Эффект бабочки

В комнате с трудом можно было дышать из-за дыма. Все те четыре долгих дня, что прошли с убийства Помпея, в четвёртой не переставало что-нибудь гореть. Благовония, какие-то травы, какие-то палки, ароматические свечи… Казалось, что Табаки решил сжечь всё, чему предназначалось гореть. Я опасался того момента, когда он начнёт импровизировать, потому что его запасы стремительно истощались. Я валялся на кровати, сонный и полностью смирившийся со своей участью задохнуться от очередной порции едкого дыма. Мысли еле ползали в этом душном мареве. Может быть, на то и был расчёт, помимо того, чтобы «отгонять злых духов», в чём, по крайней мере, было хоть немного смысла. Кроме запаха, комната четвёртой обзавелась стопками соли на подоконнике, амулетами на кровати и везде, где ещё осталось место, чтобы повесить что-то новое, а также «магическими» символами на стенах. Конца этому безумию пока видно не было. Табаки бодро перелистывал пожелтевшие страницы какого-то древнего толстого тома, не показывая никаких видимых признаков дискомфорта. Оставалось надеяться, что это не было домашнее руководство для начинающих экзорцистов или что-нибудь в этом духе, из которого он мог бы почерпнуть новые идеи. Дверь хлопнула, и Чёрный вошёл, весь мокрый после тренировки. — Боже мой, Табаки, ты что, поджёг крысу? Тебе совсем обоняние отбило всей этой языческой дрянью? Он подошёл к окну и заскрипел старыми ручками, открывая окно от самого верха и до низу вместо уже открытой форточки, которая не особенно помогала. Соль посыпалась вниз, на батарею и затем на пол, когда холодный ветер ворвался в комнату, заявляя на неё свои права. Я поспешил закутаться в одеяло. — Ты предлагаешь мне перейти к жертвоприношениям? И я здесь язычник! Ты, между прочим, самым языческим образом выветриваешь бесценнейшую смесь трав, на которую я потратил часы своей работы! Скажи мне, Чёрный, на какой странице в Библии написано «наплюй на честный труд ближнего своего»? В ответ Чёрный хлопнул входной дверью, распахивая её настежь и создавая сквозняк. Табаки закричал что-то про историческую достоверность, капища и добровольцев для человеческих жертвоприношений, пока Чёрный быстро переодевался в сухую одежду. Процедив сквозь зубы что-то едва различимое, но наверняка глубоко оскорбительное для язычества, он выскочил обратно в коридоры. Табаки по инерции ругался ещё где-то с минуту. Затем он замолк и снова зашуршал страницами. Его яростное выражение лица быстро растворилось в его обычных гримасах, которые у него появляются, когда он что-то читает. Македонский сметал остатки соли на пол, чтобы затем подмести их. За окном уже опускалось закатное солнце. Воскресенье пролетело совершенно незаметно. Мне вдруг захотелось подышать свежим воздухом, пока совсем не стемнело. Не оставляя себе времени передумать, я быстро переоделся и спустился на лифте на первый этаж. Пандус казался достаточно сухим, чтобы рискнуть спуститься на землю, и прелая листва неприятно зачавкала под моими колёсами. Проехав несколько метров, я застыл. С последнего раза, когда я был на улице, прошло довольно много времени. Может быть, даже несколько месяцев. Я смотрел на пустой двор, на длинную решётку забора, который ограждал Дом от остального мира, и чувствовал себя совершенно не на своём месте. В этом смысле Дом совершенно не отличался от моего настоящего дома. Месяца в изоляции быстро пролетали, почти неразличимые. Но любой выход на улицу возвращал меня к осознанию того, что всё это время вокруг тебя была целая жизнь, частью которой ты больше не был. И что ты не можешь сделать ничего, чтобы это исправить. Хотя я нечасто сталкивался с этим ощущением беспомощности в одиночестве. Меня не выпускали на улицу одного с самого момента травмы, и всегда рядом