Одержимость

Сон его был не крепок, беспокойные недо-кошмары то и дело пробуждали его, не давая мозгу нормально отдохнуть. То лезли какие-то неясные образы, говорящие на адской помеси английского и латыни, то отовсюду слышался режущий слух, до боли знакомый, заносчивый смех, то некие фантомные нежные прикосновения женских рук обвивали его тело, а иногда и всё сразу. И в конце концов над ухом зазвенел противным стуком молоточка о колокольчики будильник. Сквозь тяжёлые оковы сна СССР никак не мог заставить себя подняться, будто к кровати его приковали толстыми и пленительными цепями неги. Этот чёртов звон въедался мужчине прямо в мозг, ползая по венам по всему его телу. Поэтому ему оставалось надеяться только на то, что вскоре механизм заткнётся сам. Но этого не происходило, и безумный звон в ушах заставлял жмурить глаза ещё больше, кривить рот в раздражённой гримасе и прятать голову под подушку от наступившего утра. Погодите. Утра? Почему тогда так темно? Это заставило Союза соизволить приоткрыть всё ещё утопающий в блёклой дымке былого сна глаз. Сегодня же суббота... почему будильник вообще звенит? Мужчина раздражённо сел в кровати и включил светильник, косясь на будильник таким взглядом, будто сейчас бедные часы отправятся вслед за врагами народа и буржуями в 30-е годы. Однако, к удивлению пролетария, механизм спокойно стоял на положенном месте, не издавая ни звука. Маленькие блестящие стрелочки показывали половину третьего ночи. Союз огляделся в поисках источника шума. И спустя недолгое время он его нашёл. На рабочем столе истошно трещал стационарный очень старый телефон, образца 1940-ых годов. Союз прекрасно знал, что существуют гораздо более удобные новые телефоны, но что-то постоянно останавливало его, когда он собирался приобрести новый. То ли жаба душила, то ли привык к этому маленькому ветерану труда, что служит ему не первый десяток лет. Наверно, телефон просто, всё-таки, дорог ему как память. Молочная, потёртая, лакированная трубка даже немного тряслась от издаваемого шума, как в детских мультиках. Мужчина нахмурился ещё больше. Кому понадобилось ему звонить в такое время? Может, кто-то с работы? Нет, но это уже, извините, наглость. Союз подумал, что было бы правильно взять трубку и сказать звонящему пару ласковых, чтобы знал, как по ночам людям спать не давать. Хотя, может, случилось что-то серьёзное? Зная характер Союза, мало кто рискнул бы звонить ему в такое время за просто так. Поэтому мужчина всё же поднял трубку и хриплым со сна голосом промямлил: - У аппарата? - Hey, USSR, я не разбудил тебя?- послышался на другом конце провода нахальный голос. Это почти тут же пробудило в мужчине желание послать говорящего на три прекрасных буквы и бросить трубку. Но он сдержался. Помолчав пару минут, чтобы придумать ответ Америке без многоэтажного мата, пролетарий всё-таки заговорил: - США... какого чёрта ты звонишь мне в пол третьего ночи?- едва сдерживая ярость в дрожащем от злости и негодования голосе, процедил коммунист. - Oh, I just хотел пригласить тебя выпить в бар,- невозмутимо ответил американец, и Союз даже через трубку почувствовал его слащавую улыбку. Пару секунд коммунист пребывал в состоянии, подобному шоку от негодования. Этот... этот... у мужчины уже не осталось приличных слов для описания капиталиста, звонит уставшему за трудовую неделю, хотящему просто немного отдохнуть, русскому и предлагает... пойти в бар и выпить?! Да что он о себе возомнил? - Ты идиот?