Эффект бабочки

Из моего недолгого забытья — а назвать эти пару часов сном у меня язык не поворачивается — меня вырывают крики Ангела, о чём-то громко препирающегося с Ящиками. Я открываю глаза и резко поднимаюсь на кровати, о чём незамедлительно жалею. Сквозь вспышку мигрени, как будто из-под толщи воды, слышу чьё-то неуверенное пожелание доброго утра в свой адрес. Сдерживаю просящиеся на язык ругательства и раздражённо выдыхаю ответные пожелания доброго утра шёпотом. Ни одно утро с похмелья не могло быть добрым на самом деле, но откровенная грубость тоже не сделает его лучше. — Ну хоть ты ему скажи! — немедленно замечает Ангел моё пробуждение. Я неохотно поворачиваю к нему голову, показывая, что слушаю. — Никогда такого не было, чтобы в Клетку запрещали брать вещи. Ну, то есть, когда-то, может быть, и было, конечно, но сейчас такого точно нет! Пусть хоть трижды осмотрит этот чёртов рюкзак, если ему так нравится, всё равно ничего не найдёт, а запретить мне взять его с собой он не может! Я поднимаю руку, останавливая этот словесный поток. — Что ты успел натворить за то время, что я спал? — Да ничего я не натворил! Такого. И вообще, подойди ближе, я не буду на всю комнату орать! Я выгибаю бровь. Эту бы мысль, да в ту же бы самую голову во время прошлой сцены, цены бы ей не было, а сейчас это кажется просто издевательством. Вздохнув, я поднимаюсь с кровати, активно игнорируя подступившую тошноту, и подхожу к нему. Ангел жестом показывает мне нагнуться ближе. Демонстративно поморщившись от неприятного запаха, он принимается шептать. — Короче, там был один мальчик, который ещё в четвёртой новенький, помнишь его? — Сфинксов крестник, я помню. — удивлённо подтверждаю я. Какое отношение к этому имеет ещё недавний фазан? — Ну и в общем, он перепугался Клетки и отдал направление мне. Вот и всё, не стоит, так сказать, волноваться, никаких неприятностей! Я самым строгим образом скрещиваю руки на груди, показывая, что я не впечатлён. На самом деле я почти рад, что ничего не случилось — насколько это возможно, учитывая, что ради этого ничего меня разбудили. Но эго Ангела не нуждается в большем поощрении. Выдержав на нём долгий взгляд, я, наконец, отмахиваюсь от него рукой и отпускаю. — Развлекайся, и постарайся вернуться к следующему завтраку. Ангел кивает, улыбаясь. Я поворачиваюсь к Ящику, который выглядит как прямое олицетворение моего представления о степени «доброты» этого утра. — Здравствуйте. Я думаю, что вам стоит пропустить его с рюкзаком. Вы же не хотите, чтобы он забыл сделать уроки из-за своего наказания? — я игнорирую возмущённые восклицания из-за спины и выжидательно смотрю на Ящика. Ящик неохотно мычит, соглашаясь со мной. Умница. Разворачиваюсь и ищу взглядом Дронта. — Малыш, пожалуйста, найди учебники Ангела, его тетради и его пенал. Ему нужен учебник по биологии и учебник по алгебре. — Дронт соскальзывает со своего второго этажа, смахивает с лица отросшую бордовую чёлку и принимается рыться в ящиках стола. На поиски ему требуется некоторое время, потому что рабочий стол, как всегда, представляет собой хаос, время от времени пытающийся замаскировать себя при помощи уборки. Я благодарю его, когда он передаёт мне всё необходимое, расстёгиваю рюкзак на спинке коляски Ангела и запихиваю учебники поверх всего остального. — Это было обязательно? — Ангел сверлит меня полным праведного гнева взглядом, пока я застёгиваю молнию. — Да. Тебе всё равно пришлось бы это делать, это во-первых. А во-вторых, совершенно ни к чему будить меня утром субботы в такую рань. — Сегодня воскресенье. Ты пропустил медосмотр. Я неловко замираю. — Похоже на то... Как у всех дела? Как твоё здоровье? — Всё как всегда, не хуже обычного. Ничего нового вроде никому не говорили. О тебе спрашивали, пришлось наврать про мигрень, чтобы тебя не потащили в Могильник. — Спасибо. — Время для посещения Могильника действительно было неудачное. Похмелье вообще одно из самых неудачных состояний для того, чтобы посещать