Sólinblumen

Тьма скрыла непроглядные макушки пожухших деревьев, они утопали в изобилии капающей с неба воды, которая создавала из леса подобие болота. Ноги по этой грязи шли неохотно, солдатские сапоги то и дело норовили погрузиться глубже в грязь. Чувство было такое, что кровь, стекающая по форме липким, толстым слоем, смешивалась с землей, затрудняя ход. Силы покидали молодого бойца, каждый шаг вперёд, в эту неизведанность, мог стать последним. Его ноги подкосились от усталости, а тело на какой-то момент почувствовало дикую слабость, заставляя поддаться и опуститься на землю. Дождь лил не переставая и Маттиас не знал, сколько провёл в этом предсмертном сумраке, но мысль о том, что он всё еще жив, заставила вцепиться пальцами в мокрую землю и подняться изо всех оставшихся сил. Словно в бреду он шёл наугад, неуклюже переваливаюсь с бока на бок, пока деревья не начали заметно редеть. Где-то вдали сверкнула молния и на доли секунды, этой вспышки хватило, чтобы увидеть одиноко стоящий дом. Он казался недалеко, но когда лес закончился и сменился полем, расстояние ощутилось немного иначе. Ноги волокли мужчину до победного, но как только он ступил на деревянные ступени, тело его рухнуло, заставляя дверь содрогнуться. Маттиас не знал ждёт ли его в этом доме спасение, его форма была зелёно-серого оттенка, а на груди виднелась отличительная эмблема Германской империи.

***

Капли тревожно стучали по окнам, заставляя каждый раз наблюдать за огородом и подсолнухами, чьи листья с силой колыхались от порывистого ветра, он выл и будто предупреждал о чём-то нехорошем. Клеменс вздохнул, очередной раз проверяя как сладко спит его маленькая дочь. Её волосы, цвета соломы, как и у папы, лежали на подушке, а милые посапывания разбавляли тишину, не считая того, как осадки бились о стекло. Вдруг послышался уже другой звук: громкий, резкий, отчего он поднялся со стула. В руках он сжал ружьё, ведь во время войны нужно быть готовым ко всему. Дверь медленно отворяется, а сердце, напротив, стучит слишком сильно, страх берёт верх, больно отстукивая в висках. За дверью вода, стекающая с маленьких лестниц и веранды, тут же окрашивалась в красный. Молодой солдат, весь бледный, небрежно лежал на полу, его форма была вражеской, но очевидно сам он сейчас не мог причинить вреда. Клеменс метался и не знал, что делать, но не помочь человеку, что лежит перед его порогом тоже не мог. Он ставит ружьё в сторону, а потом, аккуратно, что есть мочи, затаскивает раненого в свой собственный дом. Работа предстояла большая, но прежде, он хотел проверить сознания и масштаб раны. Руки с дрожью снимают верхнюю одежду, оголяя торс. — Вы меня слышите? Как вас зовут? — наклоняясь вниз, слушал дыхание, чуть побил по щекам, пытаясь привести в чувство. Всё его тело продрогло под злосчастным дождём, но Клеменс готов был действовать решительно. Что-то тёплое, очевидно не из этого времени, коснулось ледяной кожи, в нос ударил неприятный запах, сравнимый с чем-то, чем можно было только догадываться. Сознание, покинувшее на кульминации неравного боя жизни со смертью, всё ещё отказывалось возвращаться, вместо этого позволяя различать лишь некоторые моменты вокруг себя: стук дождя, чей-то голос, тревожно зовущий его. Но его ли? Кем мог оказаться этот человек, возможно, это был ангел, прибирающий к своим рукам очередного солдата. Слова были неразличимы, но в этом и не было необходимости. Слабо отозвавшись на голос, тело дрогнуло, давая понять — не всё потеряно. Надежда была и где-то в глубине души. Клеменс почувствовал облегчение. Вокруг зияющей раны была красная кожа, горячая, она пульсировала, была готова порваться, а кончик инородного тела виднелся внутри, но его можно было хорошо подцепить. И не теряя времени, в руках оказался пинцет и спирт. Извлекать пулю было страшно, руки бились в треморе, а вместе с этим и тело юного бойца, от холода и потерянной крови. Блондин вытащил вещь, что только что могла забрать еще одну жизнь и, о боже... когда же закончится бессмысленная война? Холодный пот, который теперь уже был на лбу хозяина хижины, капал на тот же ковёр, где образовалась лужа крови. Клеменс поднял мужчину, перед этим обработав рану и завязав повязку. Молодой человек был явно в бреду, терял сознание, приходил в себя и что-то бормотал. Клеменс уложил его в свою, свободную постель, и периодически ходил проверять безымянного немецкого солдата, которого добровольно взял в дом. Вытирал лоб от испарины из-за слабости, потерянной крови. Клеменс жалел его. А вдруг он не заслужил этого? Никто не заслуживает смерти. В последний раз посмотрев на парня, он закрыл дверь, замечая за окном едва выглядывающее утреннее солнце.

