Одержимость

Он бежал. Лёгкие пылали огнём, глаза слезились, мимо него пролетали дома, фонари, деревья. Они все будто смотрели на бежавшего вдоль них мужчину, в каждом предмете, в каждом прохожем он чувствовал полный к нему презрения взгляд. Ноги заплетаются и ударяются о бордюр, но сейчас это не помеха. Цель понятна и проста. Оказаться дома, как можно скорее оказаться у себя дома. Из горла страшно вырываются жаркие рваные вдохи, что жжёт его ещё больше. Наконец он замедляется, переходя на шаг. А вскоре и вовсе останавливается и присаживается на низкую лавку. Домой больше не хотелось. Какой позор! Скотина, ублюдок, негодяй, подлец, вшивый пес! Какая грязь! Это были первые мысли Союза, когда он присел на лавку. Эта мразь... он ведь знал, как СССР отреагирует. Знал и смеялся... Всплеск адреналина прошёл, оставляя за собой лишь огромный комок спутанных мыслей и воспоминаний. Обычно такие комки выбрасывают, потому что распутать их уже невозможно, но как Союзу выбросить свой разум? Он посмотрел на свои руки. Они, будто ещё прикасались к хлопковой рубашке Америки, когда Союз оттолкнул его. Коммунист невесомо докоснулся до своих губ и закрыл глаза. Ко лбу прилила кровь, как же ему сейчас от себя противно. Как он мог позволить США зайти настолько далеко? И даже сейчас на фоне здравых рассуждений в голове мерзкими червями ползали подлые страшные мысли: «Не сильно больно Америке было стукнуться о мусорный бак?», «И как же он, должно быть, сейчас злится», «Может быть, стоит вернуться к нему? Он же так свою любовь показал, тут радоваться надо, кто, кроме него, может дать своей любви? Я ведь только ему нужен» и так далее. И эти мысли были действительно очень, очень тяжёлыми. К горлу подступил комок, а по груди растеклась настоящая ненависть. Союз от этих непрошенных мыслей зажмурился и уткнулся лицом в ладони. Что это за бред в его голове? Что он такое думает? За что он так с собой? Такое не должно приходить ему в голову, это же не про него. Америка- это повёрнутый извращенец, который пытается шантажом добиться каких-то жутких, известных только ему, целей! СССР хотел вернуться к Америке только за тем, чтобы хорошенько раскрасить ему его капиталистическую рожу! Ненависть к капиталисту вспыхнула в Союзовом сердце с новой силой. Как он посмел... как он посмел... он ведь знает отношение Союза к таким вот... людям. А теперь он сам сделал коммуниста таким же, а пролетарий даже не смог дать ему отпор! Как же тошно... отвратительно... ужасно находиться сейчас в своём же теле! И всё из-за одного пустякового действия... И ведь Америка, должно быть, сделал это специально, чтобы уже точно поломать мужчину, но теперь Союз не даст капиталисту такой возможности, нет. Однако... где-то в глубине души русский понимал, что врёт. Какая-то маленькая частичка его души шептала ему на ухо истину, так тихо, что он почти не слышал, но всё равно понимал всё, что она ему шепчет. «Но ты ведь видишь, насколько он хитёр,- говорила она,- ты ведь понимаешь, к чему это на самом деле приведёт» - Иди ты к чёрту,- тихо ответил ей Союз и встал с лавки, направляясь к выходу из парка. Ему давно пора домой. ••• - Что с папой?- тихо прозвучал детский голосок в темноте детской. - Ещё бы я знал,- отвечает ему другой. - Но с ним и вправду что-то не так,- отвечает писклявый девчачий голос с верхнего яруса кровати. - Может быть, просто работы много?- предполагает первый,- вот как поздно стал возвращаться. - Ай, Россия, что ты делаешь?!- шипит на него второй голос. Послышалась недолгая возня, но вскоре всё опять стихло. - Устроим совет,- заявляет первый голосок. - А почему на моей кровати?- возмущается второй голос. - Она у окна, так хоть что-то видно будет,- парирует РСФСР,- да ладно тебе, Украина, жалко что ли? Кудрявый мальчик ворчит, но двигается, давая место старшему брату. - Беларусь, зови всех,- говорит Россия, и обладательница писклявого голоса уходит за остальными. Когда все дети собрались у кровати УССР, старший из всех детей, Россия, начал: - Ребят, вы заметили в папе какие-то перемены? Дети зашептались между собой. Видно было, что сказать они хотели многое, вот и совещались, чтобы вывести самые основные замечания. Наконец, шёпот прекратился и 13 пар глаз вновь уставились на РСФСР. - Он с нами больше не играет,- тихо сказал Азербайджан. - И постоянно ходит грустный,- поддакивает Грузия,- может, они с дядей Китаем поссорились? - Мне кажется, дело не в этом,- задумчиво говорит Казахстан. - А мне кажется, что это вообще не важно,- вставляет молчавший до этого Украина,- что толку от того, что мы узнаём, отчего папа грустит? Тут надо подумать, как мы можем это исправить. - Может, работу по дому будем делать?- перелагает Беларусь,- а то папа итак на работе устаёт, вот мы ему и поможем. - А ему рисунок нарисую!- перебивает Латвия. - А я двойку по математике исправлю! - А я на олимпиаду запишусь! - А мы поделку сделаем! - А я... а я...