Flowers bloom in red

Два дня прошли для него как в тумане. Он провёл их в больнице — полулёжа, на неудобных стульях, подобрав под себя ноги и накрывшись драной курткой — один Ками-сама знал, о чём думали проходившие мимо пациенты и их родственники, но Ястреба, тем не менее, никто не трогал, за что наверняка следовало поблагодарить персонал. Это даже было удобно — у него прямо под рукой шныряли очарованные одной пылью с его перьев медработники, по первой просьбе бросавшиеся обрабатывать его собственные раны; для еды существовала столовая, кофе был в полушаговой доступности — конечно, не бог весть какой, учитывая своё автоматное происхождение, но вполне сносный, чтобы поддерживать здравость ума. Его телефон надрывался от усилий: отдыхать было решительно некогда, о чём и пыталась сообщить ему Комиссия — сначала терпеливо, затем всё более и более доходчиво, пока в какой-то момент внезапно не заглохла — Ястреб предположил, что они пошли в обход и настигли Меру, и тот дал им понять, что… Мера мог им дать понять несколько вещей — в одном случае это означало его, Ястреба, передышку, в другом же гарантировало ему конвой, который ворвётся в больницу и отбуксует его обратно, как сбежавшего заключённого. Но Ястреб… должен был быть здесь. Одна мысль о том, чтобы покинуть больницу, поднимала в нём тревожность, заставлявшую вырывать по очереди перья, ещё не успевшие толком отрасти: ему казалось, что он оставил эту привычку в далёком прошлом, но последние несколько лет вновь обострили то, что казалось уже похороненным. Многое в своей жизни Ястреб не перерос. А ещё он вывел для себя довольно интересную тенденцию: контроль над ситуацией, хоть и мнимый, чудесным образом притуплял его приступы — это осознание, что Старатель здесь, под наблюдением врачей и его, Ястреба, зорким взглядом, позволяло ему вдыхать глубже, не боясь залить всю комнату ожидания кровью — естественно, он не мог рисковать натолкнуться на заинтересованные лица и лишний раз не отсвечивал, предпочитая отсиживаться в глубине. Впрочем, эти опасения оказались напрасны: насколько он был осведомлён, ни один из членов семьи Старателя даже волоса в больнице не показал, так что за косые взгляды в свою сторону можно было не переживать. О, это было мучительно — те несколько часов, что он ждал прямо под дверью, пока длилась операция, впопыхах назначенная сразу после лечения какой-то персоной, специально доставленной из Токио — Ястребу удалось только мельком её увидеть, прежде чем дверь за ней закрылась. Маленькая, сухая, ростом ему по пояс, а то и ниже — удивительно бодрая для своих лет — вот и всё, что он мог о ней сказать, пронаблюдав, как она входит в палату. Конечно же он не смог остаться в стороне — крошечное перо проскользнуло сквозь щель в последнюю секунду, обеспечив ему доступ к происходящему — в конце концов, он бы не был высококлассным правительственным шпионом, если бы подобная задача вызвала у него трудности. Ему стрельнуло в затылок от звука ворчания — слабого, едва различимого — но знакомого ему, дорогого ему — он закрыл глаза рукой и сполз на стуле вниз, слабо улыбаясь. Улыбка, однако, продержалась недолго — что-то произошло: после какого-то мгновения вдруг все засуетились, а громче всего сотрясал его опалённую нервную систему призывный писк аппаратуры — ничего хорошего не суливший. Звук был отлично ему знакомый, но от этого не менее отвратительный — и, отдалившись от него, Ястреб смог наконец разобрать и слова: «резкое ослабление», «большая нагрузка», «непредсказуемая реакция» — в общем, как-то всё это было связано, но гадать, каким образом, у него не было ни необходимости, ни сил. Он… растерялся. Шпионь он сейчас за Лигой, этого бы не произошло — потому что у Ястреба уже был такой опыт: он оставался хладнокровным и непоколебимым, стеной искусного безразличия, облачённой в нужный оттенок. Но речь сейчас шла вовсе не о наёмных убийцах и судьбе Японии — а всего лишь о благосостоянии его маленького неопытного сердца, подскочившего к горлу так внезапно, что пришлось рот закрыть рукой — а крошечное перо, между тем, спонтанно скользнуло под гору тепла. Ястреб знал, что это Старатель — перьям хватило ничтожно малого времени, чтобы запомнить это ощущение, отпечататься на полушариях — словно дополнительное, шестое чувство, эксклюзивное для него одного. Он замер, осознав, что натворил, и вмиг вспотел: перо было зажато между кроватью и светящимся жаром телом, и это положение заглушило большинство звуков извне, выведя на передний план другой: ослабленное, едва различимое сердцебиение. Ястреб отлично знал, как звучит здоровое сердце — его причуда была