Блёклым словом «страшно»

— Значит я — животное. — У Бокова опускаются брови и он так серьезно это заявляет. А дальше со всей строгостью перечисляет то, как будет пытать человека. Его это не смущает. Хотя, этот тон, близость, шёпот… Чтобы персонал больницы не услышал? Чтобы Макурин не зассал и не убежал через окно, прямо с капельницей? Помещение больницы давит на голову напряжённо, тут смерть мешается жизнью, одушевленное с неодушевленным, а у Бокова глаза чёрные, как космические дыры, мешаются с голубым отливом стен. Это красиво, но так не должно быть, потому что небо в космосе не бледно-голубое, а труп в коридоре живой медсестре — не товарищ. — А если это не поможет? — Всё стараясь удержать Бокова на грани между насилием и гуманизмом, спрашивает Козырев. Склонить Бокова к гуманизму не получится ни за что, но можно не дать ему упасть в чертов омут насилия. Наверное. А Женя всё ещё серьёзен. Он так же серьезно заявляет, что пусть лучше Макурин сдохнет, чем будет жив. Что пусть он лучше будет лежать тут, в коридоре, и разносить сладкий запах мертвечины, чем на радости от всеобщего гуманизма будет виновен и в сознании. И теперь Боков страшен. Всё, что попадало к нему в руки теперь представляется орудием убийства. Или, как минимум, пыток. Он мог бы легко зарезать кого-нибудь янтарной розочкой от бутылки пива. Поставить хвост сушёной воблы кому-нибудь поперёк горла. Загнать горящие спички под ногти. Но страшно даже не это — страшно, что он и голыми руками способен пытать человека. — А, тебе просто нравится быть животным и жертвой! — Валерий дребезжащим, но пустым голосом пытается Бокова оправдать. Не уличить в античеловечности, а понять «почему?». Животное в общественном понимании и жертва вместе — оксюморон. Но Боков как-то это в себе сочетает. — «Я ни на что повлиять, блять, не могу, у меня выбора нет, нихуя нет! Есть только власть и я ей воспользуюсь.», так вот я тебе не дам воспользоваться этой властью. Понял? Боков не воспринимает угрозы всерьёз. Он, кажется, вообще не верит в их правдивость. Да не только в правдивость, в саму возможность того, что Валера кому-то может что-то запретить. И особенно ему. Как собственному начальству, как провинциальной доминанте в тональности столицы. Он верит в свою безнаказанность и власть, в вечность этой власти, в то, что её не отнимут. — Что ты сделаешь то? А? Ты нихуя уже не исправишь! — И из уст Бокова это не слова, это приговор. Может быть, тоже к пыткам. Или сразу к вышке. Но он не спешит этот приговор исполнять в полной мере, только хватается за чужую рубашку. В драке можно схватиться за чужой галстук — противника потянет вниз, одновременно задушит и унизит. Склонит к ногам. Но Боков берется не только за чужой галстук, косой и полосатый, он хватает его вместе с рубашкой и прямо. Специально, чтобы оставаться на равных. Хватает так ловко и сильно, что ни ниточки не выпускает из рук, и в самом порыве захвата совсем невесомо проходиться лицом по Валериному носу. Жест не вражеский, но тяжелый для восприятия. Самому Бокову, даже. Козырев устрашено смотрит Жене в глаза — там нихуя не видно, ни мотивов, ни продолжения, будет он бить или убивать. Ничего. Глаза, как пеленой скрыты и маскировочным огнём горят. От неожиданности и неизвестности Козырев склоняется головой, чтобы уж если падать, так не задев голову. Они теперь одного роста — это несколько смешно. Умом Валерию кажется, что драку стоит прекратить, пока она не началась, пресечь на корню, не дать вылиться в полное ужаса избиение в стенах больницы. Не себя жалко, а больных и персонал в особенности. Но руки почему-то Бокова не отталкивают. «Руки»… Нет, мозг, а значит он сам, непроизвольно, инстинктивно, тянет Бокова на себя. А Боков не сопротивляется. — Ну шо ты сделаешь то? Рапорт напишешь? Или анонимку? — У Жени глаза сверкают издёвкой. Неким легким кокетством, полным горького презрения. Он словно не от мира сего, он словно никогда не был вынужден так поступать. У него есть власть — ему её достаточно, она дана ему законом, а на закон ему плевать. И словно никогда он не опустится до рапорта, что уж говорить о стукачестве. Если он и поймает убийцу, то скорее найдет лодку для скафизма, чем опустится до земного написания рапорта. — Не смей трогать Макурина! — В человеколюбивом порыве к педофилу и уголовнику, тихо восклицает Козырев. — А то шо? Остыть им надо. Обоим и сразу, но здравый смысл есть только там, где есть небезразличные свидетели. А тут…