- продолжают весело перебивать друг друга дети, обсуждая, чем они могут порадовать отца. Тем временем с другой стороны стены, сидел за столом Союз, слушая весёлый многоголосый детский щебет. Он ловил каждое слово детей, и с каждой фразой ему становилось всё совестней и противней от себя. Он только сейчас почему-то осознал, насколько сильно дорог своим детям, насколько сильно все республики привязаны к нему, как сильно он влияет на них своим поведением. Он настолько отдалился от своих детей за последнее время, и даже не заметил этого, а ведь для ребёнка это самая настоящая травма. Ведь родитель отстраняется от ребёнка без видимой на то приятны, насколько же это может ранить маленького человечка, а Союз об этом даже не подумал. Бросил на произвол судьбы своих дорогих малышей. Какой же он отец после этого? И пусть не все дети были ему родными, но ведь каждого он должен любить одинаково, каждому давать свою любовь. Подумать только, Америка чуть не заставил забыть Союза о самом дорогом. О семье. Слушая, как тоненькие голосочки выдумывают всё новые и новые способы, как развеселить Союза, доходя до самых фантастических, советское сердце рвалось на части, и СССР сейчас готов был расцеловать каждого своего ребёнка, и говорить ему бесконечные «спасибо». За то, что они до сих пор любят его. Прощают ему ошибки. Радуют каждой мелочью. Эта искренняя, такая детская, чистейшая любовь и поддерживала в Союзе последние крупицы жизни. Лишь бы не забыть об этом, лишь помнить, всегда помнить, кому ты на самом деле нужен. Жить дальше. Быть нужным. И ждать чего-то. Что-то обязательно произойдёт. Только бы дожить, да? Пожалуйста, Господи. Ему так это надо. Господи, ему хочется жить... Союз встрепенулся и посмотрел на циферблат маленьких часиков. Почти 3 часа ночи, а он так и не лёг в постель, хотя пришёл уже почти час назад, не удосужившись даже переодеться. А за окном лениво зевает и неохотно всходит июльское ещё совсем лиловое солнце, медленно окрашивая крыши в тёплый розовый цвет. Солнце – это всегда надежда, всегда говорил Союзу ещё такой молодой вождь, нежно гладя кота по загривку и подставляя лицо под закатные лучи. Коммунист вздохнул и потёр уставшие глаза, вновь случайно коснувшись своих губ. Воспоминания об ужасной ночи тут же пронеслись перед глазами. Его лицо исказилось гримасой страдания, но он усилием воли взял себя в руки и снова перевёл взгляд на небо. Теперь в нём отчётливо читалось желание верить в чудо. Он посмотрел туда, откуда так робко и нежно поднималось солнце. Он мог бы смотреть на такие рассветы вечно. Но всему в этом мире приходит конец. Усилием воли мужчина всё же оторвал взгляд от светлеющего неба, снял с себя уличную одежду и лёг на кровать. Он по привычке посмотрел на пустующее рядом место. И почти тут же отвернулся. Ему было стыдно. Стыдно за себя перед ней. Она бы не простила ему такого. Но что теперь думать и о ней и в мыслях просить у неё прощения, если она давно умерла? Тогда надо было просить прошения. Сейчас ему лучше заснуть. Хотя бы на несколько минут. Завтра ему будет тяжело вставать. ••• Дни летели один за другим. Но Союзу не становилось лучше. Он, конечно, делал вид, что ему становится легче, когда Уркаина с гордостью заявлял, что рассказал стих на пятёрку, когда, светясь от радости, Беларусь неслась к нему с тарелкой приготовленной ей кашей, дабы отец продигустировал её блюдо, когда Азербайджан с радостью дарил коммунисту старательно сделанную статуэтку из пластилина. Конечно же, пролетарий улыбался, обнимал и хвалил детей, смеялся над их незамысловатыми шутками, терпел на языке вкус пригоревшей каши. Но в глубине души он загнивал всё больше. Ведь каждый раз, приходя на работу он вновь встречался с холодным изумрудом надменных глаз. Он настолько же боялся его, как и жаждал увидеть, его воротило от запаха его духов настолько же, насколько их аромат был необходим его лёгким будто кислород. С одной стороны пролетарий хотел одного, чтобы всё поскорее кончилось, с другой – совсем противоположного. Ведь Америка не думал прекращать. С каждым разом, с каждым их совместным времяпровождением он позволял себе всё больше. В какой-то момент Союз почувствовал чужие губы на своей шее, в другой ощутил, как чужие руки аккуратно смыкаются на его спине. И таких вот маленьких, но таких значимых вещей становилось всё больше. Та сторона души, которая всегда боялась правды, наконец-то решилась увидеть её. Ведь каждый день Союз чувствовал эту нездоровую зависимость от врага всё больше. Это не значит, что он стал ненавидеть США меньше, нет, ненависть к капиталисту лишь усиливалась, подпитываясь чувствами коммуниста. Но ненависть стала холодной, рассудочной, трезвой. Она появилась в совершенно другом качестве, непохожем на иррациональную ярость вчерашнего мальчишки. Она теперь будто бы постоянно являлась спутником Союза, не усиливалась больше и не уменьшалась, она всегда была... такой холодной. Такой несвойственной ему сталью она растекалась в его светлый глазах при виде капиталиста. Ненависть от своего же бессилия. Ненависть от своих мыслей. Он не мог заставить себя перестать думать о капиталисте, постоянно анализировать своё поведение, подстраивать его под хотелки Америки. Подстройка под вожделение была сродни какому-то особенному, изощрённому виду мазохизма, и совсем скоро все его действия и мысли стали подстраиваться под американское влечение. Как же это раздражало. Раздражало и... пугало... Он становился таким, каким хотели видеть его Штаты. А им только и нужна была такая... кукла. Такая безликая и предсказуемая. Зачем? Да какая уже разница? Ничего уже не имеет значения. Никто никому не нужен, даже сам себе. Абсолютное ничто. В один день телефон СССР зазвонил. Мужчина поднял трубку. - Hello, my dear,- прозвучал в динамике знакомый голос,- как дела? Коммунист промолчал. Молчала и трубка. Мужчине стало страшно. Но наконец, видимо, устав ждать, пока коммунист всё-таки соизволит ответить, в трубке опять раздался голос. - Я звонил за тем, чтобы сказать, that ты идёшь со мной завтра в ресторан. Я подумал, что это было бы interesting. Союз замялся. Помниться ему, Америка и вправду планировал отобедать в ресторане. Но не с ним. - А как же твоя...