Through the darkest nights we walk together

Trust was a good way to get shot

Шел четырнадцатый день пребывания под землей, и лучи предзакатного солнца кое-как проникали в наше с тобой временное место жительства, и только благодаря слабым отголоскам солнечного света мы могли отсчитать сколько времени у нас осталось. Тюремный надзиратель приходил около десяти минут назад, и вместе с ним в темницу — единственное место, которого мы с тобой были достойны — успели проникнуть самые дерзкие и своенравные лучи карликовой звезды, однако ослабевая и доползая до нас слабыми своими отголосками. И благодаря им — только благодаря им — в этой беспросветной тьме, что накрыла наши с тобой жизни совершенно неожиданно, но вместе с тем ожидаемо вполне, я мог хотя бы на мгновение увидеть вновь твои черты лица, изувеченные, изуродованные, но все еще мною горячо любимые. Я в такие моменты жадно впитывал каждую черту твоего лица, запертого очень далеко от меня, я рассматривал, изучал будто впервые и тихо стирал со своего никому не нужные капли. До чего же были жестоки те люди, к которым мои чувства было бы слишком оскорбительно назвать ненавистью. Это слово совершенно не подходило, оно было слишком слабым, крохотным в своем понимании по сравнению с тем, что я на самом деле чувствовал. И будь моя воля, не будь я заточен в одиночной камере с решетками, что будто специально находилась напротив твоей, я бы всем показал что бы сделал, развяжи эти трусы мои руки. Я бы всем показал, я бы со всеми сотворил вещи похуже того, что они сделали с нами. Это было бесчеловечно — помещать меня и тебя в камеры, что были друг напротив друга и отделялись лишь решетчатой железной дверью, сквозь которые можно было бы увидеть того, кто сидит в камере напротив. Ты все эти две недели был так близко — сделай шаг и дотянешься — и так бессовестно далеко, что по ночам, когда я был уверен, что ты уже спишь, я мог дать волю все тем же никому не нужным каплям стекать из глаз и мог без зазрения совести свернуться в маленький-маленький клубок, совершенно не похожий на человека, и выть тоже не по-человечески. Мне так хотелось до тебя дотянуться хотя бы раз, стереть капли крови, что изо дня в день не сходили с твоего прекрасного лица, и поцеловать каждую царапинку, каждый уголочек твоего лица. И было так больно мне из-за того, что я этого сделать не мог. В первые пару часов я пытался, ты знаешь, что я пытался. Я кричал, рвал и метал, я пытался высвободиться и рвануть к тебе, обнять крепко и почувствовать твои руки на моей спине в ответ, но ответом мне служили грубые голоса, приказывающие успокоиться и жестокие удары, сыплющиеся на тебя. Они наказывали меня самым жестоким способом — причиняли боль моему самому дорогому человеку. Они знали, куда надавить, как сделать так, чтобы мне было больнее всего. Нелюди. Я их всех бы измучил до такой степени, чтобы их боль перенеслась с ними и в их последующие жизни. Я бы… я бы заставил их поплатиться за все то, что они с тобой сделали. Но они трусливо заперли меня в темнице и использовали все те оружия, которые исполосовывали мои внутренности похуже любого ножа… Знал бы ты, как сильно мне хотелось все изменить или хотя бы поменяться с тобой местами. Шел четырнадцатый день. Вчера меня заковали в смирительную рубашку и еще раз доказали, что какой бы год сейчас не был на дворе, будь то тысяча девятьсот пятьдесят третий год до Рождества Христова или же тысяча девятьсот пятьдесят третий год от Рождества Христова, люди остаются все теми же зверьми, не принимающими иной точки зрения, кроме как той, что диктует им главный зверь всего человечества. Я надеюсь, в следующей жизни ему достанется самая жестокая участь из всех тех, что человеку может достаться в принципе. Надеюсь, он почувствует все то, что прямо сейчас чувствую я, в трехкратном размере. Это было предзакатное время. За нами пришли именно в то время дня, которое я всегда считал самым красивым. Это было предзакатное время пятнадцатого дня от нашего с тобой заключения. Небо перекрашивалось в алый, знаменуя момент, которого на республиканской площади ждали десятки тысяч людей. Все они, пришедшие сюда по собственному желанию или по приказу великого правителя, ждали предстоящего зрелища с нетерпением. Не важно, какая причина заставляла их быть нетерпеливыми и смотреть на двух заключенных с огромным интересом или презрением в глазах, их лица — все до единого — одинаково выражали спокойствие и бесстрастную отстраненность. Я вглядывался в каждое и искал несогласия с происходящим хотя бы на одном из множества тысяч, но ни одно — ничье лицо — не отражало того, что так жаждало увидеть мое сердце. Не знаю почему, но в этот