Flowers bloom in red

Нельзя было сказать наверняка, что именно мешало ему дышать. Битва с Ному подняла в воздух потоки пыли, обломков и асфальтной крошки, от которой жутко резало глаза — очки ведь треснули посередине, свалившись с лица смехотворно быстро; столпы огня и дыма танцевали вокруг них чудовищный танец, оттесняя всё дальше, наполняя грудь и обжигая изнутри; серьёзность битвы вынудила его пойти на крайние меры — лёгкие еще не успели восстановиться после прошлого приступа, а в этот раз словно возжелали подарить ему целый букет за раз — в награду за усилия, никак иначе. Как и сотни людей вокруг, он стоял, задрав голову, и смотрел вверх — туда, где ослепительно ярко горел тот, кому предназначался этот букет. Тот, кто сейчас в одиночку расплачивался за его, Ястреба, ошибку — кто выкладывался наизнос, игнорируя застилающую лицо кровь — лицо, половина которого теперь всегда будет напоминать Ястребу о своей ничтожности. Старатель… справился. Конечно же он справился — не дрогнув, поднял вверх победный кулак, и сердце Ястреба снова забилось, и дыхание вновь оборвалось, но на этот раз совсем не из-за цветов — просто это было самое великолепное зрелище, которое он мог когда-то мечтать застать. И в этот раз он смотрел не через экран — он был рядом. Подставил плечо, не дав упасть, ощутил это тепло собственным телом — увидел кровь, так много крови — эта кровь была на его руках, на его совести. Ястреб едва не убил его, и эта мысль была в тысячу раз мучительнее разодранных осколками боков и горящих в агонии лёгких. И поэтому он не помешкал. Даби решил действовать не по плану — безумие, что обычно тихо дремало на дне его взгляда, пробудилось — вспыхнуло, как сухая спичка. Если бы глаза могли жечь, всё вокруг давно обернулось бы в пепел — и первым бы сгорел сам Старатель. Ненависть, с какой Даби смотрел на них, подняла бы мертвеца из могилы — и последнее припасённое им перо уже летело в руку, готовое лечь ради защиты полубессознательного мужчины, чей вес он изо всех сил держал на своих плечах — но затем земля под ними вновь задрожала, и у него едва не подогнулись колени. Оскала Мируко оказалось достаточно, чтобы опасность миновала — на этот раз. Звуки сирен доносились как сквозь толщу воды — кровь стучала в ушах, в горле стоял омерзительный ком, но Ястреб отчаянно отпихивал всё это назад, помогая Старателю опуститься на землю — чужое дыхание со свистом вырывалось наружу, и у него внутри всё сворачивалось от незнания и страха. Возможно, ему следовало быть более внимательным на занятиях по первой помощи, что были включены в его обучение. Вывернув руку, он насильно отодрал от оснований крыльев горсть мелких перьев — они выросли недостаточно, чтобы можно было безболезненно ими управлять, но связь с ними уже успела сформироваться; не дыша, он незаметно переместил руку ближе к груди Старателя, силясь услышать хоть что-нибудь — что-то, что поможет медикам, когда они наконец-то сюда доберутся; что позволит сэкономить драгоценное время, что- — В порядке, — прохрипел Старатель, и от глубокой вибрации его грудной клетки о перья Ястреб сам едва не свалился без чувств. — Держись, Старатель-сан, — ответил он, заставив голос не дрожать. Тончайшие выстрелы куда-то в затылок были наказанием за сорванное раньше времени оперение — он стиснул зубы и сглотнул, уже ощущая, как новый приступ кашля подбирается опасно близко. К счастью, чёртова скорая наконец-то добралась до места; Старатель уже мало соображал, когда двери машины за ним захлопнулись, а Ястреб, самостоятельно запрыгнув в другую машину, наконец-то смог вдохнуть полной грудью и затем избавиться от того, что успело оторваться за время битвы. Под конец он едва не потерял сознание — очнулся резко, когда под носом оказась какая-то вонючая дрянь, а напротив — удивлённые глаза молоденького фельдшера. Что ж, это было вполне объяснимо: самые известные журналы геройских сплетен даже во сне не могли предположить, что герой номер два — флорист со стажем. Врачи Комиссии перехватили их машину довольно резво — Ястреб не знал, что было сделано со свидетелем его приступа, но предположил, что, к тому моменту, как они очутились в штабе Комиссии, память того уже была девственно чиста. Сам он готовился к очередной выволочке, которая, несомненно, поджидала за углом. Ястреб ошибался довольно редко — так что за углом его действительно ожидало оно — то самое, что он ненавидел всю свою жизнь, проведённую в Комиссии. Разочарование Меры. Мера, как и все предыдущие семнадцать лет, которые Ястреб его знал, выглядел так, словно его переехала парочка машин: гладковыбритый и уставший, а сегодня, в дополнение, ещё и