был отец с его глупыми шутками и постоянными перерывами в прогулке на перекур. Изредка это была мама, которая заполняла моё неловкое молчание своей болтовнёй, казалось, обо всём на свете. Она вечно шла слишком быстро и дёргала коляску, и мне приходилось напоминать ей, что я «не её велосипед». В свою очередь, она постоянно упрекала меня в том, что я совершенно её не слушаю, уйдя глубоко в свои мысли. Теперь у них были работа, свои семьи, дела, жизнь… А у меня даже не было с собой сигарет для всех этих мыслей. Я поморщился. Стоило их взять, хотя бы чтобы не торчать тут без дела, предаваясь жалости к себе. Я подъехал ближе к забору. Ярко-оранжевые в последних лучах солнца, Расчёски разрезали синее небо на части своими многочисленными зубьями. Посреди всей этой осенней грязи и серости они казались бесконечно далёкими и ненастоящими, как мираж над пустыней. То, что они называли Наружностью. Была ли она названа так именно потому, что кто-то другой точно так же смотрел за забор и пытался вспомнить самого себя по ту сторону? Или потому, что вспоминать было нечего? Как часто они выезжали из Дома? Я знал лишь о том, что раньше летом в Доме всегда выезжали в какой-то санаторий, и что этого почему-то не произошло в этом году. Вместо этого первая развлекала себя причитаниями обо всём том ущербе, который был нанесён их здоровью. Пробыв здесь с самого детства, все они знали Наружность лишь по кратким поездкам и чужим словам, будь то телевизор, книги, журналы или угрозы учителей. Изолированные от реальности, замкнутые на самих себе и друг друге, не воспринимающие себя как часть остального мира. Вместо этого они создали свой мир, живущий по собственным законам. Я двинулся вдоль забора направо. Маленький мир, заключённый в прямоугольник решётки, от волейбольной площадки до гаражей, от первой до шестой, спальни, классы, пластиковый фикус на Перекрёстке… Вот и вся жизнь, которую они знали. По крайней мере, я знал о том, что я потерял. Большая часть моей жизни прошла вне стен этого места. Могли ли они осознавать собственное безумие? То, насколько нелепы правила, которые они создают, насколько опасны игры, в которые они играют? Или они не были способны увидеть дальше собственного носа? Убили, но не меня, и хорошо. Пытался умереть, но это всё равно было неизбежно. Всё идёт так, как надо, и будет так, как должно быть, независимо от того, что именно происходит и к чему приведёт. Вот в чём была настоящая иллюзия, а не в Расчёсках или в Наружности в целом. Забор огибал гаражи, прижимаясь к ним почти вплотную, и уходил вдаль, на другую сторону Дома. Я не мог проехать дальше, а потому остановился, рассматривая чужие машины. Машины тускло блестели на солнце, дожидаясь часа, когда они смогут увезти своих хозяев обратно в город. Где-то далеко был слышен собачий лай. Я испуганно моргнул. Вообще-то, не так уж и далеко. Я заглянул в зазор между гаражами и забором и увидел собаку. А ещё — дыру в заборе. И Сфинкса на корточках с котлетой, зажатой в протезе. — Что ты здесь делаешь? — спросил я, ошеломлённый нелепостью открывшейся мне картины. Сфинкс вздрогнул всем телом, котлета выскользнула из пластикового зажима и плюхнулась прямо на землю. Рыжеватая дворняга невозмутимо подхватила её зубами и почти моментально проглотила. Сфинкс смерил меня недовольным взглядом. — Кормлю собаку, как ты можешь видеть. Вспоминаю старые привычки. Он боком протиснулся вдоль забора и подошёл ближе. Собака последовала за ним, не теряя надежды получить ещё одну котлету. Сфинкс взглянул на неё как-то задумчиво, нахмурив своё отсутствие бровей. — Давным-давно я подкармливал бездомных собак вместе с Горбачом. В другой, более счастливой жизни. Я только удивлённо хлопал глазами в ответ. В моей голове совершенно не укладывался