момент, в момент, когда должна была свершиться моя дальнейшая судьба и от которой зависела жизнь человека, который единственный заставлял меня нервничать в ту минуту, я хотел найти среди тысяч абсолютно ничего не выражающих лиц хотя бы одно, которое выражало бы не бесконечную беспросветную пустоту, но… хоть что-нибудь. Это могло бы быть ненавистью, очень сильной, подогреваемой законом, и непонятной мне, могло быть жалостью, которая была бы мне противной, это могло бы быть презрением, желанием помочь, скукой, но… не пустотой и не безразличием. Мне бы хотелось прямо сейчас именно этого. Ведь в таком случае — только в таком — этот момент приобрел бы хоть какой-то смысл и перестал бы быть одним из множества нескончаемых. Только в таком случае этот момент мог бы стать началом изменения и чего-то нового. Только в таком случае я мог бы со спокойной душой закрыть глаза и покинуть этот мир с тобой, чтобы встретиться в другом и жить там вечность, не боясь быть публично казненным лишь за то, что я тебя люблю. С нами обращались будто с каким-то скотом, волочили не обращая внимания на дееспособность ног двигаться и перемещать тело так, как они могли бы это делать в любое другое время. От наших ног — моих и твоих — не осталось практически ничего: израненные, исполосованные ударами плети и порезами ножей, кровоточащие и отдающие острой болью при малейшем движении. Но никому не было до этого дела, ведь в тот момент я и ты для всей страны были грязными ублюдками, не достойными человеческого с ними обращения. Но что было самым ужасным в этой ситуации, так это то, что я видел, в каком состоянии находился ты. Ты, принявший большую часть вины на себя, признавшийся в том, что не было правдой, ты, на котором не было ни единого живого места: от этого было больнее всего. И они — эти люди, считающие нас грязью на ботинке — это, кажется, очень хорошо понимали. Именно поэтому ты стоял передо мной, так, чтобы мне было видно твои заплывшие глаза, многочисленные порезы по всему телу, но твердый и непоколебимый взгляд, который даже в такой ситуации внушал мне уверенности и не позволял опускать голову. В громкоговорителе звучит голос карателя, и все те бесстрастные лица наполняются вниманием. Они слушают вердикт, бездумно следят за тем, как на их глазах происходит — несправедливое по моему мнению — наказание. А в мои уши, сквозь громкий голос и оглушительное тиканье курантов, сквозь кровь бурлящую от ненависти и отчаянное желание броситься к тебе и расцеловать каждый порез, врезается твой шепот, — тихий, беззвучный — и я читаю лишь по губам. «Я люблю тебя» — шепчешь ты и измученно улыбаешься. Мой храбрый и сильный, самый любимый на свете человек. И я люблю тебя точно также. Твои веки опускаются, когда голос вершителя наших судеб ставит жирную точку в рассказе о нас. Обо мне и тебе, о нашей с тобой «неправильной» любви и всех тех, кто послужил преградой к ее вечному существованию. Диктор-судья замолкает, мои мысли — вместе с ним. Все, что я теперь слышу — громкое биение сердца — моего и твоего, слитых в одно, единое — и то, с каким гулким шумом кровь течет по всему периметру моего тела. Вот настолько тихо было на площади, где собрались тысячи — десятки тысяч людей, — и где никто не решался издать хоть малейший звук. Что уж говорить о попытке изменить что-нибудь. Твои веки опустились, мои — вместе с твоими. Это как один из тех механических приборов, с которыми нам вечно приходилось иметь дело. Все в этих механизмах друг с другом связано, работа слажена, движется одна деталь, значит движется и другая. И так по цепочке. И так и у нас с тобой — все твои движения служат двигателем для моих. Скажу больше, все твои чувства передаются и мне, мои — тебе, поэтому прямо сейчас больно вдвойне. И, наверное, стоило бы задуматься о том, что последует дальше, возможно, позволить страху за тебя — следовательно, и за себя тоже, — поднять голову и проглотить с головой, однако за прикрытыми глазами вспышки яркого света тире воспоминания. И вот я вновь вижу твою солнечную улыбку, где с правой стороны обязательно образуется еле заметная ямочка, и от одного ее вида становится легко, боль улетучивается, раны затягиваются, на бесстрастных лицах появляются улыбки, тиран склоняет голову. Я открываю глаза. И ты действительно улыбаешься. Не так, как за закрытыми веками, не так, как в ярких воспоминаниях, — чуть более поломано и практически незаметно. Но боль все равно притупляется, и я вновь верю в то, что все будет хорошо. Обязательно будет, потому что я умру вместе с тобой в эту секунду, мы будем вместе, несмотря ни на что… Звучит выстрел. На площади, полной звенящей тишины, звучит мой истошный вопль.