***

Они как-то ловко перебираются в тёмный безлюдный коридор. Всё так же держа друг друга за ткань у каждого на груди. Это непозволительная близость, это непонятно откуда взявшаяся близость. Но драка, однако, подразумевает находиться так рядом. Рядом и стулья, отбрасывающие страшные тени от маленького света. Рядом и ручки кабинетов, из дверных проемов льется свет — там кто-то есть. Тихо жужжит, как умирающая муха, единственная горящая лампа, мигает непрерывно, и скоро, кажется, с треском погаснет навсегда. Боков бьёт первым. Непредсказуемо, неожиданно и подло, всё удерживая руку на чужой рубашке, сразу с галстуком. Так неприятно бьёт, что Валерий со смехом выдыхает. Боков так молод и смешон в этом сильном ударе по лицу, в этой неконтролируемой и почти невидимой дрожи, которой его трясёт от злости, что сейчас самое время прекратить драку. Пока стулья в коридоре целы, пока на шум никто не выбежал. Пока не появился азарт драться до последней капли крови. Боков слишком любит доминировать. В какие-то секунды с неприкрытой жалостью в глазах, он уступает галстук его владельцу — просто отпускает. Но Козырев теперь почему-то прижат не к стене, а к полу, и это неожиданно и необъяснимо настолько, что Валерий слегка приподнимает голову, ударяясь этой головой о пол специально, в довесок к Жениным ударам, будто проверяя, действительно ли он на пыльной плоскости, по которой ходят ногами. А Боков почти сидит на нём сверху, и это не страшно, это похабно, как в самых смелых фотографиях проституток, которые прячет у себя Стёпа, и заранее больно от следующих ударов. Пол слишком сухой, просто ускользнуть от Жени не получится — он сверху давит сильно. Боков бьёт три раза, но ни один не приносит ему крови. И он злится. Теряет контроль над собой, выдержку. Становится уязвим. Весь вид у него показывает смятение, он не знает, что так бывает. Он не знает, что можно ставить зубы так, чтобы их не выбило при ударе, выворачивать ротовые мышцы так, чтобы не прикусить язык и просто — не дать сопернику крови. Ему такие знания не нужны, он сам бьёт, а не позорно принимает удары, он сыт не ревностностью к драке, а властью над лежачим. А Козырев знает, что сопернику можно не дать наслаждения противным видом крови, и успешно этим пользуется, потому что драться с человеком, которого воспитала провинциальная, во многом криминальная, улица, надо с позиции интеллигента. Хочет порадоваться красной жидкости — пусть дерется по подворотням. Боков, всё ещё напряженный и сильный, оказывается снизу. Он тоже не боится, просто не понимает, как так получилось. Желтая, почти рыжая, лампа поблескивает в его глазах красиво, но до ужаса, и в радужке его, налитой теплым светом, такой шок, что не спасёт ни единый специалист в больнице. Козыреву даже, кажется, лень бить такого ошалелого и непонимающего Бокова. Хороший, хоть и поздний момент, чтобы прекратить драку — просто взять с Жени слово, что он так больше не будет, поговорить по-человечески, и может быть, даже отпустить его руки. Валерий ни первого, ни второго, сделать не успевает, только из рук его Женя вырывается резко, и телом метиться куда-то больно близко. Главного в драке мало — боль, да неожиданность. Сильно больно Боков сделать может, но и сюрпризов преподносит достаточно. Поцелуй в драке, звучит как шутка, или как что-то об изнасиловании. Но сексуального изнасилования тут, в коридорах больницы, между двумя следаками быть не может, а потому это что-то иное, необычное и, главное — неожиданное. Боков целует резко, порывисто и быстро откидывается назад. Но это именно поцелуй, а не удар губами о губы, это именно нежность, которую Жене до ужаса больно проявлять жёсткими губами в порыве гнева. Валерий в ужасе хватается за лицо, стремясь, кажется, понять, по онемевшим от неизвестности губам, что же это, всё-таки, было. Ничего сакрального: любовь — точно нет, дружественность — тоже вряд ли, для старой русской традиции не хватило ровно два причмокивания. Так если ничего тайного в этом нет, то что же явным остаётся? Физика процесса? Поцелуй, как физическая способность человека разумного, взяться за губы другого человека разумного… — Какого хуя, Боков? — Тяжело вздохнув, несколько возмущённо, спрашивает Козырев. Женя не отвечает — лыбится пиздец, но от переизбытка в нём злобы, напряжённости всех мышц, кажется, что улыбка на его лице