Рыжий волчонок

Лучше ей не стало ни на следующий день, ни через еще два, пока Освальд мялся, все не решаясь вновь обратиться к зловещему психотерапевту, что определенно произвел на него негативное впечатление. Хороших врачей в Готэме было немного, и одной из них являлась полицейская Лесли Томпкинс, но обратиться к ней было смерти подобно, а потому приходилось импровизировать, попутно разбираясь с возникающими в клубе проблемами. Пингвину повезло, что Виктор вернул Бутча. Правда повезло только частично — даже Эли, не встававшая теперь с постели, видела, что мужчина не так прост, надломлен и поврежден одновременно. Казалось, стоит подыскать нужный ключик — и он тут же свернет своему господину тощую шею. Единожды заглянувшая бабушка долго охала над ее постелью, но принесла немного угощений для Честера, а потому девочка не расстроилась. — Ну как же так? Что же это такое… — ее горестный шепот был похож на перезвон колокольчиков, когда женщина ухватила внучку за худое запястье своими тонкими пальцами. Она вперила взгляд в ее лицо, часто-часто моргая, будто наблюдая за привидением. — Ты обязательно поправишься! Обязательно, слышишь? Иначе и быть не может, Эли, иначе просто нельзя! Бедная, бедная моя девочка… — усыпав тыльную сторону ее ладони сухими, пугливыми поцелуями, Гертруда обернулась на сына: — Освальд! Сделай же что-нибудь!.. Ее любовь была маревом, хрупким силуэтом, недостижимой мечтой. И а кои-то веки мисс Капельпут сумела поделиться ею с ещё одним человеком. — Мама, все будет в порядке, я уже позвонил врачу. Джонатан Крейн настаивает на личной встрече, поэтому мы с Эли сегодня поедем туда, к нему, в лечебницу — и ей обязательно помогут. — Ты хочешь отправить ее в Аркхэм?! Я не позволю!.. — взвилась бабушка, аж вскочив с края постели под испуганное пищение Честера. Ее глаза заблестели слезами. — Хватает и того, что там сидит наш чудесный мальчик, Джером! А если их там будет двое? Что люди будут говорить? Они же все решат, что это т-ты сумасшедший! Люди такие злые, такие злые… — запричитала она, с лёгкостью перескочив с темы на тему. — Ее же там залечат! — Мама, никто не отправляет Эли в Аркхэм! У нее назначена встреча с врачом только для того, чтобы увидеться с тем рыжим сорванцом. Ты же видишь, она не может без своего друга, — взмолился Пингвин, картинно заломив руки — он уже давно понял, как нужно отвечать любимой родительнице. Они обожали друг друга, и безусловная любовь читалась в каждом слове, движении, даже схожих манерах — Эли, если бы могла сейчас внятно мыслить, точно бы восхитилась или даже захотела бы вести себя так же. Было что-то в подобных образах мягкое, нежное, несвойственное чернушно-закостеневшему Готэму, пропахшему канализационными парами и смертью. Было в них что-то человеческое, простое, хрупкое и ломкое, болезненно ломающееся от неловких прикосновений. — Как же это романтично! — Гертруда громко ахнула, тут же вновь ухватив девочку за запястье, пока та просто смотрела перед собой. — И как грустно… Освальд, ты же сможешь помочь ему? Только не рискуя собой, ты же мой храбрый маленький птенчик… — Конечно, мама, я и хочу ему помочь. Ты же знаешь — Кобблпоты — люди слова. И дела тоже, — мужчина опустился на кровать рядом с дочерью, коснувшись ее лба кончиками пальцев. — Слышишь? Мы сегодня поедем к Джерому, как ты и хотела. Сначала придется поговорить с Мистером Крейном, конечно, но он ведь обещал нам помочь. — Немного помолчав, он не забыл с гордостью в голосе объяснить матери: — Мне посоветовали его как лучшего врача, мама! И он даже нашел время лично сюда приехать для того, чтобы побеседовать с Эли. — И что же он сказал? Кажется, Освальд прокололся, выпалив больше нужного на эмоциях, и лицо его на секунду обмерло, будто маска. — …он сказал, что поможет мне встретиться с Джеромом, — щебетнула девочка, невольно спасая родителя от дальнейших расспросов, ненадолго вернувшись в реальность. Самочувствие ее оставляло желать лучшего, и сил не было даже на то, чтобы просто встать. — Я т-так волнуюсь за него… — заикнувшись, она тихо всхлипнула, затем прикрыв глаза, чтобы никого