Это был дождь

Весной, в день нашей первой встречи, Я тихо заплачу на твои плечи. Ну, а ты снова спрячешь себя под зонтом. О да, я жалею что я стал дождем. Шаг. Второй. Мамины волосы и тёплая рука. Больная, хрупкая, такая светлая. Лёше всегда мама напоминала цветок: тонкий стебель, приятный аромат, желание хранить. Мама росла, цвела и пахла. Пленила красотой, и имя у неё было особенное. Георгина. Папа всегда звал её Инной, и Лёша всегда морщился. Когда Лёша, единственный сын и любимый мамин мальчик не мог звать её по имени из-за обстоятельств, то отец мог звать её Геориной, полюбившимся сыну именем, но почему-то этого не делал. Тогда Лёша, часто, неосознанно, жалел, что эта женщина — его мама. И только потому, что сыночек может звать только мамой, а любовь к имени будет оскорблением для ранимой мамочки. Если бы она была тётей. Тётя Георгина. Нет, мама нежная, она бы сказала называть её по имени. Георгина. Подруга отца. Георгина. Люди. Дождь. Зонт. Лёша всматривается в бегущего, совсем промокшего человека. Мужчину. Его глаза красные, и мальчик бы подумал, что от слёз, но на улице же ливень. Он бежит навстречу, и быстро оббегает и их, а Лёша резко разворачивается, неосознанно отпускает мамину руку, смотря бегущему в спину. Он мчится и его мокрое пальто почти цвета не менее мокрых волос. Он быстро добегает до остановки, на ходу запрыгивая в уезжающую, полупустую маршрутку. И в последний раз Лёша всматривается в его лицо, обеспокоенное, совсем потерянное, неимоверно печальное, виднеющееся сквозь призму оконных стёкол. Щетинистые морщины у самого рта сжались, как и чужие губы. Кажется, вот-вот, и заплачет. Лёша начинает волноваться, смотря в след уезжающей маршрутке. Может, он не хотел уезжать? Но он так рвался за ней. Или, вдруг, ему нужно уехать, невыносимо, немерено сильно, а он не хочет? Он плакал. Почти плакал. Может, он рвался туда, где его не ждут? Что, если его нигде не ждут? Лёша дёргается, когда на кудрявую макушку аккуратно приземляется ласковая ладонь нежной мамули. Мальчик поворачивается, и видит родную мамину улыбку. Георгина прижимает к себе сына ближе, настойчиво пряча от злого дождя. Нет, о чём он думал? Ему, и только ему, досталась цветочная женщина, дарящая всю любовь сыну, и даже не отцу. Только каждый цветок вянет, так и мама стала увядать. Медленно, от нехватки почвы и заботы. Словно девчушка лезла к отцу, а отец, как настоящий бизнесмен, лез к работе. А к Лёше не лез никто. Сам старался зацепиться, окрикнуть, положить ладонь на чужие волосы и прижать к себе. Вернуть долг. Только сам Лёша не знал, что долг возвращался сам, пока его сердце лишалось крови. В детстве этой кровью он был переполнен. Маминой заботой. Сердце переставало биться, когда мама переставала замечать. Но этой заботой они были связаны всегда. Поэтому, когда мамино сердце перестало биться, Лёша не замечал. Очнувшись в какой-то хате для вписок, в обнимку с незнакомой девушкой, голова раскалывалась не меньше, чем сердце. И это не сулило ничего хорошего. Всматриваясь в лицо напротив, Лёша стал подмечать, что девушка, и в правду, очень красива. Он осторожно провел пальцами по девчачьей скуле, и замер, когда прядь каштановых волос упала поверх его ладони. Почти чёрные брови нахмурились, пока глаза, обвившиеся густыми ресницами, медленно открывались. Девушка просыпалась, а Лёша, такой безответственный, убитый собственным горем, даже не знал имени дамы, с которой переспал. Её губы расплылись в улыбке, когда медленно осознавала, что её лицо гладит сильная мужская рука. Несомненно. Сильная. Янтарные глаза блестели, благодаря восходящему солнцу, которое пробивалось сквозь незнакомые хрущёвки. — Сколько сейчас? - Лёша переборол себя, и выдавил что-то, правда, где-то в глуби своего