У вас открытый Кавех в тяжёлом состоянии.

День начался хорошо. Да, несмотря на едкое солнце, так назойливо выедающее глаза, проникая между немного раздвинутыми шторами, и на боль в затëкшей шее, Кавех уверен, что день начался хорошо: в воздухе прямо-таки чувствуется сладостный аромат успеха. Предвкушение грядущего уже вызывает лёгкий восторг, но как же сложно было сохранить терпение и дождаться этого дня, не выдав самого себя с потрохами. Аль-Хайтам не заслуживает пощады, и всё это будет небольшой невинной шуткой, призванной проучить зазнайку, дать отпор, который он словит грудью, а не пропустит, как обычно, сквозь себя. Просто не сможет пропустить. Возможно, это правда не лучший план. Далеко не лучший, бьющий под дых и самого Кавеха, но ради стреноживания Хайтама можно и потерпеть. К тому же… Кажется, будет реально весело. За дверью уже раздаются шаги давно проснувшегося соседа, которым тут же вторит и вторая пара ног. Раздаются голоса… — Ох, право, я нахожусь немного в смятении рядом с таким знающим человеком… — Не стóит, — сухой и абсолютно безразличный тон секретаря рисует в голове его недовольную мину и остекленевшие глаза, глядящие не перед собой, а в самую глубь вещей, выискивающие закономерности и логику во всём, до чего может дотянуться разум. На этот раз пришёл не иссохший старик, из которого книги давно высосали остатки жизни, а вполне походящая на человека женщина, то ли подлизывающаяся к Хайтаму, то ли действительно теряющая от него самообладание, и если первый вариант заставляет посочувствовать напрасным усердиям дамы, то второй нагоняет жути: одна только мысль о том, что этот кретин может вызывать в ком-то такие однозначно чистые положительные чувства, кажется решительно неправильной и крайне неприятной. Голоса несколько стихают: судя по всему, они остановились в привычном Хайтаму месте, за столиком в гостиной. То ли из-за столь длительного ожидания, то ли из-за отсутствия чёткого плана действий в животе затягивается узелок тревоги, который не сказать что мешает, но несколько смущает. Было бы лучше, если бы его не было… Прогнав эту мысль в голове, Кавех уверенно решает избавиться от саспенса, хватает с подоконника ранее открытую бутылку вина и медленно подносит горлышко к мягким губам. Поистине прекрасное ощущение… прямо-таки амброзия. Горечь, спорящая со слабой сладостью, отдающая кислинкой, терпкий аромат чёрного винограда… Разочаровывает лишь то, насколько сильно бьёт спиртом, но чего ещё ждать от чуть ли не самого дешёвого пойла? От горла жар разливается по телу и конечностям, проникает в кончики пальцев, осаживается приятным солнечным теплом где-то внизу живота. Голоса полностью исчезают: видимо, Аль-Хайтам всё же задавил гостью своим авторитетом и вынудил приступить к работе, не растрачивая время на пустые разговоры. Своеобразный сигнал успешно пойман. Остаётся подождать всего час… …который вытягивается в значение, явно стремящееся к бесконечности. Неумолимо долго. Беспощадно медленно. Однако в последние десять минут время срывается на галоп и мчится стремглав, игнорируя всевозможные законы, ограничивающие его скорость. Минуты превращаются в секунды и текут сквозь немного дрожащие то ли от волнения, то ли от подействовавшего алкоголя пальцы, неуловимо, словно вода. Словно вино. Собственное отражение в зеркале немного смущает, но пальцы-таки ухватываются за тонкую ткань блузки и расстëгивают верхние пуговицы, оголяя ключицы. В груди разгорается задор. Движением руки несколько прядей волос опускаются на лицо, нежно обрамляя его, и Кавех, немного закусив губу, игриво подмигивает сам себе. То что надо. Он крадётся тихо, так тихо, что позавидовала бы даже осаживающаяся на мебель пыль, но предательские доски под ногами то и дело поскрипывают, так и норовя предупредить хозяина дома о чём-то надвигающемся. И он реагирует. Реагирует, но игнорирует выползшего из своей берлоги соседа, упорно делая вид, что его здесь нет. Ну и пожалуйста. Это только на руку! Кавех плавно проскальзывает мимо гостьи, сидящей к нему спиной, заходит за спину секретаря и легко касается пальцами оголëнной части тёплого плеча. Оно тут же крупно вздрагивает и Хайтам ошарашенно отшатывается в сторону, уходя от тонких пальцев, но другая рука тут же ловит его за второе плечо, погружая в своеобразную клетку. Он резко дëргает головой, но Кавех не даёт ему развернуться и дать проклясть себя или в очередной раз выгнать из дома, подперев недовольно напрягшуюся щëку собственным носом. — Я уже заждался тебя, — горячий шёпот мягким дуновением касается сжатых в тонкую полоску губ, из-за чего с них срывается сиплый выдох, точно от разъярённого тореадором быка, пускающего из носа клубы пара и поднимающего в воздух грязные облака пыли. «Мне точно крышка!» Женщина, оказавшаяся намного более молодой, чем представлял Кавех, подскакивает с места, непонимающие озирается по сторонам и как-то потерянно плюхается обратно на стул, не понимая, куда деть глаза. — Г-г-господин с-секретарь, Вы мог-гли бы назначить мне д-другое время, если у-у Вас уже были п-планы на сегодня… Кажется, бедняга вот-вот расплачется… Неужели в академии ещё остались такие живые люди? Чужие пальцы с силой стискивают белую блузку, и Кавех только в этот момент осознаёт, что