- он замялся, вспоминая имя,- Мерилин? - Ah, она отказалась,- мужчина подумал, что сейчас Америка махнул рукой,- да и тем более, мне было бы приятней сходить with you. Буду ждать тебя завтра в пять у моего дома. And не опаздывай,- он бросил трубку. Союз ещё пару секунд смотрел в стену, но опомнился и положил телефонную трубку на место. А ведь на завтра как раз в пять он обещал детям отвести их в кино. Ему стало стыдно. Но поделать он ничего не мог. Он стоял и размышлял, глядя в пол. Потом поднял глаза. Там, на стене, висел портрет товарища Сталина. И как бы он сейчас посмотрел на воплощение своей страны? Мысли путались, а с ними и чувство вины. Затем накатило желание напиться. Однако Союз просто сел за стол, и принялся заполнять документы. Он даже не заметил, как быстро пролетело время. Был уже поздний вечер. Работать оставалось всего ничего. День выдался хлопотным. Поэтому, закончив с документами, мужчина, даже не поужинав, лёг на кровать и почти тут же тихо заснул, будто бы умер. На следующий день мужчина открыл шкаф и посмотрел на свои вещи. Их было совсем немного, но, кажется, у него оставался старый костюм, в котором он ещё выступал перед крестьянами вместе с вождём. Как давно это было... Коммунист взял костюм и направился в ванную комнату. Там он впервые за пару недель взглянул в зеркало. Из зеркала на него посмотрело неимоверно уставшее и измождённое лицо тридцатилетнего, забитого жизнью, бедолаги. Нельзя сказать, что оно было чем-то уродливо, просто в нём было что-то такое, от чего становилось не по себе. Наверно, глаза. Вокруг них пролегли тёмные нездоровые тени, а сам взгляд будто побледнел, постарел на пару десятилетий, меж слегка нахмуренных, густых бровей залегла складка, что придавало его лицу ещё более измученный вид. К этому, конечно, примешивалось какое-то чувство вины. Почти ничего не осталось от того сильного и могучего мужчины. На месте его стояла будто лишь его жалкая тень. Наконец пролетарий оторвался от своего отражения. Он снял свою майку и вновь взглянул в зеркало. Как он похудел. Он может прямо сейчас посчитать все свои рёбра, и увидеть все позвонки на сгорбленной широкой спине.  Все кости так сильно выпирали под кожей, что мужчине стало не по себе от себя самого. Кое-как раздевшись, он подошёл к стулу, на котором лежало полотенце и мыло, взял его и повертел им перед глазами, словно  надеясь таким образом разогнать тени на своём лице. Затем он всё же поднял глаза на своё отражение. Ему хотелось одного: чтобы это видение пропало. «Странное какое-то лицо... Интересно, кто бы мог его придумать?» Ответа не было, но Союзу стало легче. Он наконец-то залез в ванну и включил холодную воду. Наспех ополоснувшись, мужчина принялся одеваться рваными и дёрганными движениями. Кое-как застегнул рубашку не на те пуговицы, повязал галстук, наспех засунул ноги в неглаженые брюки и накинул мятый пиджак. Чтобы придать себе хоть немного приличный вид, он несколько раз причесался и долго приводил в порядок лицо, придавая ему более-менее осмысленное выражение. «Почему моё лицо такое изуродованное?», вдруг пришла ему в голову неприятная мысль, когда взгляд Союза случайно зацепился за еле видный шрам, идущий поперёк левой половины губ, подарочек 3-го Рейха на Новый год в 43-ем. И хотя эту мысль он почти сразу же отогнал, она принесла ему какое угодно чувство, только не бодрое настроение. Он опомнился и оторвался от зеркала, поскорее пройдя в прихожую. Быстро нацепив всё такие же грязные ботинки, мужчина уже собирался выйти на улицу, но тут, тенью нырнув в прихожую, к нему подбежал РСФСР и тревожно спросил: - Папа, ты куда? А как же кино? Союз замялся: - Понимаешь... у меня появились очень важные неотложные дела,- виновато сказал он,- давайте в другой раз? - Ну... - мальчик грустно опустил глаза в пол,- раз у тебя дела...- расстроился Россия,- то тогда с кино и правда можно и повременить. - Вы не переживайте, обязательно сходим,- попытался сказать как можно позитивней СССР, но видя, что ребёнок от этого не повеселел, продолжил,- а я вам конфет куплю и печений, и мы из них шоколадную колбасу сделаем, устроим пир горой,- на такое заявление Россия слабо улыбнулся. Союз, старательно давя из себя весёлое выражение лица, похлопал его по плечу, прекрасно понимая, что Россия улыбается, только чтобы отец не расстроился,- ладно, не грустите. Я скоро вернусь, обещаю,- и он вышел на улицу, закрыв за собой дверь. Как только он оказался за пределами дома, в его лёгкие ворвался свежий летний ветер, заполняя организм Союза солнечным августовским вечером изнутри. Глядя в одну точку перед собой, не обращая внимания на то, что творилось вокруг, поскольку иначе он не смог бы сконцентрироваться на дороге, Союз торопливо шёл по улице, изредка останавливаясь и пару раз выдыхая, а потом опять идя вперёд. Наконец он оказался возле знакомого ему дома. Америка жил в небольшом, однако на вид дорогом коттедже. Вокруг дома был аккуратно стриженный чересчур зелёный газон и пара кустов. Америка водил