У вас открытый Кавех в тяжёлом состоянии.

С того самого дня Кавех зарделся неуёмной жаждой исследований. Однако наблюдение за паранормальным явлением, рассевшемся прямо под носом и утопающем в очередной книге, которая до сих пор разве что чудом не рассыпалась, приходится отложить на неопределённый срок: после неожиданной эмоциональной встряски в голову само собой пришло то, чего так не хватало рабочему проекту, чтобы его наконец-таки окончить. Заказчик идею одобрил, кажется, ему очень даже понравилось, так что теперь, выведя дело на позитивную ноту, требуется всё завершить в кратчайшие сроки: как ни крути, Кавех уже и так прожёг все дедлайны… Бессонные ночи сменяются такими же днями, наполненными кропотливой работой, в редкие перерывы от которой он дремлет где придётся и ещё реже — ест. За таким панцирем концентрации и целеустремлённости весь остальной мир как-то приутих и отошёл в сторону, словно наблюдая за архитектором, изо всех сил стараясь даже лишний раз не дышать, чтобы случаем не сдуть лёгкую податливую бумагу мягким ветром со стола. Очередной штрих покрывает ранее намеченный графитовый след, образуя ровный контур, немного поскрипывая. Кавех сдувает пыль от карандаша и чуть ли не падает со стула, когда откинутая назад голова врезается во что-то твёрдое. — Тебя потеряли в Академии. Кажется, Кавех и не заметил, как Аль-Хайтам подкрался. Хотя, едва ли он крался. Ему не нужно было прилагать и капли усилий, чтобы остаться незамеченным. — Да? Странно, что меня там вообще до сих пор ждут. Внимание шатко балансирует между плакатом, разлёгшемуся по всему столу, и Хайтамом, до сих пор подпирающим стул, к которому Кавех вот-вот прирастёт. — Это довольно безответственно, — на удивление сухое замечание, не отдающее ни горечью жёлчи, ни пламенем злости, ни чем-либо ещё. — Да? Ну и ладно. Плавная дуга оконной рамы переходит в две спирали, обрамляя очередное окно своеобразной короной. «Нет, не то…» Мягкая разогретая кляча слизывает с немного шершавой бумаги серые линии, и Кавех поджимает губы, стараясь вернуть полное сосредоточение и не обращать внимание на идущее к спине от застывшего секретаря тепло. — Может, более резкие формы? — Чего? Аль-Хайтам немного склоняется над столом и рисует пальцем над маленьким окошком невидимые ромбы. — Хм… Кавех повторяет узоры, немного меняя размеры и расположение, и не сдерживает довольный смешок, когда понимает, что это именно то, что было нужно. — Спа-.! Лёгкий хлопок закрывшейся двери прерывает речь, и договаривает он уже то ли пустой комнате, то ли самому себе: — …сибо. Оставшаяся россыпь ромбовидных узоров покрывает пустующие и затëртые места над нужными окнами, и мысли почти не возвращаются к тому, кто подкинул идею. Хотя… Вот так вот молча уйти, даже не дослушав… Впрочем, Кавех никогда не забывает, с кем делит крышу над головой, и в целом практически всегда готов к разноплановым выходкам со стороны соседа. Жаль, что одной лишь готовности всякий раз оказывается мало. В какой-то момент тело резко содрогается, и Кавех быстро выпрямляет спину. Пробегает взглядом по стенам, по окнам, по плакату… «Свет? Сейчас ведь ночь…» Но пролезающие через шторы лучики солнца никуда не уходят даже спустя десяток усиленных морганий, и архитектор, перестав тереть веки пальцами, оцепеневшими от ужаса глазами таращится на серое размазанное пятно почти по центру листа! «Проклятье! Ну как я мог уснуть?!» Реставрация не занимает и пятнадцати минут, и Кавех вылетает из комнаты, запинаясь об порог. — Доброе утро, меня не терять, я-… — тараторит он, толком не глядя на соседа, и хватает с вешалки собственный плащ. — Утро? — скептически изгибает бровь секретарь в ответ светловолосой макушке. — День?! — День. Кавех тихо взвывает, роняя ключи, и чуть ли не выпрыгивает из дома без плаката. Аль-Хайтам отрывает взгляд от книги и исподлобья следит за оставшейся распахнутой дверью, мысленно желая сожителю по пути упасть в недельную лужу.