в нём Могильник. Ангел пожимает плечами и разворачивается к дверям. Он успевает помахать рукой и выслушать пару прощаний, прежде чем Ящик возьмёт управление коляской в свои руки и вывезет его в коридор. Я вижу, как Логи пытаются ускользнуть вслед за ними, торопясь разнести на весь Дом свежую сплетню, или чем бы там ни было они собирались заниматься. — А вы куда собрались? — Логи замирают в дверях, оборачиваясь. — Вас тоже ждёт домашняя работа. — Но не с самого же утра её делать! Сегодня воскресенье! — возмущается Пузырь. — Чем быстрее закончишь, тем больше времени у тебя останется на всё остальное. — равнодушно пожимаю я плечами. «И у меня тоже». — добавляю я про себя. — А я уже почти всё сделал вчера. — встревает Конь в очевидной надежде отсрочить неизбежное. Пузырь бросает на него раздраженный взгляд и дуется. — Молодец, доделаешь — проверю, и свободен. С поверженным видом Логи плетутся делать уроки. Я завариваю себе кофе, преодолевая острое искушение повысить его градус. В коричневую жижу плюхается дополнительная ложка сахара. Завтрак я безнадёжно проспал, а до обеда ещё далековато. Рядом с кофеваркой заботливо лежит аспирин. Я извлекаю его из упаковки и запиваю большим глотком кофе. Я включаю магнитофон, и Гнездо наполняется бодрыми гитарными воплями. Моё лицо невольно перекашивается в страдальческой гримасе. Слишком громко для моей мигрени. Тень выскальзывает из-за моей спины и тыкает пальцем в какую-то смутно знакомую мне кассету. Я послушно включаю её, и да, это гораздо лучше. Я благодарно киваю ему, и он смущённо юркает обратно. Я лениво цежу кофе, наблюдая за тем, как Логи суетятся над учебниками, шёпотом переругиваясь. Пустая кружка опускается к остальной грязной посуде, а я опускаюсь на кровать. С трудом до сих пор удерживаемая вертикально голова безвольно падает на подушку. Кажется, что сердце оглушительно стучит где-то прямо под глазами, заставляя всю черепную коробку трещать по швам. Веки склеиваются как будто намертво, и я засыпаю, оставляя на ненадёжную ложью совесть разбудить меня, когда они закончат. *** Звонок на завтрак оповестил нас о начале новой недели. Голова ощущалась такой тяжёлой, как будто я и вовсе не ложился. Все остальные тоже выглядели очень помято, а Сфинкс, конечно, больше всех. Утро прошло почти как обычно. Сфинкс исчез с последнего урока, и все пришли к выводу, что он, очевидно, наконец-то отправился в Могильник за новостями. Мне, которому это было не очевидно, пришлось спросить об этом Табаки. Несколько часов спустя четвёртая начала волноваться. Я недоумевал — разве смысл был не в том, чтобы поскорее всех успокоить, что с Лордом всё в порядке? Или, по крайней мере, дать какую-то определённость, если это не так, — мрачно добавил я про себя. Пока я об этом думал, четвёртая начала куда-то собираться. — Куда вы? — спросил я Македонского, который завернул кофеварку в плед, а затем засунул их в рюкзак. — В Могильник, к Лорду. Ты с нами? — он бросил на меня мимолётный взгляд из-под своей чёлки, тут же принимаясь упаковывать какие-то пакеты в боковые карманы. Кажется, в одном из них были кубики сахара. Осмотрев комнату, я понял, что почти все заняты подготовкой, и я один сидел без дела. Кроме, конечно, Чёрного, который, казалось, даже не заметил всю эту суету, уткнувшись в свою книгу. Я подумал о том, что мне хотелось бы так же сосредоточенно что-нибудь читать и не думать о том, как мне стоит поступить. — Нет, я, наверное, останусь. Македонский неловко дёрнул плечом и достал из манежика Толстого, взвалив его себе на спину. В руки он взял рюкзак, и я обеспокоенно смотрел на то, как он пошатнулся. Горбач быстро подошёл и забрал у него рюкзак, тоже, очевидно, это заметив, хотя у него самого в руках уже была сумка увесистого вида. — Курильщик, тебя придётся оставить у дверей Могильника, пока кто-нибудь не освободится, чтобы тебя забрать, потому что Лэри понесёт Табаки. А с колясками получится слишком шумно. — он указал себе за спину, и я с округлившимися