Союза пару раз к себе в гости, но СССР видел изнутри только кухню, однако даже по ней мужчина понял, что на постройку и обустройство своего жилища капиталист не поскупился. Наконец вышел и сам Америка. На нём был дорогой на вид костюм: чистая белая рубашка прикрывалась идеально завязанным галстуком и пряталась под красивым пиджаком, что сидел на стройном теле капиталиста, как влитой, ноги его скрывали такие же чёрные штаны со стрелкой и блестящие ботинки, волосы были безупречно уложены, а глаза его вновь скрывали тёмные блестящие очки, и СССР подумал, что Америка носит эти очки специально, потому что у него слишком притягивающий и одновременно тревожащий самые потаённые человеческие страхи,  взгляд. США шёл легко, и учтиво улыбнулся, когда встретился взглядом с СССР, показав красивые ровные белые зубы. Союз хмыкнул и отвёл взгляд. Америка засмеялся, кивнул хмурому Союзу и, взяв его за локоть, увлёк за собой, тут же начиная болтать: — Какая же beautiful сегодня погода. Самое то for похода in restaurant, не так ли,- он не стал дожидаться ответа спутника и продолжил бессмысленную болтовню. Так как ресторан находился относительно близко к дому Америки, то мужчины пошли в него пешком. У них на пути не было ничего интересного, кроме длинной очереди в кассу, которая никак не кончалась. Но тут Америка как-то по-особенному подмигнул охраннику, и тот их пропустил без очереди. «Капитализм и чинопочитание»- подумал СССР. Почти сразу же подскачила официантка, что подвела Союза и США к их столику и дала им меню. СССР всю дорогу ощущал привычную скованность, и сейчас она никуда не делась, поэтому что-то заказывать он не собирался, да и тем более ему казалось, что сейчас Америка взглядом прожжёт в нём дырку. - Что смотришь,- хмуро спросил он. - I'm thinking. У тебя really не было одежды получше, или ты просто решил специально опозорить меня?- так же спокойно задал риторический вопрос Америка, разглядывая потрёпанную ткань пиджака коммуниста. Союз не ответил. Он опустил глаза и расправил плечи. Как бы ему хотелось плюнуть на слова Америки, но разум сам по себе начал нервничать и в панике думать, как же можно исправить положение. Но Союз через силу заткнул его. Вокруг было тихо. Лишь негромкие разговоры посетителей и стук столовых приборов о посуду нарушали эту тишину. Но если другим эта тишина казалась естественной и даже умиротворяющей, то над столиком коммуниста и капиталиста царило напряжение. Америка всё так же сверлил СССР взглядом, в свою очередь тот пытался зацепиться за какой-то предмет, чтобы погипнотизировать его. Наконец Америка взял своё меню и начал вдумчиво рассматривать каждое блюдо. Он то и дело переводил взгляд на Союза, отчего тот постоянно чувствовал себя как на иголках. Поэтому Советский Союз тоже стал нервно листать своё меню, бегло читая названия блюд и их запредельную цену. Ему очень хотелось поскорее завершить трапезу и пойти обратно домой, где его ждали любящие его дети. Или уже не любящие? Что-то вдруг изменилось в его взгляде – в нём появилась неуверенность, и он опустил меню на стол. Америка повторил действие за Союзом и спросил: - Well, что ты будешь заказывать? - Ничего,- мужчина хотел, чтобы это прозвучало твёрдо, но в итоге голос всё равно дрогнул. - Oh, ну как же так? No, я настаиваю, that you order something. - Я не голоден,- уверенности в голосе стало ещё меньше. - I'll order you a coffee,- сказал Америка таким тоном, который не терпел возражений. Пролетарий тяжело вздохнул. Куда делась вся его хвалёная воля и уверенность? Дальше разговор не пошёл. В воздухе опять звенело напряжение. Наконец подошёл официант и спросил, что мужчины будут заказывать. - Я буду this salad and this little steak, о и ещё будьте добры, бокал этого шампанского,- сказал Америка. - А ваш спутник? - Сделайте ему кофе и...- Америка подмигнул официанту тем глазом, который не попадал в поле зрения Союза,- и всё. Он не голоден. Официант улыбнулся уголком рта и сказал: - Понял, ожидайте заказа,- и ушёл. Они всё ещё молчали. Но наконец Америка подал голос. - So, я слышал, that у тебя была жена, that right? Союз немного удивился тому, что Америка об этом знает- и вообще, к чему он это сейчас сказал?- но тихо и раздражённо всё же ответил: - Мы не успели пожениться. - What's her name? - РСФСР. - So that's it, своего первенца ты в честь неё назвал? - Почему тебя это вообще волнует,- оборвал разговор СССР и отвернулся к окну. Это была для него больная тема и вспомнить он об этом не любил. Америка пожал плечами и тоже посмотрел в окно. Оттуда открывался вид на малоинтересный пейзаж. Поэтому капиталист отвернулся и стал разглядывать гораздо более интересную персону напротив. Про себя он заметил, что, на самом деле, Союзу идёт хмурое выражение лица. Хотя, других его выражений лица он на самом-то деле и не видел. А хотелось бы. Например, увидеть отчаяние. Или смирение. Или беспомощность. И ещё он подумал, каким должно быть выражение его лица, когда СССР спит. Усталым. Именно так, усталым, серьёзным и встревоженным. Чтобы эти усталые глаза видели интересные сны про свободное общество. Но мысли американца оборвал официант, принёсший их заказ. Перед США он поставил салат, стейк и бокал вина, а перед СССР чашку обычного кофе с молоком. На пенке был нарисован узор, изображающий раскрытый глаз. Союз немного удивился такому неординарному художественному решению, но