Над пропастью в ромашках

Варшавское шоссе. Северное Чертаново. 14:27. Понедельник.       Мама много раз предупреждала нас с Веней, что нельзя ходить пешком вдоль трассы. Когда она была в игривом настроении, то уверяла, что нас примут за проституток, а в плохом — что педофил утащит в кусты или остановится машина, нас запихнут в багажник и увезут убивать в Битцевский парк. Почему именно в Битцевский, не знаю, а предупреждения всегда действовали.       Но, топая за ограждением в полуметре от проносящихся на оглушительной скорости машин, я вытирала слёзы и сопли с лица и совершенно не думала о том, что под любым кустом может сидеть маньяк. Автомобили без остановки сигналили, и в какой-то момент стало казаться, что на мне висит транспарант «Сигналь, если ты конченый урод».       Слёзы мешали видеть; я почти наугад нажала на мамин контакт в телефоне и прижала трубку к уху. Послышались длинные гудки, и вот, наконец, мама ответила. А я тут же истошно зарыдала:       — Мама-а! Они меня выгнали!       — Что? — перекричала мама шум фена. — Нина, я не расслышала, повтори: что случилось?       Шумно сглотнув слёзы и сопли, я повторила громче и ещё истеричнее:       — Меня выгнали из команды! За эту историю с наркотой и цветами! Мама-а, что мне делать?       Я содрогалась всем телом от истерики. Нос забился, я дышала ртом, горячие слёзы текли по щекам и скатывались по шее за ворот блузки. Мимо пронеслась очередная машина, просигналив мне в спину, и я, не выдержав, заорала ей вслед:       — Да катись ты к чёрту со своим сраным гудком!       — Дочь, постой, как они могли тебя выгнать? — перекричала мама шум трассы. — Да они не имеют на это права!       — Макар Аркадьевич лично сказал, что родители остальных девчонок не поймут, что в команде наркоманка! — жаловалась я. — Он даже не поверил, что меня подставили! Мне что, теперь никто не будет верить?       — Вот скотина! — рявкнула мама, грохнув феном о стол. — А мы ему ещё сдавали деньги на массажное кресло! Да чтоб у него грыжа выскочила!..       — Мам, мне так обидно!       — Я понимаю, доченька! — Послышалась возня на том конце линии. Громко чертыхнувшись, мама продолжила: — Не переживай, Ниночка, я разберусь с этим коротышкой! Сам, поди, уже лет тридцать ни за чем, кроме как за пивом, не бегал, а тут, видите ли, лучшую спортсменку выгнать решил? Ну это мы ещё посмотрим!       — Нет, мама, пожалуйста, не надо! — испуганно закричала я, зайдясь в кашле. — Если меня вернут после всего случившегося — будет такой позор! Как мне там тренироваться?       — Но что мне, оставить всё как есть? — возмутилась мама. — Моего ребёнка лишают спортивного будущего, а я должна смириться с этим? Фигушки им!       — Мама, пожалуйста! — умоляла я, остановившись у ограждения и уставившись на дым, поднимающийся из трёх труб ТЭЦа. — Не надо ругаться с тренером!       — Ладно, поговорим об этом дома, — сдавшись, ответила мама после недолгого молчания и тихого шуршания пакетами. — Перестань плакать, а то глаза завтра будут как щёлки.       — Хорошо, — буркнула я и тут же икнула. — Не буду плакать.       — Ниночка, я тебя очень сильно люблю, ты у меня самая крутая девочка! Слышишь? — Мама смачно поцеловала динамик телефона, и её поцелуй зазвенел у меня в ухе. — Они ещё ой как пожалеют! Найдём другую секцию! В тысячу раз лучше!       — Хорошо, — кивнула я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       Вот только на всём юге Москвы нет спортивного центра лучше, чем мой, теперь уже бывший. А ездить несколько раз в неделю на другой конец города не получится — я просто не буду успевать.       После разговора с мамой мне стало чуть-чуть, но легче. Хоть истерика продолжала литься слезами и вырываться шумной икотой, я почувствовала тепло в груди от её поддержки. Надо и правда перестать плакать, я же иду в центр для трудных подростков, они не должны видеть моё зарёванное лицо.       Запустив руку в сумку, я искала платок или салфетку — что-то, чем можно вытереть лицо и немного привести себя в порядок. Шагнув вперёд, я ступила пяткой на острый камешек или ветку и пошатнулась. Меня накренило в сторону, и я слишком поздно услышала:       — С дороги, блять!       