***

Его дочь, Валькирия, отличалась озорством и любопытством, однако в эту непростую ночь ей не удалось набраться храбрости, как её отцу, и выйти из своей комнаты. Она забилась в самый дальний угол кровати, лишь гадая о том, что происходит там, за дверью. Как только над горизонтом стали появляться первые лучи солнца, а дождь прекратил барабанить в окна, подобно вражеским выстрелам, девочка опустила свои маленькие ножки на мягкий ковёр. Ей хотелось подняться и как обычно выбежать босиком на улицу, застав своего отца врасплох. Так было всегда. Но не сегодня. На цыпочках она пробралась через свою комнату, огляделась по сторонам, пока взгляд не упал на дверь комнаты её родителя. Глаза Валькирии сверкнули, но в жажде знаний был дикий страх. Малышка вдохнула полную грудь воздуха и миновала коридор, осторожно отворяя дверь. В нос сразу ударил странный запах, он был похож на тот, который она чувствовала, когда падала и на ногах появлялись раны, которые папа чем-то мазал. Спустя несколько дней всё проходило. — Получается... дядя упал, а папа помог ему, — прошептала девочка, всё ближе подходя к телу мужчины. — Вы выглядите бледным, господин, вы устали с дороги? Она потянула к нему свою маленькую ручку и с опаской коснулась щеки Маттиаса. Реакция на прикосновения последовала в виде мычания, голова мужчины повернулась в её сторону, а губы раскрылись в едва слышном: — Wässer... — шёпот выдался хриплым, спустя пару секунд он добавил — bitte.* Веки распахнулись резко, девочке пришлось отпрянуть в тот же миг, ведь взгляд серой стали его глаз, устремился прямо на неё. Сигарета тлела слишком быстро, а лёгкие заполнял дым. На душе было тяжело, хотя, в эту ночь была спасена жизнь. Голубые глаза устремились в небо, веки прикрылись и ресницы задрожали. — О боже, дай нам сил. И тому молодому солдату выжить. Верил ли Клеменс в бога? Скорее, во что-то всемогущее, что должно помогать в такое нелёгкое время. Половицы заскрипели. Отец ждал дочь, каждое утро, словно ритуал, но действий не последовало и пришлось подняться, чтобы проверить. Сердце кольнуло. Она могла пойти в его комнату. — Валькирия? — он с опаской глянул по сторонам и увидел открытую дверь. Подошел к дочери, погладив по голове. — Он проснулся? — взор устремился в потухшие серые глаза. Словно густой туман, они заполнили собой всю их хижину. Бинт весь покраснел, Клеменс подошёл ближе, снимая повязку, при этом заметив пересохшие губы. Блондин поднес к губам раненого оживляющую жидкость, заботливо придерживая голову. — Солнышко, принеси папе бинт и ножницы. И спирт. Это стоит на столе в кухне, — отец мягко улыбнулся малышке, замечая обеспокоенный взгляд. Он был наполнен непониманием и скорее всего страхом, который также томился в груди Клеменса. Больше боязно за будущее, ведь солдата могут искать. Наконец, решился задать вопрос: — Вы помните своё имя? Моё - Клеменс. Сейчас вы в безопасности. Понимаете исландский? — Возможно сперва спросил много, почти на одном дыхании, мысленно себя ругая за это. Валькирия принесла бинты и Клеменс начал аккуратно обрабатывать уже не так сильно кровоточащую рану. В этом доме было так странно: не было свежести от ночного дождя, комната утопала в солнечном свете и ощущалось лёгкое головокружение из-за духоты. Но это было... приятно? Разумеется, насколько того позволяла ситуация. По мере прихода осознанности, стала ощущаться тупая боль в районе груди и неумолимая слабость по всему телу, ноги ныли. Белки тусклых глаз хаотично изучали комнату. Перед Маттиасом стоял молодой человек, в нём было видно волнение, но что-то подсказывало, что оно было смешанно со страхом за свою жизнь и маленькой девочки, которая стояла чуть поодаль, наблюдая за тем, как Маттиасу меняют повязки. Исландский он и правда знал плохо. Очень плохо, но по жестикуляции смог понять, что стоящего перед ним зовут Клеменс, тогда он прикрыл глаза, поднимая руку, ладонь опускается на собственную грудь. — Маттиас.