не видеть. — Я только теперь поняла, что он… он… может никогда оттуда не в-выйти. — Не говори ерунды! Даже не думай о таком, — осек ее отец до того, как Гертруда открыла рот. — Мы его вытащим, ясно? Иначе и быть не может. — Правильно! Правильно, Освальд! Мы его обязательно вытащим! — с привычным жаром завторила бабушка, сделав пару кругов по комнате перед тем, как остановиться около клетки Честера. — А завтра я принесу гуляш, тот самый, он будет тако-ой вкусный! А ты, сынок, обязательно позвони мне перед сном, чтобы все-все рассказать. — Приобернувшись, она тряхнула копной светлых волос. Такая красивая. Словно пыльная кукла. Символ не благородной — аристократически-взбаламошенной старости. — Обязательно, мама. Она ушла так же быстро, как и появилась, не забыв напоследок потрепать за щеку послушного Бутча, стоявшего у двери. Только тогда Эли кое-как позволила себе сесть, склонив голову. Ее все еще мелко трясло. Все мысли были только об одном. — Я принес тебе новое платье, подумал, что было бы здорово привнести в жизнь что-то необычное. — Неловко высказался отец, выдавив из себя улыбку, стоило только Гертруде скрыться. — Пока ты будешь у мистера Крейна, мне придется ненадолго уехать. Но я заберу тебя, как только смогу. Подождешь меня там?.. — Что-то случилось? — теперь отыскать связь с реальностью стало чуть легче, и слова вдруг показались очень, очень знакомыми. — Марони, эта скотина… он прикрыл нам все поставки. Бутч, выйди на секундочку, — показав пальцами расстояние от донышка бокала до того, сколько времени должно пройти, Освальд сокрушенно покачал головой: — У меня ничего не получается, Эли. Они… они ничего не понимают ни в юморе, ни в искусстве, ни в выпивке, чего уж там! — Они п-поймут, — робко коснулась его плеча дочь, — просто нужно время. Здесь так красиво… — Красиво… мои любимые цвета, Эли. Обожаю фиолетовый! — невольно рассмеялся Пингвин, это прозвучало искренне, хоть и было приглушено выступающей мрачностью. — Мне придется взяться за пушки и решать вопросы с этими уродами по-плохому. — Переменил он, однако, тему. — Если что-то пойдет не так… и я не смогу тебя забрать… об этом позаботится мой доверенный человек. — Я надеюсь, что все пройдет хорошо. «Я не могу потерять еще и тебя». Отношение к Джерому как к мертвому пришло к ней не сразу, но именно в нем крылась причина отстранения девочки от окружающего ее мира. Он сейчас превратился в кота Шредингера, завалился за порожек реальности, выпал из игры. Неизвестность томила, несбывчивость обещаний резала руки. Как можно жить и радоваться, когда единственная любовь где-то там, за решеткой даже не тюрьмы — сумасшедшего дома? Еще ведь лекарствами пичкают наверняка по самое… — Все обязательно пройдет хорошо, потому что ты меня ждешь. — Освальд поцеловал ее в лоб, затем кивнув Бутчу: — Собираемся, отвезешь нас в Аркхэм. — Хорошо, сэр, — ответил тот, и глазом не моргнув, только по краям уродливого шрама выступили капли испарины — что-то в мозгу мужчины было безнадежно сломано Виктором, но что именно? Почему его реакции вдруг стали такими? Иногда бывшая циркачка, глядя на него, хотела пощупать и свой лоб, чтобы убедиться, что на нем ничего нет. К сожалению или счастью под пальцами была только гладкая белая кожа, теперь лишенная налета грима, ставшая совсем сухой, чуть ли не крошащейся, словно мраморная крошка. Цирк остался в прошлом, превратился в стирающийся из памяти желанный, но кошмарный сон. Сладкие яблоки, лошадь, чьего имени уже не вспомнить, ночевки в кибитках и на лугах на одеяле, вкрадчивые разговоры вперемешку с еловым дымом. Где все это было сейчас?.. казалось, можно было протянуть руку, ухватиться за Крейна, повернуть время вспять, но это оставалось лишь иллюзией — даже ему было не по силам все исправить, этому слишком правильному мужчине в очках, к которому они сейчас ехали. Как девочка добралась до машины? Неясно. Что сейчас вокруг? Непонятно. Только зубы сводило и хотелось прочистить желудок. — Я оставлю тебя всего на час, пожалуйста, никуда не уходи, — прозвучало повторением. — Никуда не уйду. — Отстраненно отозвалась Эли, с