Мощный толчок в спину, и я едва не перевалилась через ограждение на проезжую часть. Крепкая хватка опустилась на предплечье и дёрнула меня назад. Мимо с оглушительным рёвом пронёсся грузовик. Сумка свалилась с плеча, рассыпав содержимое по траве, и только телефон остался крепко зажатым в ладони.       Сердце гулко застучало в груди, врезаясь в рёбра. Я испуганно сжалась, обняв себя за талию, и вытаращила глаза на одновременно и спасителя, и без пяти минут убийцу по неосторожности. Парень в белой футболке, мешковатых джинсах, рюкзаком за спиной и чёрной шапке на голове, казалось, и сам не на шутку перепугался. Его скейтборд лежал у наших ног, перевернувшись колёсиками вверх, а рука парня продолжала держать меня за предплечье с такой силой, будто, если отпустить, то я тут же упаду за ограждение.       — Ты чуть меня не убил, — вырвалось у меня. — Ты и твой скейт. Я чуть не попала под машину.       Мои слова вывели парня из оцепенения, и он одёрнул руку, словно обжёгся. Брезгливо фыркнув, он наклонился за скейтом.       — Надо меньше распускать сопли и больше смотреть на дорогу.       Поспешно шмыгнув носом, я вытерла остатки слёз и, вскинув подбородок, гордо произнесла:       — О, Капитан Очевидность, что бы я без тебя делала?       Вскинув светлые брови, он окинул меня пренебрежительным взглядом и усмехнулся. Только сейчас я заметила ссадины у него на лице и губе. А ещё две чёрные серёжки — по одной на каждое ухо. Чёрная шапка съехала набок, и я увидела светлые, в тон бровям коротко стриженные волосы, в свете солнечных лучей отливающие рыжиной. Голубые глаза недобро сверкали — казалось, парень уже пожалел, что спас меня.       — Твоими мозгами сейчас могли бы полировать Варшавское шоссе, — процедил парень. — Сказала бы спасибо.       — За что? — взвилась я, позабыв о своих расстроенных чувствах. — За то, что ты несёшься на своём дурацком скейте как угорелый?       — Если бы ты не шаталась, как пьяный карлик, — огрызнулся скейтер, — то я бы в тебя и не врезался!       — Ах, пьяных карлик? — Я захлебнулась словами от возмущения. — К твоему сведению, я вообще не пью!       — Соболезную, — рявкнул парень и, грохнув скейтом о тротуар, встал на доску и оттолкнулся ногой от земли.       Я смотрела на то, как спина в мешковатой футболке удаляется, и когда уже решила, что «шапочная» проблема исчезла, парень завёл руку за спину и продемонстрировал мне средний палец. Я не удержалась от ответного жеста, хоть тот его и не увидел.       Меня очень разозлил этот парень и его беспричинное хамство. Мне бы и в голову не пришло грубить человеку, который и без того чем-то расстроен. Но парню на это всё равно, у него самого явно проблемы — об этом свидетельствовали ссадины на лице. Уличная драка или падение со скейта — неважно, он выглядел как человек, которого постоянно преследуют проблемы. Интересно, такое впечатление производят все парни, носящие шапки в жару? Алёна Швец явно поёт песню про другого мальчика-скейтера.       Всплеснув руками, я разочарованно посмотрела на сумку, из которой высыпалось содержимое: наушники, портативная зарядка, мелкое барахло, пакет со спортивной формой и обувью. Присев, я стала собирать вещи, и к горлу снова подступил комок жалости к себе. Встряхнув пакетом, свернула его, но вдруг почувствовала, что он подозрительно мало весит. Заглянув внутрь, я обнаружила только один кроссовок.       — А где второй? — поинтересовалась я у пустоты и огляделась. На траве обуви не было, как и на тротуаре.       Обернувшись на дорогу, я простонала и накрыла лицо ладонью. Кроссовок, сплюснутый колёсами, валялся посреди полосы, как жалкая грязная тряпка. И в доказательство его никчёмности, по нему проехала фура, отшвырнув кроссовок к противоположному краю шоссе. Он остался валяться на обочине с наполовину оторванной подошвой и развязанными шнурками. Наглядная иллюстрация моего бегового будущего.       Телефон в руке завибрировал — пришло сообщение из чата бегунов. Решили меня добить. Бездумно тыкнув пальцем, я открыла переписку. Кто-то сбросил объявление о записи на участие в майском забеге «Москва против коронавируса». Дистанция — девятнадцать километров, как иронично.       Смахнув фотографию, я собралась закрыть чат, как на экране выскочило окошко уведомление:       

[Бежим кто куда: за мечтой, за парнем, за пивом]

Вас исключили из беседы.

