Flowers bloom in red

Его затошнило где-то на полпути назад. В ушах неимоверно громко била кровь, будто загустевшая от концентрации в ней алкоголя и адреналина; голова слегка кружилась, а перья безостановочно трепетали. Он всё ощущал, как вцепились в грудки чужие руки — огромные, горячие, — как его трясли из стороны в сторону, как пламя на чужом лице почти обжигало, но в то же время чудовищно манило ближе. Вживую разгневанный Старатель оказался в тысячу раз лучше, чем через экран любого устройства — и Ястреб упивался новым опытом. Наверное, так чувствовали себя люди, годами шедшие к какому-то феноменальному научному прорыву — и наконец-то достигнувшие его. Он стоял на сцене, будучи новым героем номер два — самым молодым в истории Японии. На него смотрели по-разному: кто-то в слепом обожании, кто-то — с восхищением; восторг, вожделение, неприкрытая досада и ядовитая зависть — что бы это ни было, всё — лишь в его честь. Иной бы мог поддаться, одурённый таким наплывом — в конце концов, все герои Комиссии обычно ограждались от излишнего внимания публики, и устоять под подобным натиском сходу было непросто. Но это было лишь побочным продуктом основной его работы. Он стоял бок о бок со Старателем. Шестнадцать лет спустя его маленький игрушечный кумир вдруг ожил по-настоящему — не только лишь в его шестилетнем воображении. Вместе с новым взмахом крыла он воскресил в памяти выражение возмущённого негодования: Старатель в своём приступе праведного гнева и не заметил, как близко друг к другу они оказались, как близко он их свёл. Его глаза горели даже ярче собственного пламени, пронзая насквозь вплоть до самой души, грозясь растерзать всё без остатка — красивые, такие кра- Он с грохотом влетел в заранее приоткрытое окно своей квартиры, больно ударившись об угол, перекатился через голову и, согнувшись пополам, закашлял. Он знал, что этим всё закончится. Ещё собираясь на мероприятие, он почти вживую представлял, в каком состоянии вернётся обратно — и одно то, что он сумел добраться прежде, чем начать орошать всё вокруг кровью и цветами, да ещё и без чьей-либо помощи, в его глазах, было достойно самой высшей награды. Возможно, его дыхание на твоих губах было авансом, — услужливо подбросило конвульсирующее без кислорода сознание, и Ястреб захохотал. Кровь забулькала в горле, поднялась выше, и приступ тошноты настиг его так внезапно, что он успел лишь подставить ладонь. Положение вырисовывалось дрянное. И дело было даже не в окровавленном полураспустившемся бутоне, выпавшем ему на руку — он давно знал, что рано или поздно безобидные лепестки, щекучущие глотку, сменятся на нечто куда более угрожающее. Казалось, Старатель искренне… невзлюбил его. Следующий бутон застал его врасплох своим размером — с подбородка капала смесь крови, слёз и вязкой слюны, пока он тщетно хватал ртом воздух. Нужно было успокоиться. Иначе он действительно рисковал протянуть крылья, а допускать этого никак нельзя — все злодеи вздёрнутся с досады, что в конечном счёте не их это рук оказалось дело. Лёгкие выворачивало наизнанку. Он попытался задержать дыхание, надеясь в который раз, что поможет — никогда не помогало, но попытка не пытка, отдайте должное. Несмотря на то, как разрывало изнутри, он чувствовал себя счастливым — таким счастливым, и таким чертовски одиноким. В этот самый момент, прижимаясь вымазанной щекой к холодному полу, он вдруг позавидовал рядовым героям — будь он один из них, уже наверняка звонил бы какому-нибудь близкому другу и мечтательно распинался о своём восторге. Может быть, услышав его состояние, потенциальный друг бы бросил все свои дела и примчался к нему — потому что волновался. Начал бы откачивать, причитать, подталкивать к каким-то действиям — и слушать его, Ястреба, влюблённые бредни. Осуждать, качать