Рыжий волчонок

Домой Эли решила отправиться самостоятельно, несмотря на настоятельную просьбу отца дождаться его. Ей хотелось немного побыть одной и… собрать мысли, которые наконец-то приняли конкретную форму. Но не только они — сама девочка наконец сумела собраться, теперь достаточно уверенно идя по улице, борясь с желанием держаться за стенки. Виктор помешался, Ксандер помешался, о Джероме не было даже смысла говорить, и все стрелки сошлись на ней. Чудно. Но должна же быть в этом безумии человеческих переплетений хоть какая-то вменяемая причина? — Где же ты… где же ты, где же. — Новым вопросом на повестке этого дня была Хонория, о чьем точном местонахождении, кажется, не знала ни одна живая душа, кроме нее самой. Желание увидеть мать было смутным, неярко выраженным, но в то же время оно хотя бы появилось. Уже неплохо. Скрыть родство не удалось, увидеться не получилось, но вот желание вытащить истерзанную жизнью женщину из чужих лап было болезненно-велико. Будто бы оно могло что-то исправить. Вдалеке послышались выстрелы, и Эли слабо вздрогнула, повернув голову в сторону. Знакомый почерк… неужели все линии города сходятся в одном месте? Или ей уже хочется домысливать? Пора бы выбросить это из разума. Но как выбросить себя? — Потерялась? — показался кто-то впереди, и тогда юная Кобблпот подняла взгляд, а вместе с ним — и брови. — Или просто не можешь найти ту, что близко широка, а вдали узка? — Мне тяжело найти дорогу, но я не потерялась. — Согласилась с уже знакомым Эдвардом Нигмой девочка, затем внезапно спросив: — Кто я? — Хм… дай-ка подумать… В голову лезут только шутки о слепых наркоманах. — Немного подумав, ответил он, поправив воротник плаща. — Нет, это загадка про меня. Я не знаю, что делать. Голова кругом… Мой возлюбленный убил свою матушку, а я чудом избежала обвинения, и все смотрят косо, потому что мой отец… Сами понимаете, кто мой отец. — Эли оперлась о стену, затем запрокинув голову, прикрыв глаза. Кажется, дождь начинается. — Самая маленькая из больших птиц в городе… Да, про Освальда Коббллпота речь. И у него уже достаточно врагов. Но не будем о грустном! Слышала о Банде Красного Колпака? — поинтересовался Эдвард, раскрыв над их головами зонтик. — я думаю, что смогу решить эту загадку и понять, кто их направляет. — Не слышала, последние дни были похожи на бред. Слова наконец-то складывались в предложения уверенно, и она почти не хрипела, пускай и не могла говорить громко. Горло все время было словно стиснуто петлей. — Серия дерзких ограблений! Тот, кто их проворачивает — непревзойденный лидер. — Голос Нигмы сквозил восхищением. — Но что-то меня в нем смущает… и именно поэтому становится только интереснее! За ним было крайне странно наблюдать, и все время будто бы не сходилась какая-нибудь маленькая, абстрактная деталь. То дернется бровь, то уголок рта, будто внутри происходит какая-то абстрактная борьба. Только чего с чем? — С появлением Дж-жима Гордона в этом городе начали бороться с преступностью? — сложила дважды два девочка. — Ну, ему позволяют это делать, если так можно сказать. Бороться. И в целом… улицы стали спокойнее, если не считать мелких преступников. — Поразмышлял вслух Нигма. — Но мне уже пора идти, поэтому хотелось бы распрощаться… однако давайте-ка я Вас проведу до дома, а то велик шанс нежелательных встреч! У Вашего отца много врагов, а Вы, кажется, не горите желанием с ними заобщаться поближе, верно? — Совершенно верно. Спасибо. Этот человек не был другом, не был врагом, шапочное знакомство определенно сыграло на руку — вот только толку от него?.. Разве что вместе до клуба пройтись, чтобы не прицепился никто. — Приятно поболтать с таким же ценителем загадок, как и я. — На полпути вдруг сказал Эдвард. — Правда приятно. Это… такой невообразимо интересный пласт культуры, на который совершенно никто не обращает должного внимания! — И это крайне удручает. — Эли готова была согласиться с чем угодно, переступая через мелкие лужи на вытянутых носках. Словно игрушечная птичка, скачущая на лапках-спичках. — Вас там никто не… воспринимает всерьез, да? — спросила вдруг на очередном повороте, больно жаль было этого странного, болтающего об одном и том же мужчину. — В участке. — Не воспринимает? Хочется верить, что это не так, но… многие факты говорят об обратном, верно, особенно с учётом последних событий. — С определенной горечью в голосе отозвался Эдвард. — Впрочем, у меня