      Это было неизбежно, но так обидно. Я отдала этому центру четыре года жизни, тренируясь до дрожи в ногах, мозолях на пятках и отсутствия свободного времени, а всё закончилось после короткого разговора и нажатия одной кнопки.       Стиснув дрожащие губы, я вытащила второй кроссовок из пакета и, замахнувшись, швырнула его на дорогу. Шнурки зацепились за ограждение, разделявшее две полосы, и кроссовок повис, как на проводах. Вихри проезжающих машин раскачивали его как маятник, но падать он не собирался.       

***

Реабилитационный центр для подростков, попавших в трудную жизненную ситуацию.15:57. Понедельник.       В холле было много народу, в основном подростки. Они сидели на подоконниках, на полу, столпились в небольшие кучки и о чём-то громко болтали. Меня никто не замечал, и я была этому рада — не хотелось стать объектом излишнего внимания со стороны уголовников. Оглядевшись, я вернулась на крыльцо, ведь именно там меня должен был встретить директор центра. Сжав пальцами лямку сумки, я перекатывалась с пятки на носок и терпеливо ждала. И осматривала своё временное пристанище.       По правую руку тянулась длинная пристройка с перилами и покатым полом — пандус для инвалидных колясок. В его конце, сидя на парапете, курила толпа подростков. Они даже не скрывались. Я перевела взгляд в другую сторону — на спортивную площадку с футбольными воротами и скамейками, на которых, лёжа под солнцем, загорали девушки, задрав футболки и оголив животы. Центр жил своей жизнью, отдельной от остального мира. На фоне, пряча нас от города, дымились огромные трубы ТЭЦа.       И вдруг меня осенило: конечно, меня никто не встретил, ведь мама звонила в центр и сказала, что у меня тренировка заканчивается в четыре, и я опоздаю. Вот меня никто и не ждал так рано. Развернувшись на пятках, я поспешила обратно в здание. Подошва кед зашлёпала по плитке — я поднялась на второй этаж и замедлилась. Кругом были подростки, взрослые люди, но все занимались своими делами, а я не знала, в какую сторону идти, чтобы найти кабинет директора.       В стороне ото всех компаний, прислонившись к перилам лестницы, стоял худой и вытянутый парень, по виду мой сверстник. На нём, поверх белой футболки, была надета жёлтая рубашка и синие спортивные шорты, а на ногах красные кроссовки. Волосы у него русые с уложенной набок чёлкой. Парень быстро перебирал пальцами, печатая в телефоне, и тихо посмеивался над чем-то. Решившись, я шагнула к нему, но успела тут же пожалеть об этом, потому что тихий смех сорвался на визгливый хохот. Но было поздно давать заднюю, потому что меня заметили.       Парень поднял взгляд от телефона и уставился прямо на меня, сверкнув голубыми глазами. Мне ничего не оставалось, как улыбнуться и произнести:       — Привет, можешь мне помочь?       Он ничего не ответил, только удивлённо выпучил глаза и ткнул пальцем себя в грудь. А затем оглянулся, словно рядом должен был стоять кто-то ещё. Но вокруг никого не было, поэтому парень снова вперился в меня удивлённым взглядом и дрожащим голосом переспросил:       — Я?       — Да, ты, — усмехнувшись, подтвердила я. — Не подскажешь, где кабинет директора? — Вытащив телефон из сумки, я прочитала имя в заметках: — Мне нужен Герман Алексеевич.       — А, ой, Герман Алексеевич, — вдруг начал хихикать парень, и по его щекам поползли красные пятна, — он здесь!       — На втором этаже? — уточнила я, чувствуя неловкость от его поведения. — Так, а куда дальше идти?       — Ну, — задумался он, теребя в руке телефон, а затем развернулся ко мне боком и указал в коридор, — туда.       Пятна с лица парня перескочили на его шею, и он переступал с ноги на ноги, будто очень хотел в туалет. Скорее всего, я столкнулась с умственно отсталый. Думаю, здесь таких немало.       — Ладно, спасибо, — я кивнула и направилась в указанную сторону, но за спиной послышались быстрые шаги. Парень вырос передо мной, преградив путь.       — А давай я провожу! — жарко воскликнул он и, не дождавшись согласия, он повёл меня за собой.       — Меня, кстати, Нина зовут, — представилась я, чтобы заполнить пустоту, пока мы шли до кабинета директора. — А тебя как?       — Ой, — снова хихикнул парень и дёрнул себя за рукав рубашки, — я Др... Гена!       — Приятно познакомиться, Гена, — улыбнулась я парню, и он стал лыбиться ещё сильнее.       Хихикнув, Гена расправил плечи и по-барски взмахнул рукой, пропуская вперёд в полутёмный коридор.       — А ты, получается, новенькая? — поинтересовался парень, семеня рядом и глядя то на меня, то дальше по коридору. Он будто не мог сконцентрироваться на чём-то одном.       — Ну, — пожала я плечами, — да. Теперь я тоже буду посещать ваш центр.       — Здорово! — оживился Гена. — Тут очень здорово, на самом деле! Мы учимся, общаемся, тусуемся часто! Прошлой весной разбили унитаз! Но не случайно — это Никитос предложил выкинуть его из окна!       Всё это Гена произнёс на одном дыхании — слова вылетали из его рта как автоматная очередь — и остановился возле закрытой двери, на которой висела табличка «Приёмная».       — В общем, тебе понравится! — расплылся в широкой улыбке парень и потянул на себя дверь, едва не врезав ею меня по лицу.       — Не сомневаюсь, — ошарашено ответила я и переступила порог приёмной.       Решив обернуться напоследок, чтобы убедиться, что Гена мне привиделся, но парень все ещё стоял в коридоре. Вскинув руку, он радостно замахал. Я неуверенно махнула в ответ. Неужели здесь все такие? Как бы хуже не было…       Кабинет директора оказался большим и уютным. Даже «свойским». Два стола, поставленных буквой «Т», диван вдоль стены, стеллажи, забитые папками и коробками, а на подоконнике, под ним и вокруг раскинулись настоящие джунгли из пышных растений в разноцветных горшках. Окна стояли нараспашку, и белые занавески трепыхались от лёгкого летнего ветерка.       Невысокий мужчина с длинным большим носом, тёмными волосами, уложенными набок, и сведёнными к переносице бровями стоял во главе столов и сквозь очки, зажатые в руке, просматривал кипу бумаг. В приёмной никого не было, поэтому я постучала в дверной косяк, и мужчина поднял голову.       — Новенькая? Лебедева? — поинтересовался он, надевая очки. Бумаги зашуршали у него в руках, кочуя из одной папки в другую. — Что-то ты рано.       — Тренировка отменилась, — пояснила я, проходя вглубь кабинета, и села на стул, на который директор приглашающе указал рукой.       — Хорошо, — кивнул мужчина и, взяв из стопки на столе самую верхнюю папку, перетянутую верёвочками, и раскрыл, задумчиво произнеся: — Так-так, посмотрим. Угу... Хм... Интересно.       Пролистав все страницы дела, директор снял очки и внимательно, с прищуром, посмотрел на меня.       — И как же тебя, отличницу и спортсменку с отличной характеристикой занесло в центр к наркоманам, клептоманам и прочим придуркам?       Издав нервный смешок, я заёрзала на стуле.       — Что-то вы не лестно отзываетесь о своих учениках.       — Я констатирую факты, не более, — хмыкнул мужчина и вновь водрузил очки на переносицу. — Что ж, Лебедева Нина Евгеньевна, расклад такой, вот это, — он вытянул из папки листок, расчерченный под таблицу, и в самом её верху жирным шрифтом виднелось «Табель посещаемости», — твой табель. В нём я буду отмечать посещения и прогулы. Три прогула — отчисление из центра, и дело возвращается в ментовку. Как только начнётся школа, ты должна будешь посещать центр с четырёх до семи каждый будний день. Точнее, с пяти, раз у тебя тренировки.       — Уже нет, — коротко бросила я сквозь зубы. — Так что я буду приходить к четырём.       Склонив голову к плечу, Герман Алексеевич с сочувствием взглянул на меня и кивнул.       — Понимаю. Одна ошибка определяет отношение других людей.       — Очень дорогая ошибка получилась.       — К сожалению. Что ж…Тогда с четырёх. Но это с сентября. До конца лета все ученики должны быть в центре с девяти до двенадцати, затем с трёх до семи. Понятно? — Дождавшись моего ответного кивка, Герман Алексеевич довольно улыбнулся.       