головой недовольно, утирая ему кровь с подбородка и шеи, но ничего не говорить против — прекрасно понимая, что это бесполезно. Принимая его выбор. Да, это было бы неплохо. Но у Ястреба не было друзей. В первую очередь, у Ястреба был он сам — это был первый постулат обучения Комиссии. Поэтому, сцедив зубы, он заставил себя доползти до кухни — и достать нужные таблетки. Без названия и маркировки, в неприметной упаковке — подавители фактора роста цветка последнего поколения. Их не было в продаже, о них не говорили в СМИ — откровенно говоря, именно Ястребу нужно было отвесить поклон за одно их появление. Не то, чтобы у Комиссии был великий выбор — вопрос ведь был поставлен ребром. Вспоминая себя пять лет назад, Ястреб порой даже неверяще посмеивался — так качать права ещё нужно было уметь, и перед кем? Госпожой Президентом собственноручно. Сказать, что Комиссия его упорству удивилась, означало не сказать ничего. Правда вскрылась до ужаса банально — во время одной из тренировок. У прибежавшего в медицинское крыло Меры даже мешки от недосыпа исчезли — а может, Ястреб просто никогда не видел его с настолько широко открытыми глазами. Глупо? Возможно. Наивно и незрело? Да и пусть, он ведь и пожить еще толком не успел. Мешает работе?.. Что ж… как там говорят — сердцу не прикажешь? Ястреб был молод, очень молод, и очень влюблён. Ему… нравилось это чувство — нравилось, как сердце замирало от проблеска фотографии в соц.сети, от редких, неохотных интервью, от нескончаемых записей боёв — Старатель был героем дела, а не пустословом, чётко и безукоризненно выполнял поставленную задачу и молча уходил — и Ястреб мечтал быть таким же. Комиссия подобрала ему немного иной имидж — досадно, но ничего, с чем бы он не смог совладать. Глупая, мальчишеская его часть гордилась этими чувствами: ханахаки была болезнью истинной любви, и отныне ни один так называемый фанат даже рядом с ним не мог стоять. Комиссия растила их в строгости и стерильности, высекая совершенных бойцов — они проходили подготовку, которая любым другим героям и не снилась. Чувства были уделом простых людей — излишней роскошью с разрушительными последствиями. Кажется, ему даже не исполнилось шести, когда его приняли в ряды — и всё же, крошечное семя уже было посеяно. О да, Ястреб был влюблён. Будь он героем какого-нибудь фильма, возможно, он бы даже поборолся за свой избитый хэппи энд — однако он был героем Комиссии. А герой Комиссии должен был быть безупречен — иначе то, ради чего его растили, теряло всякий смысл. У героев заведомо не было счастливых концов — только удачный или неудачный исход. У героев Комиссии чаще всего выигрывало второе — а их задача заключалась в том, чтобы как можно дальше оттянуть неминуемое завершение. И именно поэтому вскоре после разоблачения он был поставлен перед фактом — по достижении восемнадцатилетия его избавят от проблемы. Комиссию не интересовал источник напасти — лишь способ побыстрее её устранить. Устранить. Тогда он уже знал, что это означает — знал, потому что многочисленные слухи о его предшественнице так или иначе просачивались сквозь тщательно заделанные Комиссией трещины. Она пошла на это добровольно — согласилась искоренить цветок, лишить себя чувств — и в итоге, потерявшая добродетель, закончила в Тартаре. Он не знал наверняка, повлияла ли операция на её сознание. Не знал, что кроется за этим всем на самом деле — история обросла слухами, порой доходящими до абсурда, и добиться мало-мальской правды можно было лишь от первоисточника. Но из всего безумия он вычленил для себя одно: отдавать свои чувства — огромная, непоправимая ошибка, какой благородной ни была бы цель. На него давили. С ним говорили, убеждали, пытались вразумить — затем переходили к более грязным мерам. «Герои всегда чем-то жертвуют на