застыла от судорог. А так, наверное, и есть. Но сейчас даже самому Жене не до этого, у него другие цели, которые, оказывается, нельзя предугадать. Он медленно скользнув по чужой спине, хватает Козырева за волосы, прямо за проблескивающую седину, и так развязно и пошло, словно имитирует половой акт, но собрано и сурово, потому что отдаёт себе отчёт. А потом осторожно, без всякого сопротивления, снова оказывается сверху. Шутит с волосами серебряного отлива, крепко их с верха головы держит, и так головой чужой играет, словно пытается ударить, но ни разу не доводит задуманное до конца. Все это без размашистых и ужасных ударов затылком о пол, чтобы раздробить черепные кости. Совершенно без силы и насилия. И по лицу Бокова видно, насколько он, блять, от такой нерезкой промежуточной победы счастлив. — Жень, правда, что это было? —Примирительным тоном в холодный, но уже несколько влажный от горячего дыхания, воздух спрашивает Козырев. — Отвлекающий манёвр. — Боков серьёзен и силён. Но слишком силён для себя же. И весь его накал просачивается сквозь, казалось бы, толстую кожу, не терпящую эмоций. Женя прямо изнутри пылает, но чем, не понимает сам, и только пытаясь сохранить иллюзию контроля, если не над собой, так над другими, удерживает Валерия сильным напряжением дрожащих кистей. — На войне все средства хороши? Жень, это поцелуй был. — Слишком нравоучительным тоном продолжает Козырев. Но мягко и успокаивающе вновь обращается: — Жень… — И? — Это у Бокова звучит и как высокомерие, и как согласие одновременно. Да, мол, на войне, как на войне, но ничего сакрального и неприемлемого в поцелуях, Женя, кажется, не видит. И только делает надменный вид. Вот сейчас устанет и сорвётся, доведя до греха. — Валер, ты меня заебал, пиздец. Что тебе не нравится, а? — Почти мертвой хваткой Боков уже держит чужие щёки. — Миловаться не нравится, так я могу тебе череп прям тут размножить — такое понравится? И он ведь не просто беспочвенно угрожает, а вполне может это исполнить. Козырев даже пытается увести лицо от этих неадекватно напряженных рук, но Женя жестко держит его скулы, а большим пальцем легко и нервно мажет по губам. — Боков, ты зачем целоваться то полез? — Сухим и тихим голосом все пытается допытаться Валера. — Нахуй иди! — Раздражённо отрезает Женя. В коридоре вдруг образуется тишина, которую нарушают только шипение лампы и хлесткие удары ладоней Бокова об пол. Без всякой периодичности, в отличие от дросселя который жужжит стабильно, удары раздаются и раздаются, будто отпугивая всех, кто хотел спокойно пройтись по этим темным сводам больницы. И с каждым ударом Женя все сильнее в движении трётся о чужое тело. — Сука, я всё ещё хочу тебя убить, — Бокова бьёт дрожь решимости, но больше он не ударяет по-живому, только рядом, только о холодный пол, до жгучего покраснения на ладонях. — Как, блять, и Макурина. Козырев тяжело выдыхает — Боков мало того, что несносный, так ещё и, видимо, всё на свете очевидное отрицающий. Он правдоруб, но не про себя, потому что с собой не до конца честен. И Валера почти ощущает Женино дыхание на слове «убить» и не только его, но и Женино возбуждение бедром. Причём, явно ничто иное, как физическое возбуждение, потому что это точно не твердь табельного оружия, это мягкость налитых кровью человеческих тканей. — Ты не знаешь слова «секс»? — Серьезно, без стыдливости от пошлости, иронизирует Козырев. — У тебя на Макурина такой же стояк? Впрочем, если ты его трогать не будешь… Боков мечется. В драке участвовать у него больше нет желания, но встать и уйти уже не получится. Момент упущен, а слишком многое, то, чего произойти не должно было, допущено. И его такого, непонятливого, мечущегося гораздо легче усмирить. Пускай даже, его же методами. Осторожно, дабы не спугнуть, Козырев цепляется за Женин пиджак. С нежностью ткань придерживает, пока вниз, к себе тянет. Боков почти не дышит и вид у него, будто сейчас понесёт умную мысль, вот-вот, но… Пока молчит. Слишком долго молчит и слишком громко не дышит. Губы раскрывает только тогда, когда выйдя из ступора осознает, что с ним творят. Это какой-то новый порог в их межличностных отношениях, причем порог из тех, древних, под которым хоронили предков. Чтобы его перешагнуть, приходится убить в себе в первую очередь страх — Козырев перед тем, как решиться, глазеет по сторонам, дабы убедиться, что тут точно никого нет. А во вторую — то воспитание, что