сознания ещё спал. Или врёт. В глубине своего сознания, он под дождём шёл с мамой за руку. — Точно не больше пяти утра. - её глаза пылали искрами, и она, похоже, правда на что-то надеялась. Что эта ночь что-то значила и что-то изменила. Но вроде... — Откуда ты знаешь? — У меня режим. - девушка хмыкнула на пару секунд прикрывая глаза. — Я просто не могла проснуться позже. — А вдруг я тебя разбудил? - Лёша не чувствовал неловкости, странное чувство, колкое сердце, перебивало всё остальное. Девушка выгибает бровь, и всё равно улыбается. — Всё равно не раньше пяти. - Донской всё же улыбнулся. Странно, криво, но правда искренне, расплываясь на подушке. Кажется, девушка впала в ступор. Бегала глазами по сонному лицу, неловко хмурясь. Но когда морщинка между бровями разгладилась, девушка смято пододвинулась, но через пару секунд поддавалась ближе, словно по-юношески, прижимаясь к чужим губам. Лёша слегка растерялся, но расслабляясь, всё же прикрыл глаза, зарываясь ладонью в чужие длинные спутанные волосы, прижимая как можно ближе. В этом нелепом поцелуе, смазанном, страстном, полном горечи, Лёша искал своё спасение. И постоянно находил, слыша тяжкое дыхание. Оба тонули друг в друге, видя второй раз, незнакомая девушка взрывала Лёшин космос, тонувший в вечной духоте. И парень точно чувствовал как колотится чужое сердце в такт его. Как сердце снова наливаются кровью. Лёша приоткрыл глаза, роняя взгляд на чужие подрагивающие ресницы и метает взгляд на руку с дешёвой, потёртой зелёной лентой, где синей ручкой выведено лишь одно имя. Наринэ. Лёша не чувствует лёгких и отстраняется, громко вдыхая воздух. Девушка отдышиваясь, поправляет волосы. — Что это? - Лёша взглядом указывает на руку и девушка хмыкает, специально рассматривая, обвивающую руку, ленту. — Вписочные бирки. Их так Гордей называет. - девушка пожала плечами, плюхаясь на подушку. — Сравнивает с теми, что к трупам клеят. Мол, если вдруг так упьешься, что поминай как звали, то вот, - Наринэ перебирала свои пряди, размеренно рассказывая ересь про очередную рейвовую дрянь. Но Лёша слушает. Почему он не уходит? — Их каждому завязывают, Лёш. У тебя такая же. - парень сразу проверил руки и заметил синию ленту с именем и фамилией. — Гордей у входа их делает. Говоришь ему имя и фамилию, и всё. - Наринэ пожимает плечами. — Но у тебя только имя. — Это я попросила без фамилии. Так… Будет лучше, думаю. — Хочешь взять мою? — Как же ты догадался? - она осторожно наклоняется, целуя парня в кончик носа, и сразу же улыбается. — Алёш... А скажи мне, - Наринэ убирает пряди с его лица, и Лёша чувствует, как сильно он протрезвел. — Какие у тебя любимые цветы? — Думаешь, это самое важное, что нужно спросить у незнакомого человека? - Лёша радушно фыркает, зарываясь в одеяло. —Ты поверить не можешь, до чего же это важно! Встретила я одного, а потом оказалось, что у него на пыльцу аллергия. — Я не предаю значение цветам. Они… Просто есть. — Оу. Ну, тогда ладно. - она медленно пододвинулась ближе, укутываясь в одеяло. — Что планируешь делать сейчас? — Что? — После всего... этого. — Домой поеду. - Лёша привстал на локтях, и заглянул в телефон, лежащий на тумбочке. Несколько пропущенных вызовов от отца и пару сообщений от ребят, зачинщиков алко-нарко бреда. — Если хочешь, поехали со мной. - Лёша улыбнулся так нежно, как не улыбался при ней ещё никогда. Да и, особо некогда было. Кажется, она покраснела, но всё равно не верила. — Ты… Серьёзно? - Наринэ воодушевилась, когда Лёшины глаза ответили без слов. Ей большего не нужно. Она осторожно встала, отыскав где-то джинсы, стремительно их надела. Лёша быстро накинул футболку наблюдая, как девушка, натягивает лонгслив поверх чёрного лифчика. — Георгины. — Что? — Мои любимые цветы.