трудом фокусируя взгляд на белых стенах. Вдруг озарение тронуло ее блуждающий в потемках разум — это та самая психушка, в которой сейчас находится Джером! Только где он?.. какое препятствие скрывает его сейчас? Что стало с ее другом и возлюбленным? — Отец, — прозвучало режуще слух, — я х-хочу его увидеть. Любовная лихорадка — не иначе. — Сначала ты посетишь доктора, помнишь? Мы говорили об этом полчаса назад. — Пингвин решительно ударил кулаком по двери кабинета несколько раз, затем опустив правую руку, крепко сжав запястье дочери левой. — Проходите! — вальяжно послышалось изнутри приглашением заглянуть в бездну. Белые стены, широкий письменный стол, заливающее комнату светом окно, зашторенное на треть, внимательно смотрящий на «пациентку» Джонатан, подперевший щеку тыльной стороной ладони. Он был в пиджаке и рубашке, как и при прошлой их встрече, вот только глаза мужчины казались сейчас уставшими, затуманенными чем-то сторонним, чужим. — Здравствуйте, мистер Крейн. Я надеюсь, Вы исполните свое обещание в точности, — усадив Эли на стул, Освальд замер за ее спиной, постукивая кончиками пальцев по надплечьям бывшей циркачки, — иначе нам придется разговаривать уже при иных обстоятельствах, если понимаете, о чем я. — Не стоит вновь угрожать мне, мистер Кобблпот — не в моих интересах вставать у Вас на пути. — Мягко ответил ему Джонатан, и глазом не моргнув. Было в его мимике что-то… мрачное, не очевидное на первый взгляд — полное отсутствие искорок на радужке, беглости зрачков. Он смотрел подобно рыбе — безучастно, безэмоционально, тускло, вот только был не карпом, а муреной — хищником, способным утянуть на дно. Девочка вдруг ясно ощутила это в нем, вздрогнув всем телом. Он — друг. Но почему тогда внутри все сжимается в точку? — Я хочу увидеть его. Джером. Вот оно — то, за что нужно ухватиться, чтобы вынырнуть на свет. Спасательный круг или же камень с петлей на горле, сжимающий трахею? Кто бы знал, кто бы знал… — Мы немного побеседуем с Вами, Эли, а затем я провожу Вас к Джерому. По моему настоянию ему снизили дозу лекарственных препаратов, поэтому теперь он чувствует себя намного лучше. — Ровным голосом произнес психиатр, проследив взглядом за тем, как юную Кобблпот целует в макушку ее отец. — У Вас есть полтора часа, — сказал Пингвин, направившись в сторону двери, остановившись только протянув руку к ручке, — Эли, ты все запомнила? То, что я тебе сказал. — Да, — кивнула она, кое-как обернувшись. Такой нахохленный… серьезный. Он шел на дело, совершенно не зная, чем оно может обернуться. Было ли ему страшно? Определенно, и это ощущалось даже через натянутую улыбку и легкий прищур глаз — мафиози совершенно не умел скрывать собственную нервозность, чем пошел в матушку. — Молодец! Тогда скоро увидимся. — Откланялся отец, «наконец» оставив их одних. Кажется, это врачу и было нужно, вот только что-то продолжало тревожить бывшую циркачку. Может, то, что он знал ее «полное» имя? Или то, что мог буквально «читать мысли»? Вновь посмотрев на сидящего напротив Крейна с видимой надеждой во взгляде, Эли сглотнула, силясь собраться с мыслями, чтобы сказать хоть что-то, кроме упорно лезущей в голову просьбы отвести ее к возлюбленному, гниющему где-то в застенках этой то ли больницы, то ли тюрьмы. — Что же, мы можем начать нашу терапию. — Продолжая подпирать щеку рукой, Джонатан задал свой первый вопрос за сегодня: — Ваш отец… какой он? — Он д-добрый. — Добрый… Вам не хватало его, верно? Раньше. — Диалог не успел начаться, но маска непринужденности уже упала, явив искореженное нутро, вспарывая душу. — Человека, который мог бы показать Вам что-то, кроме застенок маленькой квартиры? — Откуда Вы знаете? — непонимание. Страх. — Я вижу, как Вы смотрите. Слышу, как говорите. Вы боитесь меня, как неизвестности — отчего-то я уверен, что Вы ни разу не были в клинике. — Тут врач определенно ошибся, ведь Эли успела провести в больнице, кажется, целый месяц… она этого уже толком и не помнила, но что-то внутри не давало забыть до конца. — Точно не в этой. — однако поправился он. — Значит, за психиатрической помощью ранее не