нельзя из себя вынуть, что будет давить искусственной совестью до тех пор, пока сладость от запретного не перебьет горечь душевных терзаний. Но думать о грехе, правонарушении и порицании поздно — они уже целуются в общественном месте, в позе казалось бы, драки, но для неискушенного свидетеля, явно сексуальной. Второй поцелуй за напряженный вечер, почти как второй шанс на жизнь и понимание. Хоть это всё: то, как Боков кусается, ведёт и почти насилует рот — грубо, всё равно, понимание между ними — нежно. Это о чём то, что выше физической боли, о чём то, что за пределами понимания тех, кто того не испытывал, тех, кто ещё ни разу не умирал. А Козырев сам почти умирал и он понимает, а Боков, спасавший и почти убивший, только склоняет. Женя поднимается не сразу, ещё с полуминуты сидит в ступоре, ожидая над собой, видимо, расправы. Но ничего не дожидается и резко встаёт. Сам. Валеру тянет за собой — за левую руку, специально что ли… Первая дверь оказывается для Бокова неподходящей, там процедурный кабинет, вроде бы, и медсестра непроизвольно вскрикивает, завидев в дверном проёме лысую фигуру, облаченную в помятый пиджак. Женя даже не кидает извинений ей через порог, уходит быстро и не закрыв за собой. Со второй дверью везёт больше — это сортир. Уборная в этой больнице чересчур свободная и прокуренная, намного светлее, чем коридор, лампа светит ярче и даже не гудит, но пахнет тут так же, как в любом другом сортире — канализацией. Женя носом кривит, но лучшего, понимает, что не найдёт, а потому возиться с защелкой долго, от нервов. Ненадёжный замок закрыт, при желании — любой дурак откроет, если знает как, но тут помещение врачей и больных: у врачей свой сортир, а больные в жизни не догадаются, как открыть. Козырев, что называется, греет стену. Потому что думать над тем, что сейчас будет — это голова пойдет кругом. Хотя она и так, уже… Да тут и интерьер подходящий, потому что окон, как в квартире, из туалета на кухню — нет, как и вообще никаких окон, всё белым-бело. Почти дурдом. Боков потирает пальцы. Видимо одолел защелку он непростым трудом и сейчас пытается залечить раны. Или получить новые. Потому что без особых прелюдий, с корабля на бал, он переходит с сортирного замка на ремень, вплетенный в шлевки чужих брюк. Козырев даже порывается что-то сказать, но открывает рот и тут же закрывает. От того, что творит Женя — страшно, но будет, видимо, спокойнее, если не разбавлять коктейль неизвестности провоцирующими вопросами. Да и страшно немного иначе, чем обычно, потому что цивилизационно приобретенный азарт и первобытное сексуальное желание убивают бдительность, оставляя её там, где-то на подкорке, блеклым словом «страшно». Страшно интересно, скорее. Смешно даже, что Боков, без своей привычки церемониться, дожил до своих лет. Он не церемонится с коллегами, с подозреваемыми и с ширинкой на брюках тоже, как и с человеком под своими ведущими пальцами. Опять меняет роль на свою доминирующую, как любит — опустив Валерины брюки на пол вместе с нижним бельем, разворачивает того к стене. И ему смотреть на Козырева снизу нагого, а сверху лицом к стене холодной прижатого, доставляет особое удовольствие. Женя будто ужасно опытен в насилии, но совсем неопытен в сексе. Это читается по его действиям — резким, нервным и сразу проникающим. Пытающимся проникнуть сразу внутрь, без прелюдий, любви и нежности. Он даже не вспоминает опыт Фишера, не берется насильничать в рот, чтобы точно проникнуть, не берется чем-то смазать внутренности или хотя подумать над тем, что так можно сделать. Боков просто хочет взять, но не может. — А что, Боков, животное не может изнасиловать животное? У них ведь нет настолько развитой психики, чтобы горевать после сношения, правильно? — Распаленным, но всё ещё ироническим тоном риторически вопрошает Козырев. — Значит можно и на сухую, прямо как зверьё… — А ты разве не хочешь? — Отрывисто спрашивает Женя Валере в плечо. — А у тебя получится? Ещё пара толчков, но у Бокова не выходит проникновение, как бы он не старался. До злобы, до ужаса, до следов от ногтей на бедрах Козырева. До боли собственной, но не ощущении чужой, за её отсутствием. Ничего не получается, хотя и стоит, и вроде бы… С горестной ненависти к себе, такому грубому и жестокому, Женя, последними нервными клетками, отчаянно борющимися за жизнь, соображает одеться, просто застегнуть ширинку. От стыда падает на