не придал этому значения. Он ещё немного повертел чашку в руках и, пожав плечами, сделал первый глоток. Ему было и невдомёк, что на дне чашки спокойно растворяется маленькая голубая таблетка... Америка поблагодарил официанта и принялся за трапезу, начиная без умолку болтать о какой-то ерунде в своей привычной манере. Союз почти не слушал его и медленно пил остывающий кофе. Америка ел учтиво и неторопливо, соблюдая все правила этикета. Проглядывается английское воспитание, как-то отстранённо подумал СССР. США медленно клал в рот маленькие кусочки стейка и так же неторопливо запивал маленьким глотком шампанского. Интересно, а когда едят стейк, его принято запивать вином или шампанским? Союз, если честно, не знал, он вообще плохо разбирался во всех этих алкогольных напитках. Вкусное? Пьянит? Тогда какая вообще разница, как оно называется, с чем его едят и сколько оно там в погребе лежало? А меж тем США всё ещё ел, как будто специально, чтобы помучать СССР своими рассказами. Пустая чашка, в которой совсем недавно был налит кофе, стояла рядом. И хотя сейчас обстановка ещё стала напоминать спокойную, внутри Союз всё ещё ощущал какую-то неясную тревогу, будто что-то нехорошее должно было вот-вот произойти, но что именно, он не знал. Да ещё и внутри организма росло какое-то странное ощущение, но пока оно было слишком слабым, чтобы СССР мог понять, что он чувствует. Когда за окном стало стемнеть, и пошел дождь, Америка поднял голову и сказал: - One, two, three, a cup of coffee... Если честно, то СССР не особо понял, к чему это капиталист сказал эту фразу, но предпочёл пропустить её мимо ушей. Он сидел так ещё минут 10, смотря на дождевые капли, окрашенные в лиловые краски летнего вечера и дожидаясь, когда наконец Америка уже соизволит доесть этот чёртов салат. А странное ощущение всё росло и росло, не давая ему совсем никакого покоя. Ему становилось всё жарче и жарче. Союз нервно оттянул ворот рубашки от горла, думая, что это поможет ему дышать свободнее, но это совсем ему не помогло. Он начал так же нервно оглядываться, неосознанно ища причину такой жары. Однако остальные посетители спокойно сидели за своими столами, и не ощущали каких-либо перемен в температуре. И тут коммунист почувствовал, как в области тазовых костей штаны почему-то начинают жать. От этого его прошибло неприятным разрядом тока. Он аккуратно, чтобы никто не заметил, заглянул под стол и с ужасом увидел растущий в размерах бугорок, скрытый потрёпанной тканью брюк. К голове тот час же прилила кровь, а глаза непонимающе округлились. Как? Откуда? В чём причина? Почему именно сейчас?! Мужчина незаметно поёрзал на стуле, стараясь прикрыть проблемную зону, с ужасом осознавая, что кровь всё ещё приливает к щекам и не собирается отступать, что тело жарит изнутри, а дыхание сбивается со своего привычного ритма. Союз закрыл глаза и трижды в мыслях проклял своё тело и природу. Он абсолютно не понимал, чем обусловлена такая реакция. Он думал вообще о других вещах, вокруг не было каких-то красивых девушек, так почему его тело отреагировало таким образом?! Тем временем возбуждение лишь росло. Союзу стало очень стыдно и совсем нетерпимо, поэтому он как-то комично вскочил из-за стола, и выпалив удивлённому Америке: «Мне нужно в туалет», умчался в глубь зала в уборную, пытаясь прикрыться меню. Голова пылала так, словно на её месте выросло огромное рогатое солнце. Мысли совершенно не желали собираться в одну кучу, упорно прокручиваясь в направлении бугра, видневшегося под одеждой. Захлопнув за собой дверь кабинки, СССР выронил злосчастное меню из рук и первым делом развязал галстук и расстегнул пару пуговиц на рубашке, чтобы хоть как-то более свободно дышать. А пот уже заливал глаза и приклеивал одежду к мокрой спине, пока штаны жали всё больше и больше. - Вот дерьмо-то!- в полголоса ругнулся он. Тяжело дыша, он ещё раз оглянулся по сторонам, и запрокинул голову, проклиная всех известных ему богов за такое стечение обстоятельств. Не зря он в них не верит. Но как бы стыдно и неудобно сейчас ему не было, проблему надо решать. Поэтому Союз расстегнул ширинку у штанов и чуть-чуть приспустил их, совсем чуть чуть, потому что совершенно непонятно было: увидит ли кто-нибудь то, что он делает? Конечно, мысли эти были довольно параноидальны, но вы представьте себя в его положении! Опираясь рукой на стену, продолжая по-прежнему прислушиваться к каждому шуму, Советский Союз медленно опустился на унитаз, и спустил штаны ещё чуть-чуть. Он быстро сделал рукой пару движений, и на кафеле остался мокрый след. Союз сжался от стыда, а потом встал и принялся натягивать брюки. Однако очень быстро он понял, что одной разрядкой дело не закончится, так как ткань всё ещё подпиралась чем-то пульсирующим. Ситуация была настолько напряжённой, словно всё вокруг него тоже дышало и пульсировало. Что ему делать дальше, коммунист не знал, в такой неудобной ситуации он оказался впервые! И тут дверь уборной открылась и послышались лёгкие шаги. Союз замер, стараясь дышать хотя бы не так громко. - Hello? USSR, are you here? Я уже начинаю волноваться!,- послышался взволнованный голос Америки. Вот только волнение в нём со всем желанием нельзя было посчитать за искреннее. Но Советский союз, конечно же, не собирался отвечать. Тогда послышалось дёрганье ручек кабинок, и с ужасом Союз понял, что забыл запереть дверь, но понял он это уже тогда, когда дверь с неприятным скрипом раскрылась впуская свет вместе с фигурой капиталиста. - Oh! А я думал, there was no sex in the USSR,- усмехнулся он, разглядывая бугор на штанах Союза. - Выметайся!