- еле выдавил из себя более менее приличную фразу коммунист,- ты время видел? - Yes, видел. А что? Самое подходящее время для похода в бар с другом,- должно быть, он улыбнулся ещё шире. - У тебя есть шанс повесить трубку до того, как я начну крыть тебя трёхэтажным матом,- потёр заспанные глаза СССР, что в какой-то степени придало ему более безобидный вид. - Oh, вынужден не согласиться,- Америка сделал нагнетающую паузу,- или ты забыл про наш договор? Союз замялся. Опять. Чёртов договор. И на что он подписался? Вот ведь знал же, что будет какой-то подвох. Однако, как всегда любил говорить Великобритания, а после и его сын Америка: «сделка есть сделка» Сразу вспомнились условия, с которыми обе страны согласились при заключении договора. Сделка есть сделка, повторил голос Великобритании в голове Союза. Поэтому, помолчав и продумав план своих будущих действий, он всё же отрывисто ответил: - Ладно, жди, минут через 15 подойду,- и бросил трубку, оборвав США на полуслове. Напялив на себя первый попавшийся потёртый свитер с дыркой на локте, которую он не успел зашить, и какие-то брюки, мужчина всполоснул лицо водой, дабы оно хоть немного походило на лицо живого человека, и прошёл в прихожую. Там он наспех зашнуровал грязные ботинки, и, накинув потёртое кожаное пальто, ещё с войны, и выдвинулся в путь. Быстрее он придёт, быстрее он оттуда и уйдёт, рассудил коммунист. Поэтому мужчина ускорил шаг и вскоре появился в назначенном месте. У бара никого не было, и Союз уже было подумал, что это не смешная шутка, и когда он позвонит Америке, то он просто ехидно посмеётся в трубку. Но предположения русского оказались ошибочными, так как вскоре из темноты закоулка показалась знакомая стройная фигура, и в жёлтом свете уличных фонарей блеснули солнечные очки, скрывающие холодные изумрудные очи. СССР раздражённо фыркнул. Как уже достала его показуха. Героя какого-то нуарного фильма себя строит, дескать, посмотрите, какой я весь из себя идеальный и загадочный, фу, аж тошнота от этой клоунады подкатила. И зачем ему вообще солнечные очки, если сейчас глубокая ночь? Америка, словно прочитав Союзовы мысли, ухмыльнулся, блеснув идеально белой улыбкой, и подошёл к русскому и произнёс: - Как хорошо, that you уже здесь. Я думал, что мне придётся wait for you чуть дольше. Well, let's go,- и направился в сторону бара. Коммунист предпочёл промолчать, лишь презрительно поджав полоску тонких, бледных, искусанных губ. Меньше нервов потеряет, если будет молчать. - You know, ты мог бы выбрать одежду и поприличнее, - мимоходом бросил американец, и чуть тише добавил,- если у тебя такая вообще есть. Коммунист лишь больше нахмурил брови. Делать ему больше нечего, как одежду для похожа в бар в три часа ночи с почти что врагом подбирать. И вообще, что ему не нравится? Может, пальто грязное? Да нет, чисто. Стандартная штатская одежда, идиот... почему это вообще его так сильно беспокоит? Двое подошли к барной стойке: - Can you make me a Bloody Merry cocktail, please?- обратился капиталист к бармену. - Сделаем,- согласился мужчина,- а Вам, товарищ СССР, что? - А? Мне просто Боржоми, будьте добры,- очнулся от мыслей коммунист. Америка ухмыльнулся: -  Are you sure you don't want выпить чего-то покрепче? - Пытаешься споить меня?- ещё более хмуро, чем прежде, ответил Союз, облокотившись щекой на кулак. Этот вопрос США посчитал риторическим и перевёл тему. Союз особо не вслушивался в его пустую болтовню. Во-первых, он очень хотел спать, и вообще плохо соображал, что происходит. А во-вторых, даже если бы он и был выспавшимся и полным сил, он всё равно бы не стал слушать эти фальшивые сладостные речи. Тем более, говорил Америка в основном про себя, что по интересу стояло на одном уровне с уроками французского, на которые Союза в детстве силой заставляли ходить. Вскоре бармен принёс гостям их заказы, свой стакан с минералкой СССР не спешил выпивать, лишь лениво потягивая её маленькими глотками. Америка же настолько увлёкся своим монологом, что и сам не заметил как залпом выпил свою Мерри. - And, and потом он сказал, что я ем кальмаров не той вилкой! Не той вилкой, понимаете ли!