колени, прямо на холодный, где-то заплёванный, а где-то мокрый пол. — Напиши на меня анонимку по 121-й. — Уже без сарказма, гнева и провокации пока просит Боков. Пока — умоляет. — Ты знаешь номер этой статьи? — Козырев небрежно застегивает ширинку. Вот так вот это всё не закончится. Вот таким Евгением Боковым на коленях, такими жгучими его словами ненависти. У всей хуйни, что произошла, должна быть, блять, развязка. Иначе все жертвы были зря. Иначе зря Женя жертвует свои брюки плохо прикрепленной к полу плитке. Зря он так кается на коленях, каяться он опоздал на несколько часов уже, это надо было делать там, в церкви. Проснулась ли в нем вера в Бога или совесть, сказать трудно, но он всё стоит… Всё продолжает умолять… — Напиши. На меня. Анонимку. — Тихо делит по словам предложение Боков. — Ты же, блять, так это любишь. Напиши! Ну хочешь, рапорт напиши, за пытки. Просто, чтобы меня не жалели, чтобы упекли. Я ведь в первый раз человека пытался пытать, я ведь животное, получается, ебханое… — Голос у него почти срывается, до страха, до метания взгляда из одного угла в другой. Но это, кажется, просто ступор всего тела, кроме глазниц, от шока. — Я ведь в первый раз пытался сегодня поебаться с мужиком, но чуть тебя не изнасиловал. За это ты, наверное, вполне можешь меня не только уволить, но упечь в тюрьму. Нет, ты не можешь, ты должен. Валер, почему я не вижу в твоих руках ручки? Анонимка, в вольной форме, рапорт, строго по правилам… Валера кидает сверху вниз на Бокова озадаченный взгляд. Этот монолог, конечно, до глубины души трогает, но ведь откуда-то Женя знает номер статьи за мужеложство. И это интересно, неужели то что было в коридоре — это осуществление одного из порывов, которых было, чёрт знает сколько… Смотреть на такого Женю больно. Козыреву прямо до физической боли, когда Боков склоняется своей щетинистой головой к его коленям. Вот это прям за гранью дозволенного. Хотя, вся ситуация — не сахар, потому что такие тихие, но всё равно слышные прошения об анонимке, вряд ли останутся незамеченными. Другое дело, хватит ли смелости гипотетическому свидетелю написать анонимку за Козырева? Над этим думать сейчас вообще не хочется. Валера осторожно сползает по стене так, чтобы ногами не вдарить Жене по лицу. — Так ты потрахаться хочешь? — Гиперболизировано развратным вопросом Валера пытается вывести Бокова из полуобморочного состояния страха. Но вопрос всё ещё с серьезными намерениями. Женя не обращает на него никакого внимания, просто стоит на коленях, продолжая изнашивать тонкую ткань брюк жесткой плиткой сортира. Ему, кажется, даже и не заметно, насколько больно так стоять. Он стоит строго и бормочет себе под нос: — Вот ты напишешь анонимку, меня проверят, я признаюсь, меня посадят, шо, разве не жизнь? Жизнь. Спокойная. Разойдемся, не будем друг другу глаза мозолить, думать о том, за что статьи дают. Шо, разве не жизнь? Жизнь. — Жень, заебал. — Козырев берёт Бокова за челюсть, осторожно водит ей из стороны в сторону несколько секунд. Это некое подобие оплеухи, но без насилия. — Ты трахаться хочешь или нет? — С тобой? Боков взгляда не поднимает, только по нужде открывая губы. Открывает, чтобы сказать что-то, а потом осторожно прикрывает, всё еще ведясь на чужие нежные движения. — Нет, блять, с Макуриным. Я хуй знает, кто тебя, блять, Жень, привлекает. — Меня? — Что? Тебя кто привлекает, да… — Я не о том… Трахать меня будешь? — Женя поднимает взгляд. Добавляет без истерических ноток: — Давай меня. Похуй уже. — Тогда поднимайся. Козырев осторожно берёт Бокова за плечи, приподнимает до состояния по стойке смирно. Женя не сопротивляется, хотя и напряжен всем телом, поднимать его трудно. Он всё ещё готов ударить в любой момент и ничего его не остановит от защиты себя. Но в чем то он хочет быть ведомым. Как его горячие руки оказались на холодной раковине, Боков не помнит. Она такая белесая и сверкающая, как всё здесь. Перед ним нет зеркала и это, кажется, именно то, что сводит Женю с ума. Он хватается за раковину сильнее, прямо-таки вживается пальцами в скользкую поверхность, руки елозят, но вроде бы держатся. Какое-то безумное наваждение вдруг его одолевает, до страха перед пальцами, осторожными пальцами под рубашкой. В стене ничего не отражается, хотя и поверхность у нее глянцевая, но по этому глянцу только тени причудливо играют. Значит за спиной может быть кто угодно. Боков даже хочет развернуться