда и не сталкивалась с другим. — Меня пригласил Ваш отец. Он сказал, что Вам нездоровится. — …я в порядке. — Имя «Джером» Вам что-нибудь говорит? Кто это? Жгучее пламя, мозолистые руки, еловый дым, запах сахарной ваты и яблок в карамели. Ничего не понятно. Кто это? Так знакомо и в то же время слишком далеко, чтобы прикоснуться. Россыпь веснушек на щеках, радужки, подернутые корочкой льда, иссиня-черные синяки, смех до иссушения, исступления, потери пульса… соприкосновение ладоней. Я люблю тебя. — Где он? — девочка вскинула голову, ухватив вдруг мужчину за плечи. — Где он? Что с ним? — Он в безопасности. Это самое главное, ведь так? Безопасность и абсолютный покой. Вы волновались за него? Я вижу, что волновались, но уверяю — Вашему другу ничего не грозит, а если Вы поможете мне — я даже смогу посодействовать вашей встрече. — Ответили ей внезапно не издали — вблизи. — Но мне нужно, чтобы Вы говорили со мной, и как только Вы будете в состоянии увидеться со своим другом — мы с мистером Кобблпотом организуем вашу встречу. — Я должна с ним встретиться! У него смешно морщится кончик носа, когда он щурится, и у него светлые ресницы. Он носит старую одежду, обнимает меня во сне, целует в сухие губы, скалится и ворчит. — Ты встретишься с ним. Элиша, посмотри на меня и сделай глубокий вдох. Давай. Один. Два… вдохни еще глубже… чувствуешь? У тебя в груди — пружина, и она не дает тебе дышать, идет через твою трахею штырем, выходит у гланд. Откуда у тебя в груди пружина? — странный вопрос мужчины на мгновение вернул Эли в реальность, и она неловко качнула головой. — У меня нет внутри пружины, — шепнула девочка, ощущая, что голос ее скрипит. Почему? Что произошло? — Она есть. Не физически — фигурально, и она не дает тебе дышать и говорить. — У меня болит горло, — ответила бывшая циркачка, тиранув свою шею тыльной сторонйо ладони. — Оно сужается, и я не могу говорить. — Когда оно сужается? — Всегда. Неправильный, не с того начавшийся диалог, нитка которого быстро выскользнула из пальцев Эли, но отчего-то она не могла прекратить говорить, отвечая на спокойные, монотонные и одновременно нет вопросы, пристально смотря собеседнику в глаза, в то время как тот изредка поправлял свои очки. — Ваше прошлое… оно ведь начинается не с цирка, я прав? Ваш отец рассказал мне о том, что Вам пришлось жить в цирке два года, кажется. Кстати, я забыл представиться — меня зовут Джонатан. Джонатан Крейн, а как Вас можно называть? Он уже знал ее имя, и девочка это помнила… кажется. Какая-то часть ее рассудка все еще была болезненно далеко. — Меня зовут Эли. — А фамилия? — Лойд. — Значит, вместе будет Эли Лойд? — спросил тогда психотерапевт, не став качать головой или улыбаться, а просто отметив что-то в своей голове, чтобы после задать еще один вопрос: — Правильно? — Нет. На самом деле не существует правильной последовательности букв, нет даже нужного слова — все и сразу взять нельзя, тогда зачем размениваться на мелочи? — А как тогда? Быть может, Эли Кобблпот? — осторожно поинтересовался Джонатан Крейн, перебрав пальцами штанину на своем колене в ожидании, легком нетерпении, которого определенно не должно было быть у доктора, но почему-то было. Быть может, он тоже всего лишь человек? — Ваш отец сказал, что Ваше полное имя — это Элиша. — Эли Кобблпот. Но раньше я носила другую фамилию, однако у меня никогда не было документов, — внезапно собрала роящиеся мысли в кучу девочка. — Поэтому сейчас я все же Эли Кобблпот. — У Вас никогда не было документов? С чем это связано? С чем? С улицей, побегом, матерью? С любящими дедушкой и бабушкой, страхом сов, пением матушки по ночам у кровати? Тонкие белые ниточки были протянуты тут и там, но ухватиться за них не удавалось — они выскальзывали из рук. Почему-то сегодня все ассоциировалось не с запахами — с паутиной. — С моим прошлым. Матушка очень за меня волновалась. Она любила меня. Она хотела меня