- эмоционально говорил он. Союз раздражённо вздохнул. Каждый раз, когда разговор заходит о Великобритании, США всегда заводит одну и ту же песню. Войну за независимость при любом удобном случае отцу припоминает. Сколько уже веков прошло, а они всё ссорятся на этой почве. Америка так похож на своего отца, и всё равно у них постоянно какие-то разногласия, а на самом-то деле яблочко от яблони... Его взгляд случайно упал на часы. Подумать только, они сидят здесь уже почти два часа! И как у капиталиста за это время язык не отсох, он же ни разу даже не остановился. Союз подумал, что ему уже пора бы поскорее возвращаться домой. До подъёма детей надо успеть им кашу сварганить, а некоторые его малыши так любят просыпаться пораньше. Поэтому он положил на стол купюру и вылез из-за барной стойки, направляясь к выходу. Тут он почувствовал, как правое запястье обхватили мёртвой хваткой. - Куда-то спешишь?- холодный голос звучал тихо, но почему-то он перекрывал всю музыку и болтовню в баре, будто гром прогремел. - Не твоё дело,- Союз равнодушно выдернул руку из хвата Америки. - А разве I said, that мы закончили?- медленно, словно змея, США приблизился к пролетарию. - Я ещё разрешения должен у тебя спрашивать?- вмиг коммунист стал серьёзен и агрессивен, кулаки уже чесались, требуя пустить их в ход. Америка молчал. Кажется, что-то обдумывал. Но после продолжил: - Okay, на первый раз отпускаю... - Что?- перебил его совершенно сбитый с толку мужчина. - But, в следующий раз, if you будешь себя так вести, то я буду рассматривать расторжение нашего договора,- как ни в чём не бывало продолжил капиталист,- А ты сам понимаешь, к чему оно приведёт,- он опустил свои очки и взглянул прямо Союзу в глаза. И тогда СССР впервые увидел этот взгляд. В отсвете неоновых ламп и надписей его глаза потеряли свой исконный цвет, по радужной оболочке бегали и разбивались сотни ярких разноцветных бликов, которые по идее должны были придавать глазам искренности и чего-то живого, но вместо этого лишь обдавали бо́льшим холодом, от которого под кожей сразу начинали шевелиться неизвестные науке гадкие насекомые, что сновали по венам от руки к ноге, от сердца к пяткам. И даже не смотря на то, что неоновые блики засвечивали узкую радужную оболочку, Союза, будто бы всё равно, затягивало в холодный и бескрайний малахитовый лес. В нём не было ни зверей, ни птиц, ни солнца, ни неба, ни травы. Лишь холодные голые сосны и ели величественно и страшно возвышались над коммунистом, давя на него одним лишь своим видом, заново расковыривая и сыпля соль на его старые, почти зажившие раны. Они грациозно и до ужаса великолепно оставляли за собой иллюзию выбора, на деле же просто ломая волю человека окончательно, превращая его лишь в безвольную нефритовую, как и эти глаза, куклу, утонувшую в пучине тёмного изумруда, сгинувшую в страшном малахитовом сосновом бору. Знал бы Союз, насколько большую роль этот взгляд позже не раз сыграет в его жизни, он бы, должно быть, давно бросился бежать куда подальше, лишь бы никогда больше не оказаться в лесу малахитовых сосен и елей. Ведь я не сказал, что эта роль будет ролью протагониста. Союз опомнился, будто от сна и поспешно отвёл взгляд, пока американец продолжал всматриваться в его золотые глаза, будто пытаясь добраться до самой его необъятной русской души. В глазах, наполненных чуть переспелой пшеницей отразился животный инстинкт самосохранения, и вместе с этим пролетарий поспешно удалился из бара, громко хлопнув дверью. Капиталист усмехнулся: - Well, это будет даже интересней, чем я предполагал,- он всё продолжать смотреть на место, где секунду назад стоял СССР,- Бармен! Будьте так добры, repeat my