назад и ударить по тому, кто сзади, без уточнения, кому конкретно, но пересиливает себя и всё-таки словами спрашивает: — Валер, это ведь точно ты? — Я, — неуверенно отвечает Козырев. — Что такое? — Ничего. И теперь это настоящие безумие. До провалов в памяти и напряжения повсюду, до страха смешанного с пошлостью. Женя успокаивается, но лишь отчасти; сглатывает ком в горле. — Мне напоминать, что это я тут? В белой стенке ничего не видно и тебе боязно? — Валера осторожен и будто опытен. Может быть, не конкретно в сексе, сколько в способности успокоить напряженного человека. Или наоборот распалить. — Открой рот. Боков послушно открывает губы, чувствуя, как мягки и добры к нему чужие движения. От такой осторожной нежности, проходящей прямо под языком по слюнным железам, ему остаётся только мычать. Он сжимает пальцы зубами осторожно, заигрывая будто, но у него острые зубы — Валера чуть шипит от укусов, но информируя, добавляет: — Больше слюны — меньше больно будет, Жень. Боков даже про себя интересуется, откуда такие знания, но молчит, только капает пузырящейся слюной Валере на пальцы. Когда уже слюна начинает капать с пальцев в раковину, Козырев убирает руки от Жениного лица. У Жени губы все мокрые, и даже дальше губ, почти под носом тоже мокро. Чтобы не быть, как маленький ребенок без слюнявчика, Боков не соблюдает правила приличия — утирает рот рукавом пиджака. Пиджак, да рубашка — теперь все, что находится на своем месте. Нижнее белье с брюками оказались на полу, упав очень глухо и глупо. Глупо, потому что снимал Козырев их левой рукой. От первого прикосновения между ягодиц Женя шумно выдыхает, опуская брови, прямо как тогда, ещё после Макуриновской палаты. Не неприятно — необычно. Когда один из мокрых пальцев проникает внутрь, Бокову ничего не остается, как вздохнуть громче. Только вздохнуть, как обычно, то ли терпя, то ли скрываясь. Но ему даже не нужна команда «расслабься», он слишком обессилел от движений внутри. Медленных и аккуратных, скользящих движений. — Ты уверен? — Участливо уточняет Козырев. — Так ты уже внутри, — повернув голову и блеснув усталым взглядом, замечает Боков. — Могу прекратить. Ни согласия, ни опровержения, Женя только шумно выдыхает, прямо-таки на грани со стоном. Стыдится ему нечего, да и стоны никто точно не заметит — больница, как-никак, тут — это привычные звуки, намного привычнее длинных матерных разговоров. Но он и не стыдится, просто, видимо, не чувствует наслаждения настолько, чтобы гортанно его выразить, или слишком сильной боли, чтобы обреченно закричать. Ещё пара осторожных толчков, но глубже — Женя плывёт, до лёгкого полустона, зависающего в воздухе. Моргает часто-часто и ищет к чему бы прижаться губами, чтобы заглушить себя, чтобы заглушить это пришедшее наслаждение в себе. — А приятно быть может? — Пересилив себя, решает праздно, между делом, поинтересоваться Боков. — Или я ебанулся? — Там, внутри предстательная железа. — Как на лекции по анатомии, но слишком тихо для лектора, отвечает Валера. — Если её задеть, то вполне могут быть ощущения… — Ну ты и врач ебаный, с терминами… Давай дальше без них, а то шо то не возбуждает слово «железа». — Теперь Боков способен на шутки, и это уже прогресс. Но отказаться от доминирования, даже будучи принимающим, он не может: — Молчать, когда начальство просит. А начальству можно не молчать. Начальство теперь стонет громче — почти явно, почти развязно, абсолютно точно так, как не должно бы. Боков закусывает губу, чтобы не кричать, или, может быть, от недовольства. Ему хорошо, но не до конца, потому что его касаются внутри, но не везде. Если бы он сам брал, если бы он сам трахал, то непременно бы целовался, кусался бы во все стороны. Но Валера просто держит, просто трахает своими пальцами правой руки, указательным и средним, осторожно загнув безымянный. У Козырева обручальное кольцо прохладное и Женя смотрит на своё — оно есть, оно не бред и не видение, и тот небольшой металлический холод у него сзади — это, абсолютно точно, чужое обручальное. С осознанием содеянного накатывает ужас, но и желание большего. Это ведь не только измена, это — преступление, и чтобы сполна его компенсировать, нужно сполна им насладиться, даже если дрожь бьёт и от наслаждения и от чувства вины сразу. — Давай глубже. Не пальцами. — Слова Бокову даются тяжело, от мыслей, бьющихся отчаянно о череп, от непроизвольных стонов, которые