глазами наблюдал, как Табаки действительно цеплялся за спину Лэри. — Я не поеду с вами. Горбач посмотрел на меня так же смущённо, как, казалось, я сам себя ощущал. — Ну, как знаешь. — пожал он, наконец, плечами. — Передавайте Лорду привет, — поспешно добавил я. — Конечно. И они ушли. Мы с Чёрным остались одни. Я мог слышать, как он шуршит страницами, в опустевшей комнате четвёртой, и решил тоже чем-нибудь заняться. В четвёртой редко бывает так тихо, и этим стоило воспользоваться. В альбоме меня встретили наброски Лорда, сделанные украдкой. Лорд не любил, когда его рисовали. Я раздражённо поморщился, ловя себя на этой мысли. Как будто о покойнике думаю. Я открыл чистую страницу и огляделся в поисках идей, что нарисовать. Отвлекшись от вырисовывания связки грибов на одной из стен, чтобы налить себе чаю, я заметил, что Чёрный уснул. Собственные движения вдруг начали казаться мне очень громкими, и я постарался закончить своё спонтанное чаепитие как можно скорее. Вернувшись к альбому, я понял, что желание рисовать у меня пропало. Вздохнув, я решил прогуляться. Взяв с собой сигареты, я выключил за собой свет и выехал из комнаты. В ночных коридорах было пусто и ещё тише, чем в четвёртой. По крайней мере, когда ты не боишься кого-нибудь разбудить, дышится свободнее. Я спокойно ехал в сторону Перекрёстка, краем глаза вчитываясь в надписи на стенах. Всё та же непонятная словесная каша, сливающаяся в цветные пятна, из которых выбиваются отдельные слова и фразы. Глазу не за что зацепиться, и я почти отвёл глаза, когда наткнулся на рисунок белого быка. Я даже ахнул от неожиданности и подъехал поближе, чтобы его рассмотреть. Удивительно, что я не заметил его, каждый день проезжая мимо. Раскачиваясь на своих тоненьких белых ножках, он рассматривал случайных прохожих своими по-человечески грустными глазами. Он был написан в совершенно детском, примитивном стиле, и всё же я не мог перестать его разглядывать с затаённым дыханием. Я думал о том, что где-то в стенах Дома точно так же, незамеченный мною, бродит тот, кто написал этого удивительного быка. Мне было трудно даже представить, кто бы это мог быть, но мне вдруг ужасно захотелось его найти. Интересно, знают ли его в четвёртой? А может быть, это был даже один из них. Я, правда, не замечал, чтобы кто-либо из них рисовал за ту неделю, что я с ними знаком, но я и сам ведь не каждый день рисую. Так что кто знает? — В свои лучшие дни он был поярче. Но мел, к сожалению, не самый долговечный материал, поэтому хорошо, что удалось сохранить быка хотя бы так, под слоем эмали. Было бы жаль его потерять. — раздался голос за моей спиной. Я вздрогнул от неожиданности и с трудом удержал себя от того, чтобы вскрикнуть, когда, обернувшись, увидел за своей спиной Стервятника. *** Третья давно спит. В слабом зелёном свете оставленного на ночь светильника не видно Тень, но я знаю, что он где-то поблизости. Я вздыхаю и выскальзываю из кровати. Холодный пол обжигает голые ступни. Я подхожу к окну, укрываясь от остальной комнаты занавеской, давая смутную уединённость своим мыслям. Сквозь стекло слышен шум тяжёлого осеннего ливня, и в темноте не видно ничего, кроме завесы дождя. Время от времени можно услышать далёкий вой ветра, обрывавшего последние необлетевшие листья. Я думаю о последних двух днях. О том, как быстро всё меняется. Моя потеря не так велика, как для тех, кто знал его лучше. И всё-таки это ничто иное, кроме как потеря. Я закрываю глаза, прислушиваясь к дождю. Не похоже на то, что я смогу уснуть в ближайшее время. Я беру трость, достаю из тумбочки фонарик и выхожу в тамбур. Быстро натягиваю на себя чужую кофту и обувь. Тихо закрыв за собой двери третьей, я удивляюсь тому, что в коридоре ещё горит свет. Я был уверен, что время уже ближе к утру, а ещё нет и двенадцати. Тень за моей спиной наконец-то хорошо различим. Спохватившись, я хлопаю себя по карманам. В чужих карманах обнаруживаются пачка сигарет и покоцанная жёлтая зажигалка. Значит, всё-таки