разозлённый — это Ястреб понял по морщинке над бровью. Ястреб не шелохнулся, когда бывший наставник взял его за лицо и окинул критичным взглядом; возмущённо цыкнул, когда тот ткнул в какое-то болезненное место на лбу, а затем выудил из кармана платок и прижал к его губе. — Ты едва не запорол нам всё, — сказал Мера абсолютно ровным голосом, и это было хуже любого упрёка. Ястреб попытался отвести глаза, но Мера сжал пальцы, заставив его смотреть прямо на себя. Затем Мера нахмурился, демонстративно посмотрев на его разодранную куртку. — Покажи спину. Ястреб сморщился и качнул головой, но Мера остался непреклонен. — Я всё вижу. Спину показывай. Мера знал его как облупленного, и большую часть времени Ястреб это ненавидел. Ну, исключая те редкие моменты, когда присутствие... наставника было единственным, что могло хоть немного подуспокоить его разбушевавшиеся нервы. Ц. И он послушался — небрежно скинул куртку, а затем стянул водолазку — проглотив шипение, которое едва не вырвалось от ощущения бензопилы, проведённой по основаниям крыльев. Ткань впитала большую часть крови и уже успела подсохнуть — Ястреб повернулся, предоставив Мере возможность скрупулёзно и дотошно изучить то, в чём он так хорошо разбирался. Когда речь заходила о его крыльях, Мера всегда действовал предельно осторожно; Ястреб не знал, было ли это обусловлено давним приказом выше или чем-то иным, но внимание Меры к его спине не раздражало его так сильно, как попытки облапать посторонних — медиков или прохожих, совершенно без разницы. Ястреб ненавидел, когда кто-то трогал его крылья. Отец вечно наказывал его таким способом — хватал за основания, выворачивал и выдирал перья, а в особенно паршивом расположении духа мог схватить старые ржавые ножницы и обкорнать только-только отросшее, затем отшвырнув его в сторону, как какое-то тряпьё. Ему было плохо, так плохо — голова в те дни кружилась так сильно, и эта боль, тонкая, стреляющая, от которой ничего не помогало — в те мгновения он даже был готов зарыться в мусор, лишь бы наконец-то- Ястреб вздрогнул, когда Мера подобрался опасно близко к тому месту, откуда он собственноручно вырвал охапку. — Злодей? — мрачно осведомился он, обойдя Ястреба и открыв дверцу одного из шкафов; на свет мгновением позже явилась знакомая аптечка. Ястреб подумал о том, чтобы соврать, но затем мысленно пожал плечами: в этом не было никакого смысла. — Нет, я сам. Мера кивнул, не став вдаваться в подробности; покопался в кучке лекарств и извлёк перекись и ватные тампоны, вернувшись к нему. — Наш целитель пока занят. Освободится в течение- — Я в порядке, — перебил его Ястреб, — я практически не пострадал, это Старатель- — он зашипел, когда холодный антисептик без предупреждения полился на спину. — Руки, — вздохнул Мера, и Ястреб бездумно поднял их; спиртовые салфетки тот час оказались прижаты к разодранным бокам, и он невнятно выругался. — В порядке, да? А по-моему мозги подотшибло, — давление на бока усилилось, и Ястреб с трудом удержался от желания вывернуться и улизнуть. — В-всё это не идёт ни в какое, — он глубоко вдохнул, чувствуя, как Мера вновь переключился на крылья, — ни в какое сравнение с тем, что случилось со Старателем. Мне нужно- — он замолчал, не зная, как выразить словами то, что творилось у него в голове. Вина за случившееся с мужчиной грозилась раздавить его, как жалкое насекомое; он остро ощущал свою ответственность, и в груди всё ныло от осознания. Я чуть не убил его. Дышать снова стало тяжело. Он кашлянул несколько раз, пытаясь избавиться от ощущения кома, но это не помогло; желание увидеть Старателя живым разрывало на части, гнало вперёд — его, раненого и бескрылого, самого избежавшего смерти лишь по счастливому стечению обстоятельств, но всё это казалось неважным. Я чуть не убил его. Он понял, что воздуха становится слишком мало, и поспешно вдохнул, проигнорировав то, как засаднило горло. Пора было пить таблетки, и- Он испуганно зашарил по карманам и облегчённо осел, когда обнаружил упаковку в одном из нижних отсеков. У вещей была стабильная тенденция вылетать из его карманов, из-за чего в дизайн были включены замки для надёжности. — Есть вода? — спросил он, и Мера махнул рукой в сторону кулера у стены. Каждый глоток сейчас давался ему с большим трудом, но это было необходимо: нельзя было заявляться в больницу, харкаясь кровью и скомканными лепестками. Он ощущал на себе изучающий взгляд и демонстративно игнорировал его, рассчитывая, что Мере попросту надоест эта невербальная экзекуция; внутри плескалось раздражение, сдерживаемое одними лишь приличиями. У двери он всё же затормозил в нерешительности: в воздухе