даже не стучаться в мозг, а рождаются сразу в глотке. И это повелительное наклонение. — Сука, только про уверенность не начинай. Хочу, вот прям, блять, сейчас. Секунду промедлишь и я тебе голову раскрою об эту… Левая рука Козырева страшно сильно, с хлопком, зажимает Жене рот. Женя порывается вырваться, но ликует — ему не одному тут до радости плохо, ему не одному тут до тошноты хорошо. Возня с ремнем теперь звучит, как колокольчики, по другому совсем, чем когда Женя сам касался того ремня. То, как он касался — то было бешенство, а сейчас — адекватность, звонкое позвякивание. Шумит вода. На Бокова брызгает пара капель — всё равно. Не всё равно на то, что Валерина рука под этой водой. Сразу становится обморочно стыдно и до смешного обидно — неужели он, Женя, такой грязный? — Просто гигиена, — спокойно поясняет Валера свои движения. — Не совать же тебе пальцы в рот после… Боков только фыркает, и приступается облизывать у Козырева левую руку. Сразу смачивая пальцы обильным количеством прозрачной жидкости. Это что-то до одурения животное, это что-то совсем нечеловеческое, то первобытное, где правил гигиены нет и есть только желание. Женя чувствует новое пятно прохлады на распаленном нутре. Но не от него трясет, от предвкушения. Козырев входит пиздец, как осторожно, действительно опасаясь за чужое состояние. Но Женя сам о своем состоянии не беспокоится, только вздыхает снова и перемещает руки с раковины на стену. Вот теперь можно забыться и Боков забывается в медленном темпе движений, в теплом воздухе вокруг, несмотря на холод стен, в каплях воды на чреслах. Но он не слышит стонов чужого наслаждения — от того старается перекричать себя, молчание вокруг и тишину Валериного дыхания. Просто стонет за двоих, не сильно громко, но и не скрываясь, добавляя ко всему этому несложный аккомпанемент скрипа рук о глянцевость стен. Зеркало бы звучало громче, прямо как стоны проститутки, но стены, с конденсацией на них жаркого дыхания, звучат глубже и отчаяннее, тише, но длиннее. Стены звучат глубоко, но Женя чувствует, что в него проникают глубже. От этого совсем сносит крышу, поясница непроизвольно выгибается, не так, как он обычно сидит, сохраняя осанку, а ещё сильнее, окончательно расслабляя и напрягая мышцы спины. Это забытье — жаркое и опасное, почти такое же, как драка, но ещё и с радостями не только мозга, но и плоти. Вот это всё — холод члена, упирающегося в раковину, жар сзади, бесконечное спокойствие от выхода эмоций, но никуда не девшийся страх от гипотетических свидетелей. Боков сразу в сотый раз жалеет, что стабильно состригает волосы. Сейчас бы их, да подлиннее, чтобы ещё и за них держали, не только за талию, чтобы их прямо с корнем вырывали, не только вбиваясь глубоко. Глубину проникновения Женя чувствует каждым сантиметром тела — почти каждый толчок попадает прямо по нервам. И это прямо до одури, до резких стонов. Но чего-то не хватает, а формулировать сейчас Боков не способен, он просто непроизвольно двигает губами, пока мысли в голове кипят, не приходя ни к какой конкретной просьбе. Даже к приказу они прийти не могут. Козырев точно не слышит его мыслей, и Женя это понимает, но как-то этому столичному человеку удаётся понимать провинциальную грубость. Лёгкий поцелуй на шее и мурашки от серебристо-черного облака волос Бокова подкашивают и в прямом и в переносном смысле. Женя плывёт, но краешком сознания предпринимает последнее — попытку себя заглушить, чтобы наслаждение окончательно его накрыло. Чем меньше стонов, тем больше ощущений. Боков зажимает ртом ворот собственного пиджака. Старается осторожничать, не рвать ткань зубами, но всё равно сминает, так, что может быть, и не отгладиться, а слюна никогда не отстирается. Но это сейчас то, что кажется правильнее всего. — Жень, Женя… — Валера осторожно держит Бокова за талию. Останавливает движения, останавливает сумасшествие. — Давай на пол, а то… — Я не умею как проститутки позы менять, блять. — Женя обиженно вздыхает, язвит. — Ты же себя не держишь, жаром пышешь и падаешь. Пиджак мнешь… — Так и надо. — Так не надо, надо чтобы безопасно всё было! — Я тебя в коридоре пиздил, тебе безопасно было? Валер, мне сейчас охуенно. И если ты… Боков прикрывает глаза, ловя мелкие звездочки псевдо-оргазма. Нет, это ещё не истинное наслаждение, это промежуточное сияние. А ведь ничего сверхъестественного — рука чужая на крайней плоти. Но рука теплая, с