- прошипел пролетарий и захлопнул дверь кабинки вновь. - Common, я ведь только хотел помочь!- послышался обиженный голос из-за двери. - Да я уж как-нибудь сам!- зло ответил Союз. «Comm... Господи, какое слово-то!». Он нервно сел на место, и вновь приспустил штаны, так как сейчас они жали ему нестерпимо. И тут Союз понял... что на дверях кабинки вообще нет замка. И противный скрип вновь пронзил нездоровую тишину уборной. А после Союз лишь мельком успел увидеть, как зелёные глаза метнулась на то место, куда им смотреть никто не разрешал. Увидел лишь мельком, потому как в следующий момент в туалет зашёл кто-то ещё, и Америка тут же залетел в кабинку к коммунисту, прикрыв за собой дверь одной рукой, и зажимая ему рот другой, так как из лёгких СССР всё ещё вырывались громкие вздохи. От такой наглости Союз даже встал с унитаза, но Америка улыбнулся и шикнул на него, и им обоим оставалось только стоять в такой странной позе и ждать, когда посетитель наконец уйдёт. Послышался громкий хлопок двери и вновь наступила тишина, нарушаемая только сопением Союза. Когда Америка убрал руку, то Союз тут же начал вскипать: - Что ты себе позволяешь?! Немедленно оставь меня... - Quiet,- проговорил Америка и прислонил мало понимающего, что происходит, Союза к соседней стенке кабинки, кладя руку на бок пролетария и улыбаясь. - Да что ты... - Ты забыл, who тут всё решает?- зелёные глаза пронизали золотые. Союз вновь испытал волну праведного гнева, подкрепляемого возбуждением и расправил плечи. Сейчас он вновь почувствовал себя правым, что дало ему немного сил для решительного отказа. До чего, до чего, но да такого опустится он себе позволить не может! - Да наплевать мне уже на этот уговор!- сам удивляясь своим же словам вспылил пролетарий,- засунь его себе в задницу, понял?! На секунду воцарилась тишина. - Даже так,- наконец грустно проговорил Америка и сделал небольшую паузу,- что ж, then я повышаю ставку,- и он дотронулся рукой до полового органа коммуниста. Тот зажмурился и напрягся, - Ты так любишь your kids, да? А ведь сейчас твои старшенькие направились гулять... кого бы взять первым? Младших or старших? Внутри СССР после этих слов всё похолодело. Он явственно почувствовал, как толпы мурашек блуждают по его венам, гоняя страх от одного органа к другому. В ушах неприятно зазвенело и он с яростью и испугом перевёл взгляд на холодные глаза США. Только не дети. Подумав о детях, он ощутил, как в нём поднимается тяжёлая и вязкая волна страха и родительского инстинкта, которые было непросто удержать в узде. Но отдаться врагу... О чём тут может идти речь, когда на кону жизнь его малышей! Эти злые малахитовые глаза смотрели на него презрительно и насмешливо. Они не издевались над ним – они смеялись. Он зажмурился, лишь бы не видеть этого леса! У него кружилась голова. Сердце билось об рёбра, будто собираясь выпрыгнуть из груди, с огромной скоростью качая горячую кровь. - Ты учти, Союз, you, конечно, can отказаться, но,- Америка сделал паузу и сжал руку на органе, вырывая рваный вздох,- then ты будешь молить меня о том, чтобы их просто убили,- его глаза сверкнули ледяной вспышкой. Наслаждаясь мучительной, невыразимо прекрасной мукой советского человека, Америка глубоко и размеренно дышал. СССР же наоборот, сопел и выдыхал, по лицу сползали тонкие ручейки пота. Он метался головой по стене, не зная, куда себя деть. На кон поставлены жизни детей! Он думал, думал о них, перед глазами плыли их лица и голоса, представлялись их жалобные крики и мольбы о помощи, но он не может... не способен... - Ладно!- рявкнул он и наконец посмотрел на Амерку,- делай со мной что хочешь, мразь! Но чтобы детей не трогал, понял?! - Of course,- улыбнулся капиталист и провёл рукой вверх и вниз, вырывая из Союза ещё пару вздохов. Тот в свою очередь стоял, не смея пошевелиться. В глазах у него стояли слёзы, перемешанные с изумлением пополам с ужасом. Наконец, он, как рыба, выброшенная на берег, с шумом вдохнул воздух. Америка глядел на него в упор и молчал. Рот СССР открывался и закрывался. Всё тело сотрясала конвульсивная дрожь. Лицо покраснело, покрылось каплями пота и запылало. Ему было до невозможности стыдно испытывать физическое удовольствие от ласки капиталиста, но сил противостоять искушению не оставалось. В голове была полная каша, он окончательно перестал понимать, что происходит. Он старался держаться прямо, и мог только тяжело дышать, пока по телу проходили импульсы наслаждения. Ему хотелось рыдать от всех этих чувств и действий Америки, но он только жмурился и жадно глотал воздух с каждым движением США по его половому органу. Капиталист заметил и это, наклонился к нему и прошептал на ухо: - Don't close your eyes, buddy. И, ломая в себе последние крупицы воли и достоинства, СССР повиновался и приоткрыл глаза со слипшимися золотыми ресницами, тут же отводя их в сторону. Его тело всё ещё содрогалось от наслаждения, поэтому он ничего не сказал и даже не кивнул головой. Америка улыбнулся и приблизился к лицу СССР. Ещё медленнее он поймал союзовы потрескавшихся губы и нежно соединил их со своими, причиняя мужчине ещё большее страдание и унижение. Свободная рука США