защитить. — Хорошо, мисс, я тогда буду называть Вас Эли Кобблпот. Мне ведь нужно понять, почему Вы так себя чувствуете, и первый винтик я нащупал — волнение за Вашего друга действует на Ваше заболевание отрицательно, Вы когда-нибудь принимали какие-либо лекарства? — спросил мужчина, приподняв брови. — Быть может, горькие конфеты или сиропы? — Никогда. — Теряли сознание? Слышали голоса? — Никогда. Ухватить за руку, вцепиться ногтями, никогда больше не отпускать. Эли захотелось вцепиться себе же в горло — так скрутило ее собственное состояние, противное и липкое, тянущее назад неприятными воспоминаниями, хотя бывшей циркачке всегда казалось, что ее детство было счастливым, и самым тяжелым временем был цирк. Но в то же время… Что? — Если я не вернусь к утру — сходи к соседке, — опустившаяся на пол напротив матушка силилась улыбнуться, но у нее ничего не выходило, и прозрачные слезы текли по бледным щекам. — Хорошо? Скажешь ей, что я еще не пришла, и она посидит с тобой. — Хорошо. Нечего отвечать, нечего говорить, только остается недопонимать, что происходит. Нора никогда не объяснялась, только щебетала, целовала в макушку, обещала скоро быть. Она редко покидала стены квартиры, но когда оставляла маленькую Элишу одну — та все время чувствовала себя затравленно и испуганно, ведь так быть не могло — мама всегда должна была быть рядом, и в болезни, и в здравии. В горе — и в радости. — У нее часто случается подобное? — Нет, это влияние стресса, не более того. Эти слова уже не были частью воспоминания — они пришли извне, и Эли будто открыла глаза, вновь увидев перед собой задумчивого доктора Крейна, за спиной которого стоял ее отец, опираясь о свой зонт. — Какие еще симптомы наблюдались? — спросил Джонатан, кажется, понимая, что их слышат. — Спутанность сознания у нас есть, как и некоторое выпадение из реальности, но я уверен, что это далеко не весь послужной список. Выставление предметов в ряд проверить не на чем, да и дочери Вашей не шесть лет, она социализирована и аккуратна, здоровый ребенок, ведь так? — На что Вы намекаете? И я, и Эли понимаем, что она больна, ведь это именно она сказала мне пригласить врача. — Коротко показал зубы Пингвин. — Извините, конечно, но не стоит пытаться водить меня за нос. — Вы проживаете вместе недолго, я прав? — Абсолютно правы, сэр, всего лишь неделю, но знакомы чуть больше — почти два года, точнее не скажу, необходимости не вижу, — Освальд ударил кончиком зонта по полу, после склонив голову, покачав ей сокрушенно. — Ведь Вы не мой секундант. Но я понимаю, что все это — важные вопросы. Вы читаете меня, а я читаю Вас. — Вы проживаете вместе недолго и именно поэтому на самом деле ничего не знаете о дочери, как и она о Вас. Я уверен, что Вы рады своей новой роли, Освальд, ведь именно ее Вашему самолюбию и не хватало, — внезапно ответил ему Крейн, будто обнажая клыки в ответ, только он даже не обернулся, все это время спокойно смотря на Эли. — Мисс, вам нужна помощь. Врачебная, психиатрическая, клиническая, если так можно выразиться. Этот клубок не распутать за один сеанс. — Сколько их нужно? — спросила девочка, вновь хватаясь за одни слова, выпуская из рук другие. — Этого Вам не скажет никто. Может, месяц по разу в неделю, а может и целую жизнь по два, к сожалению, заглянуть в Вашу голову сложно, и Вы не готовы сейчас к тому, что мы можем там отыскать. Ваша реакция… которая может показаться странной… на самом деле она — самозащита. И у любой самозащиты есть триггер, — развел руками в стороны Джонатан. — Достаточно щелкнуть пальцами — и Вы окунаетесь в прошлое, в моменты, которые связаны с травмой напрямую. — Но я вижу только хорошее, — честно ответила бывшая циркачка, услышав тихий скрип зубов Пингвина — он определенно был зол, и глаза его льдисто блестели, — когда жмурюсь. — Не все, что кажется хорошим, на самом деле им является. Наоборот это тоже работает, Вам ли не знать. — Я