***

— Успел? Кавех заваливается в дверь и повисает на измученном шкафу почти так же, как в тот вечер, когда вместо него в дом явился призрак Покровителя пьянок и празднеств. — Не успел… — Удивительно. Ты ведь самый пунктуальный человек. — Зато, — будто бы игнорирует он едкое замечание, — заказчику настолько понравился финальный результат, что он простил мне все опоздания и по срокам сдачи, и по… да… Архитектор с трудом сдерживает позыв прямо в уличной одежде лечь на диван и впасть в недельную кому, чтобы уж наверняка нагнать все упущенные часы сна. С трудом шевеля ногами он доходит до ванной, где шум стекающей воды наводит на интересную мысль: очень удобно, когда за тобой, не в состоянии что-либо сделать самому, кто-то ухаживает. Удобно… и довольно приятно. — Знаешь, Хайтам, — натужно улыбается он, превозмогая космическую усталость и вытирая руки о мягкое полотенце, — я прощаю тебя за ту выходку. Пожмëм руки и забудем былое, а? Кавех протягивает руку и наблюдает, как аквамариновые глаза скептично смотрят сначала на неё, потом на лицо хозяина, снова на неё и в конце концов застывают где-то посередине, а губы недовольно искривляются. — Ох, да брось! — натянутая улыбка спадает, руки обречённо взмывают в воздух. — Ты всё о том же? Умей прощать! Хочется подойти и смять это лицо, чтобы уничтожить скептичный прищур, и вылепить абсолютно новое, куда более простое и дружелюбное, но он держится, лишь продолжая играть в гляделки. Первым сдаётся Хайтам. Встаёт с дивана и молча уходит на кухню. Хоть рука Кавеха так и осталась висеть в воздухе проигнорированной, внутри всё равно приятно искрится ощущение немой победы. Пусть зануда никогда этого и не признает, оба прекрасно понимают, что это так. И на кухню Кавех идёт отнюдь не из-за Хайтама, нет, просто… захотелось чаю. С лимоном и кучей сахара. И всё же плечи секретаря сдержанно, но заметно вздрагивают, когда он проходит совсем рядом, касаясь спины краем рукава. «Это просто восхитительно!» В чашку с энтузиазмом опускаются три кубика сахара, а после, уже в кипяток, плюхаются ещё два. А Хайтам… О Архонты, он так и стоит, замерев, у столешницы! «Слушай, обычно звери хотя бы пытаются сбежать, а ты прямо-таки сам подначиваешь меня!» — проносится в мыслях, и Кавех пугается, что произнёс это вслух, но плечи, слегка прикрытые плащом, неизменно напряжены и недвижимы. »…плащ?» Он мягко улыбается, легко цепляет пальцами ворот уличной одежды и стягивает её с чужих плеч. — Зачем он тебе в доме? Врд ли ты куда-то собирался на ночь глядя. Вторит лишь тишина. Хайтам всё ещё стоит неподвижно, точно статуя, у которой вот-вот побелеют намертво схватившиеся за край столешницы пальцы. В этот миг Кавех начинает чувствовать себя каким-то грязным мужланом, пристающим к скромной девице, поэтому лишь хлопает соседа по спине и, подхватив пальцами горячую чашку чая, уходит в свою спальню. В полной тишине становится слышно ритмичное подрагивание стрелки часов. Тик, тик, тик… Через двадцать три тика таки удаётся сглотнуть застрявший в горле ком и заставить руки оторваться от предмета кухонного интерьера. Напрочь забыв, зачем он вообще пришёл на кухню, Аль-Хайтам тихо покидает её, не заставив проскрипеть ни одну доску, и невольно скользит взглядом по закрытой двери в спальню соседа, из-под которой в гостинную выползает мягкий поток желтоватого света лампы. По коже песком рассыпаются мурашки, и секретарь трясёт головой, пытаясь отогнать от себя фантомное ощущение чужих касаний на теле. «Да как же… Тебя за такое простить?»