можно покурить. Я двигаюсь по коридору в поисках тихого места. В это время это не должно быть так уж сложно. Я разве что не спотыкаюсь о чужую коляску, заметив её в самый последний момент. Почти извиняюсь, когда понимаю, что меня даже не заметили. Новичок четвёртой рассматривает Быка со всей жадностью голодного птенца, не обращая внимания ни на что вокруг. Я невольно улыбаюсь такому живому интересу, тем более что мне есть, что сказать по этому поводу. Широко распахнутые, испуганные глаза охлаждают мой энтузиазм. Возможно, ещё не поздно исправить первое впечатление и сказать что-нибудь вроде «привет», например, как нормальный, вежливый человек, — думаю я, но не успеваю вставить ни слова. — Это твой рисунок? — Что? — ошарашенно переспрашиваю я, невольно отшатываясь в сторону. Курильщик хмурится, наблюдая за мной, но продолжает смотреть выжидательно. Такого вопроса я не ожидал, хотя, возможно, стоило. Знают ли вообще в первой, кто такой Леопард? Мы мало интересуемся жизнью фазанов, так стоит ли ожидать, что они будут интересоваться нашей? Впрочем, нет, — обрываю я себя, — это несправедливо по отношению к нему. Как бы то ни было, но теперь он не был фазаном, а его интерес был искренним. — Это одна из работ Леопарда. Он умер вот уже почти три года назад. Мне, к сожалению, удалось сохранить не так много его работ. Не все дорожат наследием Леопарда, и, как ни старайся, всего уберечь нельзя. Крысам, например, только дай, и его рисунки совсем закрасят. Он ведь и сам был таким, на самом деле… Иногда я думаю, что, будь он всё ещё жив, он наверняка зарисовал бы их поверх чем-нибудь ещё. — Вы... Были друзьями? Ты, кажется, многое знаешь о нём. И ты… Сохраняешь его картины? Я невольно фыркаю от смеха. О, это было забавно, рассказывать сфинксову крестнику о Леопарде — я мог бы сказать что угодно, и он едва ли смог бы проверить мои слова. О мертвецах в Доме не говорили без повода, а чаще всего — без веского повода. Но я не поддаюсь этому искушению. — Мы не очень хорошо ладили, на самом деле. Разные темпераменты и всё такое… У нас было мало общего, кроме общих друзей. Мы часто ссорились, хоть и сейчас, конечно, все эти ссоры кажутся пустыми. Но я уважал его талант. Рисунки Леопарда всегда вмещали в себя больше, чем могут вместить слова. Они заслуживают того, чтобы их помнили и хранили. — Ты говоришь так, будто у него есть и другие работы, это правда? — Да, это действительно так. — киваю я. — Их, как я уже сказал, осталось не так много. В основном они все осели в частных коллекциях, если можно так выразиться. Я знаю, что его бумажные рисунки есть в четвёртой и в Могильнике — у главврача, Януса. Всё это личные подарки, нарисованные им для конкретных людей. На стенах его рисунки тоже ещё есть кое-где. Рядом с третьей, например, сохранились бык и антилопы. Антилопы — часть диптиха, другая его часть находится внутри комнаты второй. Я бы сказал, что эта его часть уцелела чудом, но, по правде говоря, это были всего лишь совместные усилия с некоторой частью неравнодушных к его творчеству крыс. Курильщик крутит головой, ища антилоп. Я прохожу чуть дальше по коридору, ближе ко второй, сделав ему жест следовать за мной. Он послушно крутит колёса, подъезжая ближе, и я чувствую себя настоящим экскурсоводом в разгаре экскурсии. Красные тонконогие антилопы бежали по стенам, огибая надписи. Их бёдра на бегу перетекали в причудливые полосы узоров, сливаясь с ними — торжество объединения наскальной живописи и абстракционизма. — Они как будто бегут от чего-то… Та часть, которая находится во второй, ты говорил, что это диптих, верно? Это их охотники? — Почти. — я киваю. — Это хорошая догадка, потому что когда-то они действительно были — а сам диптих называется «Охота». Но до наших дней, к сожалению, дожили только антилопы — здесь и внутри стен второй. Такая вот охота без охотников. — Как ты думаешь, что Леопард хотел выразить, написав этих антилоп? — Я не могу говорить за него, — скромно предупреждаю я. — но