благо общества», — таков был главный лейтмотив этих речей. Но лицо Старателя вновь и вновь перекрывало их все, давая ему силы стоять на своём. Впервые в жизни он восстал против принятых главой решений — и так и не нашел в себе ни капли сожаления по этому поводу. Он знал, что рано или поздно они добьются своей цели — неважно, с его волей или против неё. Нужно было обезопасить себя раз и навсегда — чтобы однажды не проснуться в больнице опустошённым, опрометчиво уснув предыдущей ночью. Второй раз слухи о сенпае подсказали ему выход. — Если когда-нибудь случится, что вы сделаете это со мной, у Комиссии появится повод засадить в Тартар и меня. Заниматься этим, однако, будет уже ваш преемник, госпожа Президент. Сказанного было не вернуть. Тень обезличенной убийцы, бывшего героя, потерявшего себя, казалось, нависла над головой Президента — и его услышали. В тот вечер, не до конца осознавая, какой смелый шаг совершил, он молча выпил за честь прекрасной Леди Наган — как глубоко в аду она бы сейчас ни горела. Итак, Комиссии пришлось принять его условия — что на практике оказалось гораздо труднее для них всех. Чем старше он становился, тем больше свободы ему давалось — и тем больше он себе позволял. Его чувства день ото дня только крепли, а вместе с ними — и бутоны в лёгких. Всё начиналось с семян — те отделялись от укоренившегося цветка-перворостца и выходили наружу подобно пыли и мелкому мусору. Ощущения не из приятных, но на фоне остального — более чем терпимые. Хуже становилось, если кашель на этом этапе ослабевал — тогда у семян появлялась возможность прорасти, а в дальнейшем и укорениться, начав вредить наравне с первым цветком. Укрепляясь и расцветая, бутоны начинали ронять лепестки — они могли быть молодыми, только-только налившимися, а могли быть старыми и увядшими — это означало, что вскоре следовало ожидать очередную бессонную ночь, а на утро — целый окровавленный цветок, отживший своё. Даже высокопоставленным героям зачастую не было известно, как много на самом деле Комиссия обустроила для своих нужд. Собственная больница и лаборатория были лишь верхушкой айсберга, но ему этой верхушки хватало сполна — именно поэтому вскоре начались разработки специально по его «заказу», и продолжали вестись по сей день. Мера принёс ему новую формулу накануне — может, потому что знал, чем закончится для Ястреба геройский чарт. Ястреб понятия не имел, сколько знает Мера — тот ведь был его наставником с самых первых дней и, если кто-то и мог догадаться, то наверняка он. Не то чтобы Ястреб боялся, что у Старателя из-за этого появятся проблемы. Или что однажды члены Комиссии заявятся к мужчине и раскроют ему его тайну, чтобы он на это повлиял. Или что- Он снова зашёлся приступом и трясущимися руками отодрал крышку, вывалив две таблетки на ладонь. «Подавитель фактора ростка цветка» было исчерпывающим названием, и Ястреб с готовностью проглотил своё спасение. Ему обещали, что скоро создадут ингалятор на основе препарата — чтобы не нужно было ждать мучительные полчаса, пока подействует таблетка. И по сей день он всё еще ждал. Иногда ему казалось, что эти обещания — всего лишь попытка наказать его за своеволие. Было мучительно осознавать, что рано или поздно это может его добить… если не учитывать всех остальных миллиона факторов, которые с большой вероятностью прихлопнут его раньше. Вот ведь хохма. Любить Старателя было мучительно, но оттого ничуть не менее прекрасно — и поэтому, выдохнув, наконец, с облегчением, Ястреб облизнул окровавленные губы, не так давно растянутые в улыбке в нескольких сантиметрах от лица нового Номера Один, наскоро умылся и завалился на кровать, спешно стянув штаны. Голова продолжала кружиться, но, отвлечённый засверкавшими за веками звёздами, он уже не обратил на это никакого внимания.