отвлёкся и потерял бдительность. Слишком поздно понимает, что рука тянет за грудки, норовя отшвырнуть подальше от себя, и так же поздно делает хоть что-то, чтобы не потерять равновесие. Обнаруживает лицо Хайтама почти перед своим, разве что немного ниже, а его ноги — под собственной задницей. — П-простите меня! Я лучше пойду… В-всего Вам хорошего! Раскрасневшаяся девушка пулей вылетает из комнаты, оставив на столе все свои записи и письменные принадлежности, и, даже не вспомнив о них, громко хлопает входной дверью, выметаясь из дома. «Восторг! Это просто прекрасно!» Упивающийся довольством от собственных трудов Кавех лишь сильнее сжимает колени, удерживаясь на бёдрах секретаря, когда тот с силой дёргается, пытаясь согнать с себя прилипшего соседа, но вспархивает с них сам, прежде чем замахнувшиеся руки толкнут его в грудь. — Ой, да чего ты так злишься? Простая безобидная шутка! Но, кажется, Хайтаму ничерта не весело. Он грузно поднимается со стула, сжимая спинку чуть ли не до хруста, поднимает на архитектора глаза… О Архонты! Один только царящий в них ураган уже вдоволь окупает все неудобства, что пришлось и ещё придётся пережить! Целая буря эмоций, из которой не удаётся выловить ни одной отдельной, но, право, от этого только лучше! Рот секретаря раскрывается, готовый вот-вот вылить на попятившегося парня целый воз ругательств, каждое из которых в самом деле будет иметь в себе семя правды, взращенное уже самолюбием и раздражением, а теперь ещё и злостью Хайтама, как тут же застывает и медленно закрывается, стоит глазам поймать ликующе сощуренные рубиновые глаза и улыбку, растянувшуюся до самых ушей. — Слушай, хоть раз отнесись к чему-то попроще и-… Стоило Кавеху подхватить Хайтама под локоть, как он тут же резким движением отшвыривает от себя сожителя и отшатывается назад. Бушующая радость медленно протягивает руки презрению и недовольству. — Что? Неужели я тебе настолько противен, ха? — он потирает ушибленное о стол бедро, с обидой прикусив нижнюю губу. Шаг за шагом, пространство проносится перед глазами, лишь распахнутые глаза напротив остаются всё так же далеко, и теперь буря эмоций сменилась одной чёткой, застилающей взгляд и заставляющей пятиться назад… Отвращением? Но убегать вечно не получится. Как же удачно стена подпирает секретаря, который продолжает жаться спиной, будто бы сможет пройти сквозь неё или вжаться так глубоко, что Кавех не сможет достать. Но он достаёт, хватает за предплечья и держит крепко, не позволяя скинуть свои пальцы, впивается ногтями в кожу и всматривается в бледное лицо, которое тут же отворачивается, пытаясь спрятаться в тёмной накидке на плече. Сопротивления больше нет. Он замер, словно пойманная хищником жертва, которой остаётся лишь прикинуться мёртвой и молиться Богам о спасении. Даже грудь почти перестала вздыматься в такт дыханию… И всё же в глазах танцует не отвращение. Страх? Проверяя догадку, Кавех быстро пробегает пальцами вверх по напряжённым рукам и проскальзывает подушечками пальцев по плечам, легко задевая ключицы. Красноречивые глаза теряются за зажмуренными веками… Внутри ликуют черти. Прыгают, скручивая собственные хвосты, смеются и тычат пальцами, что-то кричат, заставляя сердце колотиться сильнее, яростнее, быстрее. Губы сами по себе растекаются в ухмылке, едва ли предвещающей что-то хорошее. — Так ты меня боишься? Руки продолжают рисовать невидимые узоры на плечах, то и дело заходя на грудь или шею, когда внутри что-то щёлкает. Пальцы хватают острый подбородок и поворачивают лицо с зажмуренными глазами и сжатыми губами на себя. — Посмотри на меня. Алкоголь в крови начинает закипать и ядовитыми парами отравлять мозг, диктуя свои правила игры. Глаза напротив неохотно разжимаются в тонкий прищур, который даже можно назвать жалобным. И глаза эти… «Просто не верится». Эти глаза, в отличии от тех, рациональных, рыскающих в сути вещей, в дебрях мироустройства, принадлежат уже человеку, человеку не в том, биологическом, смысле, а в чувственном, душевном. Эти глаза имеют живой блеск и говорят без слов, выражая все эмоции подрагиванием зрачка, сузившегося в такую маленькую точку, что вселенная в этих глазах вот-вот схлопнется. — У тебя такие красивые эмоции… Зачем ты их скрываешь? Собственные слова долетают до ушей с опозданием, а распознаются ещё медленнее. «Что я только что сказал?» Но уже слишком поздно. К щекам приливает лава, подсвечивая кожу румянцем, и руки наконец-то отрываются от чужого тела. «А что я вообще делаю?!» Аль-Хайтам тут же берёт карты в свои руки и грубо толкает Кавеха в грудь, заставляя того наконец-то перестать прижиматься чуть ли не вплотную и дать свободно дышать. Загнанный взгляд царапает сердце, но Кавех готов поклясться, что прямо сейчас видит и на лице секретаря что-то кроме академической бледности, что-то горящее, прибитое к щекам кровью… или же это лишь игра почти отсутствующего света? Сейчас Хайтам должен вскинуть голову и недовольно фыркнуть, высказать что-то до дыры в желудке едкое, но он, так и не поднимая взгляда, лишь обхватывает собственное плечо пальцами и исчезает в дверном проёме собственной спальни, в паре шагов от которой до сих пор висит Кавех, потерявшийся и в мыслях, и в пространстве. «И ведь… Правда красивые…»