есть хорошие знакомые, и… все не так уж плохо! — Я рада, если все лучше, чем мне показалось. Джером… Вот о ком хотелось думать на самом деле. Вот кому хотелось сейчас говорить все эти, и многие другие слова. Зверь на цепи, запертый в клетке рыжий волк, принявший ее за кость, и едва не сорвавшийся, такой безумно жестокий в моменте, но такой родной. Бескровные губы невольно дрогнули от одной только мысли о нем. Созависимость. Стокгольмский синдром. Называйте это состояние как угодно. Ему нужно помочь. Джонатан — угроза, но в то же время — единственный, кто сейчас действительно может всё исправить, снизив дозу лекарств. Ему нужен ее страх? Он его получит. Может изучить каждый миллиметр, вспороть каждую нитку, пусть режет наживую — любая боль стоит того, чтобы вновь увидеть возлюбленного. Коббллпоты, кажется, и правда обречены на несчастную, неправильную любовь. — Вы з-знакомы с Джонатаном Крейном, Эдвард? — спросила Эли уже на подходе к клубу, остановившись близ ступенек. Внутри все ворочалось, стискивалось в клубок. — Он обследовал Джерома и определил его в Аркхэм. — Не сказал бы, что знаком близко, но мы учились вместе. — Припомнил Нигма. — А что? Почему она вообще его спросила? — …ничего. Спасибо. Мне уже пора идти. — Мы и так идём, вернее пришли. Но вот и клуб, а около него уже вижу знакомую машину, вот как раз остановилась рядом, думаю, Ваш отец несколько рассержен, судя по тому, что он направляется сюда с весьма грозным видом. — Эдвард привычно улыбнулся, затем помахав девочке рукой на прощание: — Если будет нужна судмедэкспертиза, обращайтесь! — Обязательно. Смотреть на рассерженного Освальда было тяжело — он нелепо ковылял, подволакивая перебитую ногу, мелко дрожа в плечах и сердито морща кончик носа. Эли дождалась его, не поднимая головы — после того, как Эдвард оказался на достаточно расстоянии, всякое желание говорить пропало с концами. — Напомни, о чем я тебя просил? Дождаться меня! До-ждать-ся! — каждым словом мужчина ткнул ей в грудь, затем быстро сдернув со своих плеч пиджак и накинув на плечи дочери. — Прости! Прости, я крайне зол. Я не хочу тебя обидеть. — Он направил девочку в сторону клуба. — Встреча прошла неважно, и я… я… ладно, обсудим дома! И — ни слова бабушке, поняла? — У тебя кровь на одежде. — Неловко отозвалась та, но все же кивнула затем: — Ничего не скажу. Никому. Никогда. Молчание — золото, и нужно уметь держать язык за зубами. Вот только… не все вопросы еще были заданы, а потому, наклонившись к ее уху, Пингвин поинтересовался: — Так что же хотел узнать этот умник? — Ничего. Он… просто помог мне дойти. Мы уже встречались — он з-забавный. — Эли чуть не ляпнула про излишнюю любовь полицейского к загадкам, но все же смогла сдержаться. — Забавный? Пожалуй, хватит с меня забав… и без того Бутч навёл шуму со своими костюмами полицейских. — Костюмами полицейских? Несмотря на проливной дождь снаружи клуба, внутри было сухо и тепло. Играла тихая музыка. Работники разливали по бутылям дорогой алкоголь, которого, кажется, ещё утром не было в клубе. — …было одно важное дело. Но меня интересует другое: почему ты не дождалась? — теперь отец задал конкретный вопрос, остановившись и посмотрев бывшей циркачке прямо в глаза, стоя перед ней. Он был выше на полголовы, с идеально прилизанными черными волосами, сбрызнутыми лаком. На груди бантик-бабочка. Россыпь веснушек, бледная кожа… — Он будет меня лечить. — Эли вдруг показалось, что ее ноги подкосились, и она ухватилась за плечи родителя, болезненно впиваясь пальцами. — Он будет… будет… делать страшные вещи с Джеромом, если что-то пойдет не так! Ужас в ее глазах мерцал пламенем далёких звёзд. — Я поговорю с Доном… — Нет! Нет… они все заодно. Они хотят давить на тебя. Через меня. Хотят… вскрыть мою голову и понять, что со мной не так, чтобы воздействовать на тебя. — Нет, она не готова пожертвовать отцом. Единственное, что можно попытаться сделать — поймать баланс, удержать шаткое равновесие, стиснуть зубы и идти вперёд. Жизнь — канат. И только человеку решать, обовьется он вокруг шеи или станет дорогой. — Ты думаешь? — он выглядел так, будто ничего не понял, но Эли знала — шестерёнки уже закрутились, завертелись, защелкали в такт. Тик. Так. Тик. Так. Это часы отмеряют время. Сколько ещё осталось Фальконе властвовать? Сколь далеко простирается его величие? Как отрубить цепкие кисти рук этого чудовища, способного отрастить вместо одной