многофункциональной, и первичная диагностика раненых — по крайней мере, что касалось проблем с дыханием и кровообращением — тоже входила в спектр его приобретённых навыков. Он задрожал от этого звука. Это было так- так… сакрально. Ястребу показалось, что он держит на ладони самую драгоценную вещь из всех существующих — лёгкие сжались в яростном спазме и он согнулся пополам, а в следующее мгновение уже смотрел на выпавший в руку цветок — яркий, ослепительный, к его удивлению, почти нетронутый кровью — словно дар ему, беззвучное подношение — просьба, желание, мольба: взгляни, что я отдам тебе взамен на то, что в тебе бьётся, только, пожалуйста, пожалуйста, будь- Кровавая слюна капнула с подбородка на цветок — он словно погрузился в транс и даже не заметил; запоздало утёр губы, скомкал цветок и закинул в ближайшую мусорку — ноги подгибались так, будто бой закончился считанные минуты назад. Закрыв глаза, он сосредоточил остатки своего внимания на ритмичном биении — и нашёл в нём покой. Всю операцию он провёл так — не шевелясь и лишь вслушиваясь. Пера едва хватило до конца — когда Старателя, всё ещё без сознания, оставили в палате реанимации, Ястреб направил мысленный посыл — перо вынырнуло из-под обмякшего тела и выскользнуло наружу через узкую щель под дверью. Оно даже не долетело до комнаты ожидания — так и свалилось где-то по пути, когда слабенькая связь оборвалась. Старателя выписали… слишком быстро. Ястреб знал, что виной тому было лишь его чёртово упрямство — и смириться с этим было почти невыносимо. Всё в нём кричало о неправильности: всё ещё раненый, ослабленный и уязвимый — возвращается туда, где он недосягаем даже для всеслышащих перьев Ястреба — и его нутро перекосило от осознания. Он принял двойную дозу подавителей, прежде чем отправиться на вокзал — в ином случае, скорее всего, залил бы цветами и кровью всё. Старатель оставался показательно стоек — но отсутствие стены пламени, обрамляющей лицо, было куда красноречивее; Пальцы свело судорогой от желания протянуть руку и коснуться шрама — Ками-сама, какой огромный — но ослепительное сияние глаз — двух целых глаз — словно пригвоздило к месту. — Я сам ответственен за свои ранения. Больно, больно — таблетки действовали, но он чувствовал, как всё внутри им противилось, как ныло и рвалось искупить вину — он кашлянул в ладонь и спрятал семена в карман. Он выполнял свой долг. Вся его жизнь — жизнь после смерти Кейго — это ода миссии, возложенной Комиссией на его, Ястреба, плечи. И он делал всё, что от него зависело, чтобы песня звучала — сколько бы грязи ни приходилось глотать на этом пути. Но в то же время его всегда сопровождала иная мелодия — сумевшая, вопреки всему, сохранить в себе хрупкость и чистоту — словно нить, протянутая к его прошлому, забытому и похороненному даже им самим «я». Его собственный свет, не позволивший окончательно заблудиться и сгнить на самом дне. Росток во стольких смыслах — одинаково значимых, одинаково- — Будь осторожен. Они оба остановились: Старатель — перед автоматическими воротами, а Ястреб — потому что сердце снова выжало тормоза от неожиданности. — Если ты намерен и дальше расследовать это… обеспечь себя надлежащей помощью, чтобы устоять даже против подобной силы. Несправедливо. Несправедливо, совершенно несправедливо — нагое, обескураживающее простотой счастье заставило его затрепетать прямо на месте. В груди, казалось, что-то взорвалось — тревога оказалась безжалостно задавленной, а он едва удержался от порыва оттолкнуться ногами от земли — пожурил самого себя, позволив ещё мгновение понежиться в этом чувстве — а затем дал заднюю, скользнув в привычную шкуру. — Не знал, что ты беспокоишься, Старатель-сан! Обычно ведь нет? — Сгореть захотел?! Он откинул голову и засмеялся — совершенно искренне, потому что это можно было не прятать. — Как только перья отрастут, я вернусь к работе. Возможно, день-другой ещё понадобится. — Хм. Ворота за Старателем закрылись, и Ястреб отбросил нелепую мысль перемахнуть через них без пропуска. — Ты ведь тоже возьмёшь передышку, Старатель-сан? — Да. Старатель был человеком дела, а не слова — но Ястреб знал, что он не соврал. Спина Старателя продвигалась всё дальше и дальше. Ястреб замахал, позволив себе вздохнуть. — Тогда увидимся! — крикнул он в какой-то глупой попытке продлить их связь. Старатель прочистил горло и махнул ему на прощание — даже не развернувшись. Он стоял там, пока Старатель не исчез из виду — а потом стоял ещё, пока приводил мысли в порядок. Это было очень непросто. — Сгореть захотел?! Он медленно взъерошил волосы на затылке, улыбаясь. Кажется, он давно уже это сделал.