так же мягко и ласково скользила по всему его телу, так бесстыдно проникала под рубашку, гладила бёдра, пробуждая к жизни множество новых сил, которыми уже не мог управлять коммунист. Тело инстинктивно начало подставляться под ласки чужих рук, как бы Союз не пытался держать себя в руках, и тогда он впервые за долгие годы своей жизни проронил слёзы. Американские ласкающие руки были холодными, будто мёртвыми, и сильными, они словно алкоголь теснили его разум, заставляли его хотеть большего, и Союз хотел, хотел, тихо и отчаянно шипя: - Ненавижу... После этого в его горле словно что-то треснуло, а изо рта вырвался слабый хриплый стон. Стон боли, стон страдания и стон плотского наслаждения, всё это слилось в единый звук, похожий на крик далёкого животного. По телу СССР прошла дрожь, и его прошибло сильнейшим импульсом, он услышал, как из горла вылетает рваный громкий вздох, и тело ненадолго обмякло, вновь делая пол в кабинке мокрым. США не останавливался, всё ещё водя рукой вверх и вниз, медленно проникая языком в ротовую полость Союза, вызывая у него рвотные позывы одними лишь своими движениями. Он чувствовал, как через поцелуй из него выкачивают всю его жизнь до последнего вздоха, но ему оставалось лишь дрожать и хрипеть от наслаждения и душевной боли. Он не знает, сколько продолжалась эта пытка, потому что сознание его было отключено. Но он понял, что всё кончилось, когда почувствовал, словно его покидают последние силы. Ничьи руки больше его не держали, и он свалился на грязный пол кабинки, тяжело дыша и вытирая рот от слюны, чувствуя, как по лбу всё ещё катятся грузные градины пота. Его глаза опять закрылись, тело расслабилось, отнимая последнюю надежду, последние мысли, последнюю человеческую волю, дыхание с хрипом вырывалось из пылающих лёгких. Америка, всё это время наблюдавший за страданиями коммуниста, усмехнулся и вышел из уборной, не проронив ни слова. Пролетарий не знал, сколько он просидел здесь, на грязном полу у унитаза, но в конце концов он через силу встал, одел брюки и медленно поплёлся домой, не ощущая ничего, кроме опустошённости собственной души. Он шёл по улице, сгорбленный под своим же чувством стыда, и курил самые дешёвые сигареты. Почему-то в голове назойливо крутилась мысль о том, что месяц будет очень долгим. Мужчина шёл дальше, чувствуя на себе фантомные прикосновения холодных рук и взгляды прохожих, которые сейчас ему больше напоминали кровожадных и ужасных, таких злых, злых волков, скалящих на него свои зубы. Под их взглядами СССР ощущал себя заблудшим и трясущимся барашком, которому оставалось только спасаться бегством. Мужчина напуганно и яростно сжал в кулак у груди грязно-белую рубашку, ощущая внутри себя нечто, наподобие салюта, нечто, рвущее и сжигающее его душу изнутри. От безысходности золотые глаза устремились вверх, к тёмному, летнему, и слишком сильно сверкающему звёздами небу, и Союзу показалось, что небо сверкает также тяжко, так же через силу, как и он живёт. Ещё одна нервная затяжка, и мужчина рывками выпускает дым из лёгких, а в памяти вновь и вновь всплывает надменный изумрудный взгляд, заставляя его разум гнить заживо. «Ему не возразишь...»- говорит за Союза внутренний голос. Ему хочется скулить от своей же беспомощности, от грязи, в которую его окунули с головой. Он пытается найти хоть крупицу прежнего себя в своей душе. Но ему нечего больше искать. Тогда на ум ему пришла мысль о том, что в последнее время ему начал так часто сниться снегопад. Крупные хлопья снега медленно опускаются на его волосы, и в каждом сне он понимает, что чувствует это в последний раз. Союз чувствует, как с каждым днём его сердце распахивается всё больше и больше, пока руки медленно, но верно затягивает кабельная стяжка, и он даже знает, кто надел её на Союзовы запястья, и от этого ему становится только хуже. Потому что он знает, что проиграл, просто боится признаться. Признаться даже самому себе. Никто не мог подумать, что так страшно бывает наяву... Но коммунисту ничего не остаётся, кроме как выпустить из руки помятую сигарету и брести по ночной улице и дальше. Будто бычок из старого детского стишка, он идёт и качается из стороны в сторону, и ему очень хочется заплакать, как маленький ребёнок, ведь терпение кончается, а значит... «сейчас я зареву...»- опять пронеслась пугающе ясная мысль в тяжёлой голове. Но лишь ускоряет шаг и чуть ли не добегает до своего дома. Дома, перекусив чем-то странным, похожим на овсянку с одним засохшим комком масла на дне тарелки, он вновь попытался отвлечься, вновь как-то оправдать свои недавние вздохи и реакции тела, хоть как-то выгородить себя, выставить жертвой хотя бы в своих глазах, но вновь ему было не на что сослаться. Это сводило с ума. «Мне хочется любить, а не бояться»,- кричал его внутренний голос, пока мужчина ложился в кровать. Ему хотелось забыть об этом сходу, заклеить изнутри. Он посмотрел на пустое место рядом с собой. Но его сердце не простит такой измены. Нет. Медленно пылали города за окном, стучали под кожей Союзовы вены. Но, кажется, достаточно на это потрачено его любви, отчаянно подумал мужчина. Тихо застонав, он отвернулся на спину и посмотрел на белый потолок с тонкой паутинкой трещин. Такая пустота. За окном громыхал запоздалый трамвай, что шёл обратно в депо. Союз рвано вздохнул, прикрыв глаза. Сейчас он отчётливо чувствовал эту неповторимую тоску, истинную русскую тоску, смешавшуюся в жуткой каше из стыда, горечи, ярости, злобы, ненависти, отчаянии и наконец просто страхе. Она будто бы была среди всех этих противоречивых чувств связующим звеном. Это было невыносимо. Невыносимо тяжко. Такая печальная судьба. Печальная комната. Печальная улица. Печальный город. Печальная страна. «Но в ней моё окно. Но в ней моё...»