образ Сфинкса, сентиментально вздыхающего о детстве на заднем дворе. Было ли это влиянием погоды? В конце концов, разве не с похожими же мыслями я разъезжал по двору минуту назад? Я посмотрел на собаку, нетерпеливо боднувшую Сфинкса головой. Тот неуклюже дёрнулся от неё в сторону. Свалявшаяся от грязи шерсть, слезящиеся гноем глаза, проплешина на левом боку. Не самое утешительное зрелище. В детстве ты не особенно задумываешься о том, как долго проживёт собака, которую ты когда-то подкормил, когда ты будешь занят своими человеческими делами, или даже когда котлета, оставшаяся после обеда, переварится, а тебе больше нечего будет ей предложить. Горбач, в конце концов, тоже не мог накормить всех. — О чём ты думаешь, так мрачно уставившись на бедную собаку? Я перевёл взгляд на Сфинкса и понял, что, пока я разглядывал собаку, тот разглядывал меня. — О том, что на всех котлет не хватит. Сфинкс фыркнул. — Фраза, которой ты можешь расстроить как собаку, так и Табаки. Не хватит, конечно. Не знаю, как Горбач справляется с мыслью, что всех его объедков или даже его собственных завтрака, обеда и ужина, вместе взятых, вероятно, не хватит даже на ту свору собак, что ошивается вокруг Дома. И всё же это странным образом успокаивает — знать, что ты можешь что-то сделать, даже если результат кратковременный. Он выцарапал из кармана ещё одну котлету. Вместе с ней из кармана выпала салфетка, в которую она, очевидно, была завёрнута, и быстро растаяла в одной из луж. Сфинкс поморщился и протянул мне котлету. — Хочешь попробовать? Я неопределённо дёрнул плечом, но всё же осторожно взял котлету в руку. Почти тут же в неё уткнулся мокрый холодный нос, жадно обнюхивая. Я развернул ладонь, и котлета исчезла без следа. Меня снова недоверчиво обнюхали, пытаясь понять, не прячет ли этот человек ещё одну. Невольно улыбнувшись, я подставил ей обе руки на проверку. Скрывать мне было нечего. — Как ты думаешь, она даст себя погладить? — озвучил я спонтанно возникший вопрос. — Попробуй. — пожал Сфинкс плечами. — В крайнем случае, уверен, в Могильнике найдут, что тебе вколоть от бешенства. — Спасибо большое, ты меня очень обнадёжил. — фыркнул я. Не став напоминать ему о том, как ведут себя бешеные собаки на самом деле, я аккуратно положил кончики пальцев на бурую макушку. За моими действиями внимательно наблюдали два черных глаза, и когда меня не укусили, я опустил ладонь целиком и начал гладить уже смелее. Собачья шерсть показалась мне одновременно жёсткой и мягкой, а ещё тёплой на ощупь. Животное подставляло морду под мои прикосновения, доверчиво прикрывая глаза, и широко зевнуло во всю пасть, полную больших пожелтелых зубов. Я гладил её ещё какое-то время, слабо улыбаясь. Наконец, отряхнувшись и, очевидно, поняв, что с нас больше нечего взять, она убежала, скрывшись за пределами Дома. Мы проводили её глазами и остались наедине. Я думал о том, что сказал Сфинкс насчёт того, чтобы "что-то сделать". Было ли в его словах что-то большее, что-то другое, или я видел то, что хотел видеть? Преследовало ли его то же чувство беспомощности, что, казалось, нависло над всем Домом последние несколько дней? Как будто всё на свете было о той ночи, которая раздробилась воспоминаниями-картинками. Горящая огнями четвёртая и полуночные тёмные коридоры. Слабый свет фонарей в спортзале, отражающийся в зелёной глянцевой поверхности пола. Тусклый и короткий блеск ножа. Бордовое пятно, поглотившее пол, и колеблющееся отражение длинных волос в нём. Запах желчи и слезящиеся от попавшей в них воды глаза. Резкие слова, брошенные друг другу с такой уверенностью. Думал ли он о них сейчас? Думал ли он обо всём этом сейчас? Я решил рискнуть и спросить. — Как ты думаешь, кто-нибудь из псов пытался отговорить его? Сфинкс стоял