обращались. — Разве это важно? Я никогда не была больна. — Эли протянулась вперед, с видимым недоверием наблюдая за каждым действием собеседника, сложив руки на край стола, потому что ощущала себя слишком уставшей для того, чтобы просто сидеть прямо. — Но сейчас вы понимаете, что лжете себе, верно? Болезнь — всего лишь слово, его можно заменить на любой набор букв, суть в том, что Ваш образ мысли и действия — это отклонения от нормы, и только Вам решать, как работать с ними — можно сохранить, а можно скорректировать, но для этого нужно заглянуть в прошлое — оно в том числе является корнем Ваших проблем, — монотонно, будто заученный текст, проговорил Крейн. — Чего Вы боитесь, мисс Кобблпот? — Я боюсь, что Джером умрет. Гиперфиксация. Покусывание нижней губы. Дрожащие пальцы. — Он в безопасности здесь, и Вы должны это понимать, Эли. Или же Элиша? Эли — это лишь игривое сокращение, разве нет? Кто Вас так назвал? Вряд ли Вы сами… Вы привязаны к мистеру Валеске потому, что он сумел открыть Вас? — не в бровь, а в глаз, и в голове сразу становится тяжело, так тяжело, что мысли спутываются в тугой ком. Открыть? Как это — открыть? Ведь у нее не было замков, не было барьеров — бери и читай, словно распахнутую книгу. — Н-нет, ничего он не открывал. Аромат еловых почек сунулся в ноздри, окутал своим дурманом, скребнул по скуле ногтями. Где-то там, глубоко внутри, шевельнулся Зверь, у которого не было имени, чье отражение девочка часто видела в бесноватых зрачках своего рыжего друга. Слишком спокойного временами. Слишком агрессивного периодами. Всегда — самого родного. Всегда — близкого. — Вы были свободны рядом с ним. Вот что я знаю… хотите тоже узнать, о чем я говорил с ним? — Нет, не хочу. — Быстрая, острая правда на выдохе. Нельзя. Знать. Это все сломает, разрушит «магию», пересечет проведенную кровью Лайлы черту. Между ними — нечто большее, чем переплетение ладоней, между ними — стиснутые зубы, красные полоски, вонзающийся в плашку стола нож. — Как скажете. Свобода — это такое пьянящее чувство, мисс Элиша, что его никогда не бывает много, Вы согласны? Думаю, что да. Вы избавились от имени, фамилии, прошлой жизни, но теперь все это догоняет Вас, я прав? Эти… периоды, в которые Вы не замечаете окружающий мир — всего лишь флэшбеки, верно? — Джонатан нащупал то, за что можно потянуть — рыбка попала на крючок, после чего ее ухватили за хвост и выбросили на берег без всякого сожаления. — Триггерами же выступает что угодно, иной раз достаточно и запаха. Ель не давала сосредоточиться. — Когда-нибудь отец заберет меня, — послышалось в голове голосом Джерома, глядящего прямо перед собой — в его серо-голубых глазах билась о прутья клетки надежда, не в силах освободиться от цепей. — Когда-нибудь он придет — и тогда они все получат по заслугам. — Я тоже так думаю, — одними губами проговорила девочка, смотря на его веснушчатое лицо, на его рыжие брови, на воротник его любимой клетчатой рубашки. Все сломалось одним плохим днем. Пол Сисеро… он был совсем не тем человеком, которого парень ожидал увидеть в роли своего родителя, и шок, отразившийся в тот момент в его глазах, был самым искренним, настоящим и ужасающим. Тогда цирк окончательно стиснул свои когтистые лапы на горле юного Валески — и уволок его на дно, больше не позволив вдохнуть ни грамма воздуха… и пришлось действовать по обстоятельствам. — У меня есть проблемы с памятью, — наконец, проговорила невнятно Эли, зажмурившись, чтобы суметь собраться, сосредоточиться, — Джером показал мне это. Он объяснил мне, что… от моего прошлого не зависит будущее. — Но разве это действительно так? Сомнения — самая страшная отрава. — Это так, я верю. Прошлое создало нас, меня и его, но… мы д-должны освободиться, иначе все бессмысленно, понимаете, мистер Крейн? Я хочу, чтобы люди поняли — Джером не плохой человек, он… какой угодно, но не плохой, — мотнув головой, девочка сжала руки в кулаки, затем вскинув голову. Такая потерянная в этот момент, она была похожа на цыпленка — не человек, а птичка, несмышленыш, топорщащий едва оперившиеся крылышки. — Тогда кто убил Лайлу? Что?