потерянной головы пять? — Я убью его. — Прошипел мужчина сквозь зубы, не дождавшись ответа. Честер встретил Эли радостным писком, ухватившись тонкими пальчиками за прутья клетки. Она позволила ему выбраться наружу и забраться на ее колени, глядя прямо перед собой широко распахнутыми глазами, гладя крысу меж ушей. Что делать? Как помочь? Зачем… Мягкая улыбка. Покачивание головой. Жизнь — шахматы. Осталось только выбрать, пешка ты или нет. А, как известно, только пешка может стать ферзем. Таков был путь Освальда. А каков был ее путь? Был ли он вообще? Откуда начинался, чем заканчивался? Грязные улицы, съемная комната, разноцветный цирковой шатер. Улыбка Джерома, протянутая рука, стакан горячего кофе. Падение, сломанная кисть, впивающиеся в лицо скрепки. Убийство, травма, взгляд смерти в лицо. Готэм. Аркхэм. Клуб. — Я запуталась. — Щебетнула девочка, затем поцеловав Честера в маленький нос, и всхлипнула, позволяя ему теперь перебраться на ее плечо, закупаться в грязные волосы. Потерялась. Заболела. Не справилась. Она должна была быть сильной, но сейчас, сидя на постели, ощущала только боль внутри, мокроту в лёгких, треск в горле и… То, как крик, рвущийся из груди, набирает силу. Наконец, подходящее слово отыскалось. Ненависть. Отец пришел к ней ночью, когда Эли сидела на подоконнике, ткнувшись лбом в стекло. Такая странная, неживая и похожая на куклу. Она разительно контрастировала с собой же всего несколько часов назад. Образ не сходился. Что-то было не так. Что-то было совсем не так. — У Честера кончились сушеные яблоки. — Прошептала, гладя оконную раму кончиками пальцев. — Одно твое слово — и у него будет свой киоск. — Освальд опустился рядом с ней, только спиной, глядя на входную дверь. Они не умели разговаривать. Ему никогда не приходилось быть с кем-то по-настоящему близким. Вот ирония. — …у меня нет слов. Я хочу кричать. — Эли всхлипнула. — Я хочу ее спасти. Я хочу его спасти. Он — это все, что у меня есть. А она… — Я пытаюсь разобраться, пытаюсь помочь, но у меня не получается. — Признался Кобблпот, стискивая зубы до скрипа. — Я не хочу, чтобы тебя закрыли там. — Они этого не сделают. Пока я снаружи… — Пока ты снаружи, этот мозгоправ может копаться в твоей голове и доносить Фальконе все, что тот пожелает, на блюдечке. Если только не предложить ему что-то большее. Но я пуст! Эли, у меня все ещё ничего нет. — Он ударил себя по коленям. — Но будет, будет, будет! Словно маленький ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. — Я понимаю. Ей нужно быть взрослой. Ей нужно быть понимающей. Ей нужно быть сильной. Для чего? — Доктор Крэйн сказал, что у меня нет чувства страха. Он будет меня изучать. Он хочет понять, как работает страх, когда… когда не работает часть мозга, отвечающая за него. Что-то такое. — Наконец, можно было объясниться. — Он позовет на встречу Виктора. — Виктора? Этого… — …он хочет меня убить. — Что? Хочет. Убить. Меня. Глубинное, злое желание, выражающееся в том, сколь многие линии судьбы переплетены в кулаке. Цепной пёс мафии помешался. Неужели ее судьба — сажать на цепь всех собак, что встретятся на пути? И рыжих, и белых? — Крейн хочет избавить его от этого желания. А мне вернуть страх, потому что я боюсь этого человека. Я боюсь его и того, что может случиться с Джеромом. — Всего несколько предложений, но их результат — дрожащие ресницы отца, его бледность, сжатые в кулаки руки. Чего он ожидал? Явно не таких громких, жалких слов. — Тебе надо уехать. — Наконец, высказался. — Это не обсуждается. — Нет. — Не спорь со мной. — Это ты не спорь. Ты… ты сам не смог никуда деться из города, а теперь говоришь мне, что делать? Г-говоришь мне бросить Джерома, бросить маму, бросить тебя? — голос Эли был твердым, чуть запинающимся шепотом. — Это не шутки, Элиша! Я вступил в эту игру зная, что могу умереть. А ты... ты попала в этот переплет из-за меня, ясно? Эти веснушки, эти... черты. Этот голос, эти мысли! Они всегда будут понимать, кто ты. Они будут это знать. Потому что я — стукач! Я — крыса, черт возьми! У меня не должно быть семьи, у меня ее не может быть! Он сдался. Вот что стало вдруг ясно. Освальд ломался медленно, но верно, но, будучи оглушенной собственной болью, девочка не заметила, как разрушается единственный человек в Готэме, что теперь был ей близок, мог коснуться ее руки. — Отец... — Довольно! Я все решил. Короткий удал каблука туфли поставил точку в их разговоре.