молча, как будто не услышал моего вопроса. Я терпеливо ждал. Если я кое-что и понял о Сфинксе за время нашего недолгого знакомства, так это то, что если он не отбрехался какой-нибудь язвительной ерундой сразу, то ещё можно надеяться на нормальный ответ. И я дождался. — Не думаю. Все, кто мог понять, чем всё это закончится, могли бы также догадаться, что он не станет никого слушать. Хотя я могу ошибаться, — покачал Сфинкс головой. — В конце концов, я и сам на какое-то мгновение поверил, что смогу его вразумить. — А Слепой? Получилось бы у тебя его отговорить? — спросил я осторожно. — Что бы я ему сказал, подставить вторую щёку? Лечь и покорно позволить себя убить? — просверлил он меня ядовитым взглядом своих зелёных глаз. — По-твоему, его смерть была бы лучшим исходом? — Всё это ведь такая ерунда, все эти вожаческие титулы… Оно ничего не стоит. Почему он просто не сдался? Почему просто не позволил Помпею быть вожаком? Да хоть царём пусть себя называет, какая вообще разница. Слепой не похож на человека, которого хоть сколько-нибудь волновали бы титулы. Так почему? — продолжал я настаивать на ответах. — Это правда. Как является правдой и то, что Помпею они тоже не были нужны — титулы. Ему нужны были крах, полное уничтожение и отсутствие сомнений в том, кто здесь главный. Он видел в Слепом угрозу, и он никогда не оставил бы его в покое. Если у кого из них двоих и был выбор, то не у Слепого. Можешь называть это убийством, самозащитой, ошибкой или как угодно ещё, это не изменит сути вещей. И всё-таки ты хотел бы её изменить, — подумал я, но не сказал этого вслух. Иначе не пытался бы убедить меня так упорно в том, что твой друг не убийца. Вопрос был в том, хотел ли я поверить тебе так же, как ты хотел бы поверить самому себе? — Ты прав. — наконец вздохнул я, раздражённо потирая переносицу. Как глупо и как очевидно, что я всё ещё хотел им верить. — Давай вернёмся. Уже темнеет. Сфинкс пожал плечами, молча соглашаясь. Между корпусом Дома и гаражами, в укромном углу, который, наверняка, с трудом просматривался из окон, обнаружился разожжённый костёр. Псы бросали какое-то тряпьё из кучи на земле в ржавую бочку, из которой валил густой дым, предварительно щедро поливая каждую вещь бензином из канистры. Всмотревшись в кучу повнимательнее, я легко догадался, что это были вещи Помпея. Сфинкс обменялся кивками с кем-то из псов, и мы на какое-то время замерли, наблюдая за процессом сожжения. Даже с расстояния дышать из-за дыма было тяжело. Я думал о благовониях Табаки. В каком-то смысле всё это было всего лишь способом справиться с... Потерей? Страхом? Всем тем, что окутало Дом изнутри так же плотно, как и физически ощутимая вонь от дыма. Всё же эта смерть что-то значила, и не только для псов. Этот молчаливый ужас, когда никто не осмеливался говорить о Помпее вслух лишний раз даже на имитации его похорон, говорил об этом лучше, чем любые слова. Наконец, мы покинули эту причудливую церемонию, не став дожидаться, пока закончатся немногочисленные пожитки Помпея. Сфинкс подпёр дверь плечом, давая мне проехать вперёд. С гулким грохотом она захлопнулась за нашими спинами. На первом этаже было тихо и совсем темно. Только в окне охраннической каморки Ящиков горел свет. Внутри остро чувствовалось, что скоро зима сменит осень, и будет темнеть уже почти сразу после окончания уроков. Где-то в коридоре хлопнула дверь, и Сфинкс замер, вслушиваясь. Я тоже остановился и успел услышать и узнать тихий стук трости, смешивающийся со звуком шагов, ещё до того, как смог разглядеть их владельца. — Сфинкс, Курильщик, добрый вечер. — поздоровался с нами Стервятник. Мы по очереди ответили на его приветствие, и он продолжил. — Предлагаю продолжить разговор наверху. Сомневаюсь, что Ящики собираются зажигать здесь