продолжала висеть некоторая недосказанность, не позволившая ему уйти так сразу. — Собрался к нему? Он кивнул, не глядя, и взялся за ручку. Послышались шелест и шаги, а затем что-то опустилось ему на плечо — на его очень обнажённое плечо. Это оказалась водолазка — одна из тысячи таких, которые он носил. — Вряд ли в больнице оценят, что герой номер два совращает их полуобморочных пациентов. Ястреб был уверен, что эти слова никоим образом не относились к пациенту, которого он так жаждал увидеть — ведь это был Мера; и всё же уши предательски лизнуло жаром, а пёрышки на спине вспушились — черта, от которой он так и не смог избавиться насовсем. — Когда закончишь развлекаться, советую тебе вспомнить на досуге, в чём заключается суть твоей миссии. — Спасибо, — буркнул он на прощание, на ходу натягивая кофту, и захлопнул за собой дверь. Таблетки в кармане жизнерадостно звякнули. Ястреб давно уже не плакал. Нет, правда — конечно, в самые тяжёлые приступы, когда дефицит кислорода приближался к критическим показателям, а грудную клетку по ощущениям грозило разорвать, как перекачанный воздушный шар, на слезу так или иначе пробивало, и не на одну — однако, иных причин последнее десятилетие у него не наблюдалось. Сейчас же, стоя перед дверью палаты интенсивной терапии, куда его пустили лишь с огромными, не самыми законопослушными ухищрениями, он прислушивался к мельчайшим колебаниям перьев, ощущая себя на редкость слезливо. Дыхание Старателя едва ли можно было назвать достойным утешением — среди гула различных медицинских приборов улавливать его слабые отголоски было тяжело даже с самыми чувствительными перьями из оставшихся на нём, а головная боль всё никак не хотела проходить, вставляя палки в и так полуживые колёса. Несколько минут он просто стоял, чувствуя, как перекатывается в груди тревога, а затем прижался лбом к двери, лишь сейчас ощутив, наконец, в полной мере, как сильно на самом деле его вымотал этот бой. Вымотал чем? Чего великого ты в нём сделал, не считая твоего великого провала и величайшего чуть не случившегося? На мгновение он попробовал представить, что бы случилось, не появись рядом с ними Мируко — представил, как последнее, специально сохраненное им на крайний случай перо вылетает у Даби из-за спины; как гладко скользит по коже, как мгновенно перерезает его поганую глотку. Или, может быть, пронзает его в спину, переламывая хребет — исподтишка, по-крысиному, как он этого заслужил. Прежде чем направиться в больницу, ему пришлось завернуть в совсем другое место. — А я надеялся, что мы сможем подружиться с тобой, Даби. В его венах бурлило кипящее марево. Смертельно заострённое перо лежало у Даби на плече — он так сильно хотел довести движение, что рука дрожала. Улыбался. Ублюдок улыбался, прищурив глаза, почти игриво. — Неужели я не упомянул, что это будет проверкой силы Ному? Уж прости. На мгновение Ястреб вновь оказался там — на земле, беспомощно глядящим вверх — лишённым всего, кроме избитой, ни на что не годной надежды — надежды не на чудо; надежды, что его, Старателя, хватит на последний удар — и что сердцу Ястреба не придется разбиться вдребезги прямо следом от настигнувшего конца — красивого для публики, но смертельного для них обоих, пусть и совершенно по-разному. В голове зазвенело. Даби продолжал улыбаться. Рука двинулась дальше. В сознание его привела боль: остатки перьев, чей регенерационный потенциал после битвы ещё был на нуле, внезапно стали отсоединяться — крошечные зачатки, отозвавшиеся на его ярость. Ястреб никогда прежде не мог воззвать к перьям, находившимся в таком состоянии — они росли у самых оснований, все ещё находились под кожей — и боль, волной настигнувшая его с их прорывом, отрезвила его. Ястреб одновременно сделал две вещи: зажмурился и толкнул, наконец, дверь. Сделай он их друг за другом, он бы, возможно, сумел понять чуть раньше, от чего так сильно жжёт глаза, и что-то предпринять, прежде чем показаться Старателю, но его так сильно тянуло вновь оказаться рядом, что он даже не сумел толком осознать — в последний момент протёр предплечьем лицо, сглотнув слёзы, и натолкнулся на неприветливо нахмуренную бровь — единственную бровь, которую было видно. Лицо Старателя было белым, как снег — у Ястреба в носу всё еще стоял запах его крови — но дело было не только в кровопотере: бинт, перекрывавший почти всю видимую часть, практически сливался с кожей, усугубляя картину. Сердце Ястреба замерло. Взгляд Старателя был слегка мутноватым, но от этого не менее говорящим — вопрос о том, что он, Ястреб, здесь вообще забыл, был таким очевидным, что губы Ястреба против воли дрогнули. Прости меня, Старатель.