order. ••• Выходные пролетели очень быстро. Что, в принципе, не удивительно, с таким количеством малышей забот не оберёшься. То приготовить ужин, то малыши просятся погулять, то Латвия сломала игрушку Казахстана, и так далее. Да ещё и пару раз звонил Америка, но слава коммунизму, хоть не звал никуда, а просто говорил ни о чём. Союза это жутко раздражало, ведь пока он слушал эту пустую болтовню, так как положить трубку не мог, ведь США сразу пригрожал ему расторжением их договора, из его головы сразу вылетали все дела и планы, а оставался только капиталист и огромное количество ненужной информации. Так коммунист забыл, что Китай звал его поиграть в шахматы воскресным вечером. Потом пришлось звонить, извиняться, а пролетарию это вообще жутко не нравилось- извиняться. Но Китай- страна не обидчивая, и всё другу простил, хоть что-то хорошее. В общем, коммунист и не заметил, как подобралась новая рабочая неделя. Но что же делать, такая работа у страны. И, честно сказать, идя на работу, пролетарий ощущал внутри души некий... дискомфорт. Будто бы он снова тощий мальчишка в ненавистном ему накрахмаленном костюмчике с дурацким воротничком, и снова разбил какую-то драгоценную вещицу, и сейчас, крепко схватив маленького Союза за локоть, гувернант тащит его в кабинет отца. А коммунист, будто уже смирившись, плетётся следом, видя в голове лишь жёлтый и чёрный глаза с белыми зрачками. Они смотрят всё так же высокомерно, всё так же сверху вниз, а выпирающие коленки уже ноют, готовясь к тому, что Союзу вновь придётся хотя бы час в наказание отстоять на горохе. Синяки на коленках так же не дают мальчику вздохнуть полной грудью, сковывая маленькое тельце первобытным страхом. Н-да, похожее ощущение. Только теперь чёрный и жёлтый глаза заменили два малахитовых глаза. И Союз не назвал бы это чувство страхом. Чёрта с два он будет бояться этого американца, или вообще кого-либо! Он великая сверхдержава в конце концов! Нет, это скорее... опасение неизвестного, но неминуемо приближающегося. Как будто вроде как и подготовился к школьной контрольной работе, но перед уроком всё равно ощущаешь это... опасение. Поэтому зайдя в здание, мужчина как можно быстрее направился прямиком в свой кабинет, мимоходом бросая приятелям короткие кивки в знак приветствия. Пара пролётов лестницы, и вот он здесь, закрывает за собой дверь. Со стола на него уже смотрели бумаги, требующие его внимания. Мужчина выдохнул и принялся за выполнение работы. Остальная часть дня прошла спокойно. Никто его не беспокоил, Америка вёл себя как ни в чём не бывало, однако Союз не сбавлял бдительности, годы войны научили его быть готовым к худшему в любое время и в любом месте. И чутьё его не подвело. Вечером, когда пролетарий уже надевал пальто, американец опять поймал его и вновь предложил пойти в бар. - Нет,- тут же сухо произнёс коммунист. Надо ли объяснять, почему? Понедельник, вечер, замученный работой мужчина идёт домой, где его ждёт не меньшая нагрузка в виде 15 маленьких комочков энергии. Но загорелая рука не отпустила его запястья. Наоборот, сжалась лишь сильнее: - Who said, that я спрашиваю у тебя?- и тут его глаза блеснули тем самым взглядом. Союз опять невольно оказался в страшном малахитовом лесу. И вновь высокие голые стволы давят на него далёкими колючими кронами, перекрывая доступ к реальной жизни, заставляя блуждать по бесконечной чаще, не имея возможности больше выбраться. Он боролся. Нет, он не позволит повториться тому, что он уже пережил! Он не позволит малахиту раздирать его древние раны. Вечным напоминанием о силе служат ему белые полоски от ещё в детстве ставших родными розог на спине и несколько более новых рваных шрамов от фашистских пуль. И он не сдастся, ни за что не сдастся, он не может, он не