холодом раковины не сравнится, и от такого прикосновения ещё лучше, чем было во время толчков, хотя лучше уже, казалось, некуда. Женя сдается. В почти бредовых, разгоряченных метаниях, скидывает штаны куда-то. Туда же пиджак, замаранный слюной. В попытке хоть как-то отомстить за свою почти полную раздетость, Боков срывает с Валеры пиджак, запрокинув его на другую часть помещения. Женя снова сверху. Но ведом. И это так «не так, как было», что ноги пронзают судороги. Это слишком ново. Валера лицом к лицу нов. Такой, с лёгким румянцем и своими прекрасными волосами на которых возраст «самого расцвета сил» в отличие от лица, сыграл блестящую партию. Боков себя сдержать не может — лезет целоваться, Козырев на него смотрит умиленно и прикрывает глаза. Женя двигает губами вверх-вниз, бедрами вверх-вниз… Когда тело уже совсем трясет, Женя чувствует на своих глазах слёзы. Но не горести, а счастья вместе с виной. Это всё смесь его эмоций — и пот на лбу и соль на глазах. Ещё и кончает он так неумело и неаккуратно, прямо на Валерину рубашку, вместе со своей, белым семенем на белые ткани. По инерции продолжает двигаться, чтобы думать впервые не только о себе, чтобы дать наслаждение человеку, давшему ему освобождение от неподъемного груза всех на свете чувств. Он двигается, а слёзы капают по одиночке на чье-то тело, и Женя не разбирает, на чье конкретно, потому что себя сейчас от Валеры не отличает — слишком они едины. — Слезай. — Пытается командовать Козырев. — Не слезу, — Возражает Боков, — Жень, от чего слёзы? Тебе больно? Валера Женю осторожно держит за скулы, собирает его слёзы большими пальцами. Боков плачет, но сам понимает, что не от боли. Выразить от чего — не может, и только бросает в ответ скудное: — Нет. — Слезь. Скорее от собственного бессилия, чем от всеобъемлющего желания подчиняться, Женя всё-таки слезает. Сидит, оголённый на холодном полу и пытается вспомнить то, какой секс кроме генитального ещё бывает. Вспоминает и из личного опыта и из уголовных дел. Вспомнив достаточно, даже порывается ртом наклониться к чужому члену, но Валера его за бритую голову от себя оттаскивает. — Не делай глупостей, Жень. — Козырев спешно одевается. — Я, как гомосексуалисты трахаются не очень приятным способом узнал, тебя посвящать не хочется. И Женя его безумно понимает, уголовные дела — вещь мерзкая, хоть и информативная. Но тут же назревает вопрос, до ужаса пугающий, страшный, болезненный: — Мы с тобой теперь гомосексуалисты? — Смотря что мы по твоему совершили. Ошибку или… Женя молчит. Такой он почти нагой, но в рубашке — молчит. Собирает с пола одежду, натягивает на себя её по-солдатски точно, но небрежно. Находит в пиджаке сигареты, бросает пиджак на плиточный пол. Накрывает плечи Валериным темным и большим пиджаком. У него нет ответа на этот вопрос. Спички дымят, загораясь, красиво. Иссиня, но серо. Боков делает первую затяжку, но по сигарете уже ползут смоляные пятна — так бывает, когда куришь под дождём. Только у Жени на сигарете не капли дождя — слёзы. Непонятно какого коктейля чувств, который почти закончился. Боков ощущает только спокойствие, до одурения незнакомое и неправильное. Его больше не переполняют чувства, даже гнева и вины, даже наслаждения и счастья. Ничего. Он себя всего отдал. Козырев смотрит на такого Женю завороженно, потому что это красиво. Потому что от того, что у Жени рубашка белая, как и всё здесь, он представляется медицинским работником, органично вписывающимся в этот больничный сортир. Ему бы сигарету да не в пальцы, а в «лисичку», и он был бы, прямо как Вера Семеновна из «Покровских ворот». Может быть, и не самое прелестное на свете зрелище бы было, но лицо бы у Жени тогда было бы серьезнее. А не такое, как сейчас. Сейчас он чернее тучи и только яркой звёздочкой около него горит сигарета. — Пиздец, — Боков не тушит сигарету, она горящая падает в мусорное ведро. Кто-то спутал отходы класса A и класса B. Выкидывать марли, бинты и прочее, что соприкасалось с человеческим телом, в общем туалете нельзя, и вроде бы все это знают… Не все. Горящие окурки, впрочем, наверное, тоже запрещено кидать в мусорку. Но кого это волнует. Прокуратуре можно всё. — Жень, — было кричит вдогонку входящему Жене Козырев, но замечает дым из ведра. И Боков, получается, умудрился не только устроить пытки, драку и сношение в больнице — он почти устроил пожар. Случайно и, наверное, тоже в первый раз.