Открыв огромную амбарную книгу, директор вписал туда какие-то данные из моей папки, после чего громко хлопнул ею и поднялся из-за стола. Я тоже поспешила встать, прижимая к груди сумку. Надо следить за своими вещами, особенно за телефоном и кошельком. Там и так денег почти нет, не хотелось бы лишиться последних.       — Пойдём, познакомлю тебя с твоей группой «Б».       И вот тут-то я и испугалась, поддавшись захлестнувшему с головой волнению. Несмотря на советы Алисы, я всё ещё не понимала, как найти общий язык с местными уголовниками. Пить не пью, курить не курю, на тусы почти не хожу, особенно в последние месяцы, — идеальный кандидат для коллективной травли. И я даже выкинула второй кроссовок, лишившись единственного средства для самообороны.       За директором я шла как по дороге на казнь. Вполуха слушала мини-экскурсию, не смотрела по сторонам, перебирая в голове варианты, как начать знакомство и не стать в первую же минуту объектом всеобщей ненависти и насмешек. В голове звенела пустота, и туда-сюда со свистом носилось перекати-поле. Наверное, «всем привет, меня зовут Нина» будет достаточно. Кратко, ёмко, без выпендрёжа.       Звонок уже прозвенел, и в просторном холле никого не было. Герман Алексеевич отвлёкся на входящий звонок, и мимо нас прошмыгнул парень в белой футболке, но я не успела разглядеть его лицо — он бесшумно скрылся за дверью с табличкой «Актовый зал».       Завершив разговор по телефону, директор обратился ко мне:       — Видела, куда Бойко зашёл?       — Это фамилия? — на всякий случай уточнила я.       — Так точно, — кивнул мужчина и указал рукой в сторону актового зала. — У вас сейчас там урок психологии. Ведёт Эдуард Валентинович. Сама сможешь познакомиться со своей группой?       Я кивнула, натянув на лицо маску уверенности. Хотя на самом деле хотелось повиснуть на руке директора и со слезами умолять отпустить меня домой, пообещав, что я впредь буду вести себя хорошо.       — Вот и славно. — Герман Алексеевич ободряюще хлопнул меня по плечу и подтолкнул к двери.       Сделав глубокий вдох, я толкнула плечом дверь и вошла.       Ступени актового зала с обитыми в красный бархат сидениями уходили вниз, к сцене, спиной к которой стоял худощавый мужчина среднего роста в светлом брючном костюме и рубашке гавайской расцветки. Он оборвал себя на полуслове, заметив меня, и громко возвестил:       — А вот и наша новенькая! Ты же Нина? Лебедева, да?       В его голосе было столько радости, будто меня принимали в содружество единомышленников, а не в группу трудных подростков. Кажется, здесь даже учителя со сдвигом. Ну, может кроме Германа Алексеевича, но это не точно.       Взгляды всех присутствующих обратились ко мне. Скользнув быстрым взглядом по полутёмному помещению с работающим проектором, я оценила обстановку. Семеро подростков, не считая учителя, трое из них — девочки. Маленькая группа, на шесть человек меньше, чем в моём классе в прежней школе. Они сидели вразброс по всему залу, а один парень стоял на несколько ступеней ниже, чем я. Тот самый, в белой футболке, что зашёл в зал передо мной.       — Да, всем привет.       Ребята зашептались, кто-то визгливо хихикнул. Я пригляделась и узнала жёлтую рубашку странного парня по имени Гена. Привстав со своего места, он активно замахал мне рукой. Но я тут же позабыла о нём, когда мой взгляд, ещё раз скользнув по залу, замер на парне в белой футболке.       Глаза привыкли к темноте, и я узнала его лицо. Скейтер с Варшавского шоссе. Он тоже узнал меня, и его лицо выразительно скривилось, будто он учуял вонь. Закатив глаза, парень стукнул кулаком по изголовью ближайшего кресла и, лениво качнувшись, плюхнулся на сиденье.       Как в огромной, по-настоящему огромной Москве, я, будучи в слезах и в соплях, у чёрта на куличках, могла встретить того самого парня, который позже окажется со мной не только в одном центре, но и в одной группе? Я пообещала себе, что не стану пасовать перед трудностями и найду силы для позитивного мышления, но теперь стало ясно как день — я в полной жопе.