- успел подумать Союз, прежде чем он окончательно провалился в спасительный сон. ••• Дни. Дни… Они больше не имели значения. Каждый был похож на предыдущий. Союз больше не пытался искать в них смысл. Он больше не видел смысла ни в чём. Всё вокруг стало, как будто серым и молчаливым. Как он сам. Серые и мокрые глаза его детей то и дело попадают в поле зрения, но теперь сил на то, чтобы посто им улыбнуться, нет. Нет сил больше играть с Китаем в шахматы. Нет сил заниматься важными государственными вопросами. Нет сил смотреть на загнивание веры в него народом. Нет сил. - But, это лишь твоя вина,- сладко шепчет на ухо знакомый надменный голос. И теперь Союз верит ему. Но нет сил больше подстраиваться по него. Однако тело выжимает последние соки только чтобы он улыбнулся. Только чтобы сказал: «You look nice today” или «Cool jacket». Это стало жизненно важной необходимостью. Он не знает куда себя деть, когда вновь получает очередное оскорбление. И каждый раз, когда холодные руку вновь касаются его бледной обнажённой кожи, подпираемой рёбрами, он чувствует, как эти руки, будто чума, заставляют его загнивать заживо. Каждый раз, когда его вновь и вновь через силу укладывают обнажённого на кровать и устраиваются сверху, ему хочется умереть под этим пронзающим душу взглядом. Через некоторое время Союз с ужасом обнаружил, что тело… тело требует чужих рук, чужого тела, только одного, только его… Это было просто омерзительно. Он был омерзителен сам себе. Но разум упрямо требовал его рук, его насмешек и манипуляций раз за разом. Поэтому теперь США даже не звонил ему. Теперь почти что каждый вечер за дверью его дома слышался тихий стук. Союз перестал ненавидеть Америку. Союз стал ненавидеть себя. «Ты сам виноват в этом»,- жарко шептал ему на ухо капиталист, когда они вновь оказывались в постели. И Союз ему верил, жмурился от боли и верил. Ведь действительно, думал он, капиталист заботится о нём, показывает, как коммунист ему важен. Он унижает и оскорбляет его только из лучших побуждений, только для того, чтобы пролетарий стал лучше. Союз пытался одуматься, пытался достучаться до собственного разума, пытался кричать, кричать, что это неправильно. Но разум коммуниста не слушался, ведь теперь даже он не принадлежал ему. Летели месяцы. Вот старшие дети опять собираются в школу, вот падают листья, вот приходит первый снег, вот по радио вновь заиграли новогодние песни. СССР всегда любил праздновать Новый Год. Ездить с детьми по магазинам за продуктами, выслушивать невероятные желания деду Морозу, пытаться их исполнить, готовить салаты, украшать пушистую ёлку конфетами, яблоками, апельсинами, ловить Латвию за несанкционированным поеданием оливье, садиться всем вместе за большой стол и чокаться с 15-ю стаканами с вишнёвым соком бокалом с шампанским. Но не в этот год. Сейчас не было ни подарков, ни улыбок, ни даже ёлки. Союзу не хватило на это сил. А меж тем декабрь близился к концу. А вместе с ним росли и недовольства народа. Чувствовали люди, что страна, такая великая страна, поддалась. И коммунист тоже это чувствовал. В один из заснеженных вечеров он молча сидел на лавке в парке, пока Америка пытался поймать снежинки ртом. Союз молчал. В последнее время он совсем перестал говорить. И сейчас он просто сидел, выдыхая белые клубки пара. - Снег такой красивый,- неожиданно сказал США, заставив Союза вздрогнуть,- but, мне кажется, that ему не хватает colour. Хм, maybe, немного зелёного? Or blue? Ах, я придумал! Мне кажется, that на снегу совсем не хватает красного! Союз молчал и смотрел вдаль. Америка часто вёл такие бессмысленные разговоры. - Hey, USSR,- вдруг как-то тихо обратился к нему капиталист,- можешь, пожалуйста, сделать снег красным? Ну хоть чуть-чуть… СССР удивлённо повернул голову к американцу и похлопал уставшими глазами. Тогда Америка полез в карман и вынул оттуда обычный револьвер. Он протянул оружие Союзу. - Ну давай, ради me,- изумрудные глаза впились взглядом в чахлую пшеницу внутри охровых глаз. Но на этот раз Союз не боролся. Он понял всё сразу. Он вспомнил детей. Друзей. Врагов. Но почему-то не испытал ничего. Ему не стало их жаль. Он как-то совсем устало посмотрел на Америку. И впервые подумал, что он такой красивый. Потом перевёл взгляд обратно на револьвер. Поднял его, повертел в руках. - Ты мне жизнь сломал,- хрипло просипел он, слабо и вымученно улыбаясь и смотря сквозь оружие. Он медленно поднёс револьвер к виску и вновь застыл. - No, Союз,- подал голос Америка, вздыхая и поднимая голову к небу,- ты сам её сломал. Ледяную тишину вечернего парка пронзил громкий выстрел. Эхо ещё пару минут носило его по уголкам заснеженных улиц, но вскоре утихло и оно. Голова с красными волосами упала на колени капиталисту. На его джинсы медленно вытекала тёмная кровь из зияющей дыры в виске. В мёртвых золотых глазах стояли так и не выплаканные слёзы. Америка посмотрел на серьёзное болезненное лицо. Медленно погладил Союза по волосам. Потом вновь посмотрел на небо. - Всё прошло по плану.