***

— Это был настоящий русский рейв. Бессмысленный и беспощадный. - Лёша выдыхал дым в серое мартовское небо, и весенний ветер покорно раздувал его всё дальше от парня. — А ведь, мы даже свадьбу планировали. - говорить тяжело, но молчать ещё труднее. — Кто знал, что у неё миокардит. Лёша чувствует, как чужая голова опускается на плечо, и нервно поджимает губы. Смотрит на угасающую провинцию, и благодарит, что с этих крыш не видно кладбища. Женя холодный. Его щеки горят морозом, а костяшки тонких рук, совсем непредназначенных для сигарет, скорее для искусства, чего-то прекрасного, уже покраснели, и Лёша не чувствует, но знает, как больно ими двигать. Хочет обнять, согреть, но только понимает, что всё своё тепло Дунайский дарит ему. Просто находясь ближе, чем обычно. Лёша чувствует себя особенным. И уже знает, чем это кончается. Женя не смотрит на него, но глядит туда же, куда и Лёша. Разделяет эту безысходность паршивого марта. Очередного. — Пообещай мне, что ты не умрёшь. - сжимает ледяную руку так сильно, что Женя прижимается ближе и безнадежно хмыкает. — Только если от твоей пули. - Лёшино сердце замирает, и он смеётся. Тихо-тихо. — Я пошутил. Ты бы от моей умер раньше. — Конечно. Конечно, так и было бы. Я определённо верю тебе. — Ни черта ты не веришь. — Не черти. - Лёша гладит Женю по волосам, и думает, что тот наверняка морщится от подобного проявления любви, но заглянув в родное лицо, видит лишь прикрытые веки и слегка приоткрытые губы. Расплывается в этом вечере, вновь утопая в человеке с головой, абсолютно готовый к невыносимой боли. — Женька... А скажи мне, - он мнется, под страстное биение сердца, которое изливается сладкой кровью. Выкачивая друг из друга любовь, они создали вечный двигатель, способный подпитывать их сердца. Лёша морщится от слащавости. И совершенно в это не верит. — Почему ты тогда заговорил со мной? - останавливается, когда чужое тело на секунду напрягается. — Ну, тогда. - догорающий закат совсем не похож на рассветное солнце. Это что-то, да должно означать. — В маршрутке. — Ты плакал.

***

Лёша бежал, мчался по мокрому асфальту, уже не пытаясь прятаться от сильного, злого, противного дождя, тряпочными кроссовками пробегая по лужам. Оббегал детей, взрослых, стариков. Чуть ли не сбивал зонты, и ему казалось, что он готов стереть ноги в кровь. Чтобы вернуть, чтобы не терять, чтобы не оставаться одному, чтобы не превращаться в этот чёртов дождь. Он не догонит, не остановит, не успеет и пройдёт вслед за ливнем, смывая собственные слезы. Тогда, всегда казавшийся злым, дождь всегда был потерянным и совсем разбитым. Именно от него Лёша узнает, что стал таким же, что он так же будет стекать с крыш высоких панелек, миллионы раз умирая за большую любовь. Будет шуметь в водосточной трубе, каждый раз разбиваясь о мокрый асфальт. И окажется, что могила матери, прекрасной Георгины, могилка чудесной Наринэ, и даже живой Женька не услышит его, когда будет говорить, пытаться достучаться. И даже если он несколько раз повторит, его всё равно не поймут. Но он бежит, тяжело дыша, и видя знакомую, совсем из прошлого, далёкую остановку, ноги будто подкашиваются. Но когда он видит знакомый силуэт, бежит быстрее, встряхивая все почки и легкие, мучая бедные ребра и пытает, умирающее от нехватки крови, больное сердце. Кажется, он сейчас грохнется в обморок. Женя поднимается на подступ маршрутки, глядя под ноги, но тяжелая ладонь разворачивает его, и парень едва ли не падает назад, но чужие руки ловят его, дрожа от холода, крепко прижимают к себе. Маршрутка трогается, нежелая ждать, и Лёше кажется, что это лучшее благословение высших сил. Но ошибается, ведь чужие руки тоже сжимаются на спине парня, стараясь вцепиться как можно сильнее. Лёша перестаёт разбирать, где капли, а где его слезы, но чувствует как глаза пылают, и даже самый холодный дождь не может их остудить. Женя утыкается в чужую шею, словно пытаясь удержать, врасти. Может, задушить. — Не уезжай. - Лёша шепчет. Шепчет с дождём в унисон, и Женя обрывисто выдыхает. — Я не могу. — Останься. Лёша вжался сильнее, хотя, казалось бы, куда ещё? — Всё, прекрати ныть. - Женя усмехается дрожащим голосом, и Лёша хмыкает, слыша тихое шмыганье. — А сам то? — Я никогда не ною, придурок. — Получается, попытка синтезировать эмоции? Или как ты там говорил? — Пожалуйста, помолчи. Неужели, люди так и могут расставаться, задержавшись хоть на секунду? Неужели, люди так легко умирают? Такие хрупкие. Неужели, есть что-то, что может разбить настолько сильно? Всё. Неужели, мир такой беспредельный? Нет. Должна же быть какая-то сила, которая со временем, расставит всё и всех по местам. Лёша уверен. Эта сила начала с него.