мне нравится думать, что он задумал их именно… Такими, свободными, динамичными, но недолговечными, во всех смыслах. Охота продолжается лишь до тех пор, пока они бегут, но она закончится, как всё заканчивается. Цикл жизни и смерти. Как ты думаешь? — Мне нравится, как это звучит. Но в то же время мне кажется, что они… Прячутся? Как будто они пытаются слиться с этими линиями, исчезнуть, затеряться среди всех этих надписей, чтобы охотники никогда их не нашли. — Это интересно, на самом деле. Особенно если вспомнить, что они, по сути, пережили своих охотников. И хорошо иллюстрирует то, чем является творчество Леопарда в целом, его ценность. Каждый может найти тот смысл, который ему больше нравится. — В чём и заключается сила символов и любого абстрактного искусства в целом. — Верно. — улыбаюсь я. Мы ненадолго погружаемся в молчание, пока Курильщик снова не заговаривает. — Спасибо, что рассказал мне обо всём этом. Это было очень интересно. — Пожалуйста. — я беспечно пожимаю плечами, но я рад это слышать. — Всегда приятно поговорить о творчестве Леопарда, а ты хороший слушатель. Курильщик улыбается мне то ли осторожно, то ли застенчиво. Его напряжённый взгляд сосредотачивается на мне, как будто что-то обдумывая. Мне не нравится быть объектом такой активной мысли, но я мало что могу с этим сделать. Разве что вопрошающе приподнять брови, призывая, по крайней мере, думать вслух. — Что ты делаешь в коридорах в такое время? — Ничего особенного, всего лишь ищу тихое место, чтобы покурить. — отвечаю я прямо. В этом не было большой тайны. — А ты? — Пытаюсь найти менее тихое место, чтобы покурить, я полагаю… В четвёртой сейчас слишком тихо. И Чёрный уснул… Наверное, в такой тишине хорошо спится, но делать что-то кроме этого совершенно невозможно. Я сочувственно морщусь. Ещё одна душа, которая пытается сбежать от наплыва событий… Всё так же безуспешно, потому что даже самый невинный разговор в конечном счёте сводится к ним. Может быть, стоило просто смириться с этим. — Неудивительно. Это нездоровая тишина… Вполне разумно, что от этого хочется отключиться. Или уехать. Кстати, почему ты не поехал с остальными? Это одна из последних возможностей попрощаться с Лордом. Я бы не упустил её, если бы меня там ждали. — Не думаю, что мне стоило это делать, — хмурится он. — Все так расстроены из-за этого, как будто это какой-то конец света. Если я скажу, что Лорду так будет лучше, это просто снова всех расстроит. — Почему ты так убеждён в том, что будет лучше? — недоумённо хмурюсь я. — Потому что люди не пытаются покончить с собой просто так! Если это происходит, значит, им нужна помощь профессионалов. Которые есть в этом Мёртвом доме и которых нет здесь. — Ни здешние, ни наружные Пауки не способны ему помочь. Да и разве возможно помочь человеку, который не желает, чтобы ему помогали? — я пожимаю плечами и резко вспоминаю, что собирался покурить. Я достаю сигареты и спешно затягиваюсь. Это была правда, и это была правда, которую я предпочёл бы не признавать вслух. Лорд не был человеком, которому могли бы помочь душеспасительные беседы или таблетки. Его ненависть к себе была искренней, глубокой и преданной, достойной лучшего применения в каком-нибудь романе о средневековой кровавой мести. В конце концов, едва ли у нас получилось бы найти общий язык так быстро, если бы он был другим человеком. — Это их работа — помогать в таких случаях. Почему ты так уверен, что они не справятся со своей работой? И почему вы все так уверены, что там, куда он отправится, так плохо? Я не понимаю. Кто-то из вас был там? — Чем там может быть лучше, чем здесь? Это место называется Мёртвым домом потому, что оттуда не возвращаются. А те, что всё же возвращаются, приносят с собой всевозможные неприятные слухи, которыми тебя пичкают с самого детства. Чем ему могут помочь в этом месте? — А здесь ему что поможет, непроверенные слухи? Не похоже на то, чтобы ему становилось лучше здесь. Это ведь… Это же не первая его попытка, верно? Как