знает, как это- сдаваться. Много раз его тело пытали и ломали, и теперь он- воплощение силы и воли, он- воплощение истинного лица свободы, вырванной через кровь и пот, не зря серп и молот гордо развиваются на красном знамени. Потому что ничто не забыто. И никто не забыт. Поэтому Союз бежал всё быстрее и быстрее, плутая между нескончаемыми соснами, спотыкался, падал, поднимался и бежал дальше. Но бедный, бедный Союз и не знал, что ломать можно не только снаружи. И его лёгкие горят от жгучего кислорода, а ноги подкашиваются, и вот он уже не бежит а ползёт вперёд, ведь по-другому он не умеет. Но незаметно последние измученные крупицы былой силы остаются за ним, отмеряя дециметр за дециметром. Глаза его слезятся, а в голове лишь белый шум вперемешку с бешено стучащим измождённым сердцем. Его рука дрогнула. Кадык почти незаметно дёрнулся. И он незаметно обмяк, хоть внешне был всё так же собран и решителен. Но Америка почувствовал, как смиренно успокаивается пульс под его цепкими пальцами. - Let's go,- тихо сказал он, и двое мужчин вышли из здания. ••• Союз не знал, сколько точно это продолжалось. Часы складывались в дни, а дни в недели. Он давно уже потерял счёт времени. Он мог судить об этом лишь по вновь позеленевшим кронам деревьев и тому, что у детей постарше начались каникулы. Пролетарий и сам не понял, когда именно это произошло. Теперь его вообще мало что интересовало. Работа, дом, друзья... это всё будто бы было у кого-то другого, какого-то двойника. Нет, теперь этого больше нет. Оставалось только одно. Одна вещь, которая заботила его с каждым днём всё больше. Вернее, один. Америка. И нет, он заботил Союза не в хорошем смысле. И отнюдь не добровольно СССР не мог думать о и чём-то или о ком-то, кроме капиталиста. Нет, американец буквально вытеснил всё, что было важно мужчине, оставляя лишь... себя. Он не оставил мужчине даже его собственного «я». И не то, чтобы это было так заметно. По крайней мере пока. Возможно, СССР со стороны мог стать более холодным и отстранённым, но этому мало кто удивлялся, так как с войны его таким и запомнили. И сейчас вы, конечно, спросите: «Но неужели СССР не пытался как-то разорвать договор с США? Неужели не придумал никакого плана? Он мог ведь обратиться за помощью к своей власти»- и, в принципе, вы будете правы. Но не во всём. Союз пытался что-то сделать. Естественно, пытался. И обращался за помощью к своей власти. - Хорошо, мы постараемся что-то с этим сделать как можно скорее,- сказал ему человек со смешным родимым пятном на лысине, чем-то напоминающем карту СССР. Но Союз тут же понял, что ему соврали. По взгляду. По ухмылке. По жестам рук. Но он слишком устал, чтобы что-то сказать. И простым сном тут не отделаешься. Поэтому оставалось надеяться, что пролетарий ошибся, и ему действительно помогут. Однако и на надежду сил не оставалось. США... будто энергетический вампир, каким-то неведомым образом выпивал из мужчины все соки, подавляя его порывы выбраться. Однако, всё ещё где-то там, в глубине русской души теплились маленькие искорки былой воли, не дающие Союзу сломаться до конца. Но долго-ли эти искорки продержаться, долго-ли они смогут тлеть, поддерживая в мужчине жизнь? Он не понимал, как у США это получилось. Капиталист не делал чего-то такого особенного. Но почему-то теперь Союз ловил каждое его слово, если капиталист был чем-то недоволен, искал причину его недовольства в себе, в ответ получая лишь: «Что это with your hair? Сколько дней ты не мыл голову? Ah, аж противно» И Союз злился, тихо поливал в ответ американца самыми грязными ругательствами, и говорил сам себе, что ему всё равно. Но с каждым разом, стоя после таких замечаний перед зеркалом, он разглядывал себя всё дольше и дольше, бессознательно выискивая в