свет до ужина. Сфинкс согласился вслух, пока я лишь пожал плечами, прежде чем вспомнил, что меня едва ли видно в темноте. Несколько шагов спустя мы оказались в лифте, и над нами загорелась одинокая лампочка. — Как погода на улице? — успел спросить Стервятник, прежде чем двери лифта открылись на втором этаже. Здесь уже были включены лампы, и было достаточно светло, чтобы, по крайней мере, двигаться без опасения в кого-нибудь врезаться в темноте. — Холодно, тоскливо, и, на мой вкус, слишком много дыма. Хотя кое-кто, конечно, мог бы со мной не согласиться. — откликнулся Сфинкс, выходя из лифта. Стервятник зажал кнопку, заставляя остановиться уже было дёрнувшиеся закрыться за ним двери, и я поспешил выехать из лифта. — Как он там вообще? — спросил Стервятник осторожно. Лифт закрылся, и мы двинулись вперёд по коридору небольшой процессией: Сфинкс и Стервятник впереди и я за ними. — Плохо. Но он это переживёт. — сухо ответил Сфинкс. — О ком вы говорите? — уточнил я. — О Валете. Вы, вероятно, незнакомы, но ты наверняка видел внизу пса в чёрной шляпе. — пояснил Стервятник, обернувшись. — Он — наш со Сфинксом давний друг. Я вспомнил пса, который поздоровался со Сфинксом. Спрашивать что-то ещё резко расхотелось. Я боялся обнаружить ещё одну неочевидную деталь этой трагедии, без знания которой мне было бы легче спать по ночам. Что дальше, девушка, оставшаяся оплакивать безвременную кончину своего наречённого? Это уже даже не звучало так уж смешно, даже с учётом домовских правил на этот счёт. — Что ты делал на первом этаже, кстати? — спросил Сфинкс. — Возвращал книги и брал новые. — Стервятник постучал пальцами по чёрной сумке на своём плече, которую я до сих пор умудрился не заметить. — Я, кстати, дочитал тот сборник. Хочешь встретиться сегодня в Кофейнике после ужина? — Да, конечно. Стервятник остановился у двери третьей и повернулся ко мне. — Курильщик, если тебе интересно, я бы хотел пригласить и тебя тоже. Я удивлённо замер, но тут же кивнул, соглашаясь. — Мне было бы интересно, спасибо. — Тогда договорились. — кивнул мне Стервятник в ответ, улыбнувшись уголками губ, а затем исчез за дверью третьей. — Вы уже успели познакомиться? — перевёл на меня удивлённый взгляд Сфинкс. — Кажется, вы неплохо ладите. — Да, мы уже немного знакомы. Несколько дней назад мы случайно встретились в коридоре и разговорились. — И как тебе знакомство со Стервятником? — Он... Неожиданно довольно милый, на самом деле? — ответил я смущённо, но честно. — Я имею ввиду, он всегда такой вежливый... И умный. Он, кажется, совсем не похож на то, что я себе о нём успел напредставлять. Сфинкс весело рассмеялся. — Что это, если не... Интересное его описание. Но я рад слышать, что ты заводишь новые знакомства. Может быть, какое-то время спустя можно будет сказать, что даже друзей. Я могу сказать, что это не было бы лишним для обоих из вас. Про себя я мог признаться, что мне искренне этого хотелось бы. Это было бы... Здорово, вообще-то. Хотя, подожди?.. — Как ты думаешь, мы ещё могли бы стать друзьями с тобой, Сфинкс? — Вполне возможно. Было бы интересно попробовать, не так ли? — ответил он, всё ещё озорно блестя глазами. — Так и есть. — невольно улыбнулся я в ответ. Сфинкс кивнул, как мне кажется, одобрительно, и зашёл в четвёртую. Я закрыл за нами дверь. Тишина коридора растворилась в уже, наверное, привычном шуме жизни в четвёртой. В конечном счёте, жизнь продолжалась. Пусть и очень странная жизнь, в которой находится место разговорам о том, можно ли убить другого человека, если надо, а сам ты собираешься пить кофе в компании людей, которые ещё недавно пугали тебя до ступора. Я вдруг остро ощутил себя Алисой, всё глубже проваливающейся в кроличью нору. Разве что головы здесь отрубались не во сне, а наяву.