давно ему так плохо? И какая из этих попыток станет последней? Разве не лучше сделать хоть что-нибудь, чем просто сидеть и ждать, пока это произойдёт? Воображение захватывает навязчивый образ ещё одного призрака в стенах Дома. Бледная тень самого себя, растерявшая всю свою красоту и всю свою гордость, с которой я поздороваюсь кивком, встретившись в коридоре, и, опустив глаза, пройду дальше. Я вздрагиваю от могильного холода, остро ощущая присутствие Тени за своей спиной. Что я могу на это ответить? Что это маловероятно, абсурдно и отчаянно? Что мне заново придётся попытаться смириться с тем, что всё закончится плохо, когда тебе самым нелепым образом удалось заставить меня сомневаться в этом? Что тебе тоже стоило бы просто смириться, и чем скорее, тем лучше, потому что будет не так больно? Нет, я не могу ему этого сказать. Даже если это иллюзия, пусть она будет, если ему так проще. — Пусть эта надежда утешит тебя, Курильщик. Но я не могу поверить в это так легко. Мы погрязли в тишине на какое-то время — я не считал его, делая глубокие вздохи и пытаясь успокоиться. В какой-то момент над нами гаснет свет, и я осознаю, каким длинным был этот разговор. Коридор полностью погружается в темноту, и ночь вступает в свои права. Я поспешно достаю и включаю фонарик. — Тебя проводить обратно? — предлагаю я. — Да, конечно… Спасибо. — я не мог видеть лица Курильщика, но мог слышать, каким слабым был его голос. Развернувшись, мы двинулись в направлении четвёртой. *** — Доброй ночи, Курильщик. Я пожелал ему того же, и, будто застыв, смотрел, как пятно света удаляется от меня. Наконец, оно исчезло за дверью третьей. Казалось, будто последний час прошёл во сне. Может быть, я действительно успел заснуть, и скоро проснусь в кровати, в четвёртой? В это было проще поверить, чем в то, что Стервятник будет настолько не похож на того человека, которым я представлял его в своей голове, ещё когда был в первой. Он казался таким искренне увлечённым творчеством человека, который, как он сам признался, ему не очень нравился… Настолько, что он пытался его сохранить. Обеспокоенным за друга, которому не мог помочь. Таким… Доброжелательным и вежливым к незнакомцу вроде меня. И таким отчаявшимся, как и они все. Мне было жаль, что наш разговор так закончился, но я не знал, что я мог бы сказать по-другому. Заехав внутрь тёмного, без единого источника освещения, тамбура, я глубоко пожалел о том, что не попросил проводить меня до самой кровати. Как я вообще умудрился отсюда выехать, ни во что не врезавшись? Я пополз вдоль стенки, едва не задевая её колесом, и успел нащупать дверной косяк, когда надо мною загорелся свет. Замерев в дверях, я виновато смотрел на Чёрного, стоящего рядом с выключателем. — Извини, я тебя разбудил? — Нет, я сам проснулся недавно. Думал, ты уже спишь. А ты не спишь. — Ага. Ну, если я тебя не разбудил, то хорошо… Как ты думаешь, когда собираются вернуться остальные? В коридоре свет недавно выключили. — Да что этим свет. Теперь уже до утра там проторчат, наверное. — Чёрный поморщился. — Наверное… Не стоит их ждать. Я, пожалуй, лягу спать. Завтра рано вставать и всё такое. — Да уж, уроки ещё никто не отменял… Доброй ночи. — Доброй ночи. Я сполз с коляски и закутался в одеяло. Чёрный выключил свет обратно, и в комнате стало очень темно, как никогда не бывало ночью в четвёртой. Всегда оставались гореть ночники, а часто и настольная лампа, когда кто-нибудь засиживался допоздна после отбоя. Кажется, я успел к этому привыкнуть, потому что от этого контраста мне сразу стало очень неуютно. Судя по всему, Чёрный тоже думал о чём-то похожем, потому что спустя какое-то время в темноте он включил чей-то ночник. Или это, или Чёрный боялся темноты. У меня уже не оставалось сил удивляться этой мысли. Засыпал ли он, зная, что сделал всё, что мог? Всё, что должен был? Или тоже сомневался, не сделал ли только хуже? Думая обо всём этом, я заснул до того, как решил, хочу ли я знать ответ и на этот вопрос тоже.