себе, что же могло не понравиться Америке. Он не знал, сколько это ещё будет продолжаться, но желал всем сердцем, чтобы это скорее закончилось. И это был очередной поход по парку после пары стаканов Боржоми. Коммунист боялся пить что-то покрепче. США вновь болтал. Только теперь Союзу не хотелось, чтобы он заткнулся. Эта болтовня теперь была необходима ему, как белый шум телевизора, ему требовалось, чтобы этот шум присутствовал постоянно, будь то дети, коллеги, Америка, ему не важно. Ведь если они вдруг замолчат, Союзу станут слышны его мысли. А этого произойти не должно. Ни в коем случае нельзя Союзу слышать его мысли. Только не сейчас. Америка идёт рядом с пролетарием и смеётся со своей же шутки, неся своё летнее пальто в руках. Союз идёт рядом и пинает носком ботинка маленький камешек. - How beautiful мы сегодня провели время,- весело говорит он, но в голосе его не слышится искренности. Союз не отвечает. Он идёт дальше. - And why я раньше с тобой не сблизился?- спросил сам у себя США,- you составляешь мне прекрасную компанию. СССР тихо хмыкнул. - Yes, компанию...- медленно повторил Америка. Внезапно он обернулся к Союзу, заставляя того остановиться и посмотреть на капиталиста,- неужели ты не рад? I don’t see радости на твоём лице. Но... наверно, I know способ вызвать у тебя эмоции. Союз непонимающе свёл брови к переносице. Он совершенно не знал, что сейчас у капиталиста на уме. Зелёные глаза хитро сузились. Свет фонаря отражался от малахитовой радужной оболочки, что заставляло его глаза будто бы светиться изнутри. Союз незаметно сглотнул. Уже знакомый ему животный страх незаметно заполнял его тело и разум, в районе солнечного сплетения разливался холод, что заставлял сердце бешено долбиться о рёбра. Лицо США медленно приблизилось к лицу Союза. Коммунист медленно пятился назад, не отводя взгляда от холодного светящегося малахита. Он сглотнул ещё раз, когда почувствовал за спиной шершавую кору дерева. Ему так хотелось врезать коленкой прямо капиталисту в живот, но ноги больше не слушались его, застыв на месте и не разгибаясь. Он хотел с размаху двинуть Америке по челюсти, но руки лишь безвольно болтались вдоль тела. Он хотел покрыть США многоэтажным отборным матом, но изо рта вырывалось лишь сбивчивое дыхание. Поэтому ему оставалось только смотреть. В этот же момент капиталист сделал молниеносное движение, и не успев даже среагировать, Союз запоздало почувствовал на своих искусанных губах чужие губы. Золотые глаза застыли, глядя в одну точку. Что же это... что происходит?... Он не мог поверить, что это происходит здесь, сейчас, с ним. Он не мог поверить, что чужие мужские губы трутся о его собственные. Так же как и тогда, на той пустой улице, теперь он оказался на месте того парня. Но только это не кажется ему мечтой. Это... это даже не снилось ему в кошмарах... Он шокировано застыл, смутно ощущая, как чужие руки ложатся на его плечи, как чужой язык медленно раздвигает его губы проникая внутрь ротовой полости. Его зубы сжались автоматически, не пуская чужие плоть дальше. В ответ на это руки сжали его плечи, отчего из-за внезапной боли Союз инстинктивно разжал зубы. Теперь он чувствовал как нечто склизкое и инородное медленно проводит по внутренней части ряда зубов, касается его собственного языка, пытается сподвигнуть его на ответное действие. Но резкая боль в плечах отрезвила его. Он зажмурился, задёргался, замычал и с силой оттолкнул от себя капиталиста, отчего тот с шумом упал на землю, стукнувшись головой о мусорный бак. Тяжело дыша, Союз вытер губы от чужой слюны. - Мразь пендоская,- выплюнул он и умчался домой как можно быстрее. В парке воцарилась умиротворяющая тишина. С тихим стоном США поднялся на ноги, потирая голову. Он улыбнулся: - Всё идёт по плану.