знаю это очень хорошо. Иногда даже слишком хорошо. Разговориться все же удалось, пускай ненадолго и ненамного — всего пара фраз доктора, казалось, обнажила зияющую дыру в груди Эли, посмотревшей теперь на своего отца. Что она видела в нем? Тщедушного, как и она сама, мужчину. Что он в ней находил? Кажется, отражение слепой любви, а может и юную Гертруду. Они не были чужими людьми, но в то же время наблюдали друг за другом будто бы из-за цветных стеклышек. Слишком поздно пересеклись. Слишком странно. Слишком… не так. Не за праздничным столом, а с направленным в лоб револьверным стволом мафиози и умирающей практически на руках прекрасной клоунессой. — Эли необходимо пристальное наблюдение и, возможно, я не настаиваю, но повторюсь, понадобится медикаментозная поддержка. Ни Вы, ни я не хотите, чтобы она оказалась в лечебнице, я ведь прав, мистер Кобблпот? — теперь и до Освальда добрался пристальный взгляд психиатра, безошибочно нащупавшего и его слабую точку, нажавшего на нее самым кончиком указательного пальца. — Тогда позвольте мне помочь ей. Таким образом Вы исполните свой… отцовский долг перед ней. — Выметайтесь. — Отрезал вдруг родитель, и девочка посмотрела в его сторону, сглотнув. Ее веки слабо дрожали, глаза то и дело норовили закрыться. А ведь это было правдой. Такой злой, неправильной правдой! Они пока еще играли в семью, примерялись, но так и не могли понять, что же нужно делать? Даже в Хейли все было иначе, особенно — с Джеромом. С верным рыжим другом, чьи веснушки летом становились чуть ярче, а зимой блекли и становились похожи на пылинки на белой коже. Почему-то Эли вдруг подумала, что он страшно красив. Это было неуместно и невовремя, но сердце ее забилось быстрее. — П-подождите. Пожалуйста. — Внезапно для самой себя бывшая циркачка ухватила Джонатана за кисть, и тот, собравшийся было уже направиться на выход, приобернулся на нее, чуть пошевелив пальцами, без слов предлагая отпустить. — Помогите мне встретиться с ним. Я хочу знать, что с ним все хорошо. Прошу! Не бред — агония. Не просьба — крик. — Эли, он тебе не поможет… — заикнулся было отец, но замолчал, когда Крейн все же ответил. — Тогда Вам нужно прийти в лечебницу ко мне на сеанс. Тет-а-тет. Без записей и свидетелей. Отец может присутствовать, но только в качестве сопровождающего и не станет третьим лицом в нашем разговоре. Мы обсудим Ваше состояние, и если оно будет позволять Вам длительные прогулки, то я проведу Вас к мистеру Валеске и позволю с ним побеседовать. Только учтите… лекарства могли подействовать на него, скажем так, неординарно. Люди, находящиеся на лечении, особенно с его диагнозом, получают усиленную терапию. — Голос мужчины был все так же спокоен, а сам он чуть свел брови, покачав головой: — Безусловно можно сказать только одно — Аркхэм лучше тюрьмы Блэкгейт. В этом он был прав, и даже подернутый туманом рассудок девочки подбрасывал ей подобные мысли. Окажись Джером за решеткой — и ему было уже не спасти. Выйти оттуда тем же человеком шансов было еще меньше. — Если Вы с ней что-то сделаете, мистер Крейн, я достану Вас из-под земли. — Мрачно прошипел Пингвин. — И упаси Бог, чтобы обратно в землю Вас сложили целиком. — Не угрожайте мне, мистер Кобблпот, ведь в Ваших интересах сейчас помочь дочери. И по поводу нашего с Вами приватного вопроса… я думаю, мы придем к соглашению. — Наклонив голову влево, Джонатан наконец мягко вытянул свою руку из ослабшей хватки вновь безжизненно глядящей прямо перед собой Эли. — И я помогу Вашей дочери, могу гарантировать это, Дон Фальконе настойчиво попросил меня об этой маленькой услуге, а я ему никогда не откажу — это не в моих интересах. — …спасибо, мистер Крейн, — щебетнула девочка сквозь дурман, уже не понимая, есть ли с ней кто-то рядом. Силуэты смешались, и воспаленное воображение окончательно окутало их тьмой, которую нарушал только мерный хруст — это Честер дотянулся до зернышек.