1
17 октября 2023 г., 18:40
«Не теряй надежды, ведь, как говорят, солнце заглядывает даже в крысиные норы»
***
Три стука. Шаги. Звук отворяющегося замка. Его лицо. Родное. С залегшими тенями усталости. С широкой улыбкой на губах. Любимое. Самое прекрасное. Я оглядываюсь по сторонам, заведомо зная — никого поблизости быть не может, — и только после этого делаю шаг вперед, моментально оказываясь в крепких объятиях. — Привет, — шепчут мне ласково, большими теплыми ладонями прижимая мое тонкое тельце к сильной груди, чужой подбородок кладется на темную макушку, а губы оставляют легкий поцелуй в волосах. И сразу становится спокойно. В этом огромном мире, где таких, как мы ненавидят практически все, единственное место, где я могу чувствовать себя в безопасности — объятия самого особенного человека, которому, знаю, могу довериться. Крепкие, теплые, вселяющие надежду в лучшее и изгоняющие все тревоги на свете. Прижиматься к нему в ответ — уже выработанная привычка, ответная реакция организма на полученную порцию тепла и осязаемой любви. — Может, нам все-таки стоит отойти от двери на всякий случай? — я на секунду забываю о причине, которая служила главным двигателем моего безумства и растерянных где-то по дороге осторожности и бдительности, и широко улыбаюсь в грудь, излучающую тепло и молчаливые призывы довериться, попутно оставляя на ней невесомый поцелуй, который, я уверен, прочувствуют сполна, несмотря на плотную ткань серой рубашки. — Кто знает что может случиться? Кивок. После него переплетаются пальцы, и меня тянут вглубь небольшого дома, в ту комнату, где всегда обязательно зашторены окна, и единственным источником света является керосиновая лампа. Под ее светом можно еле различить черты лица напротив, но нам хватает. Все ради того, чтобы быть рядом друг с другом чуть дольше, чем ближайшая вечность. Когда меня проводят в небольшую комнату — сквозь другие, которые не освещает ничего, кроме лунного света, — и сажают на неясно откуда раздобытую — единственную — татами, причина вспоминается. И контролировать дрожь в руках становится чем-то непосильным. — Садись, — прошу я и всеми способами пытаюсь скрыться от цепкого взгляда напротив. Хочется спрятаться, убежать, исчезнуть, лишь бы он не видел слез и не считал слабаком, лишь бы тому, кого люблю больше собственной жизни, не было так же больно, как и мне самому. Напрасно. — Чонвон… — Чонсон, пожалуйста, сядь, — дрожащие пальцы достают небольшой целлофан с нужными мазями и несколькими упаковками бинтов. Достать было сложно, придумать правдоподобные оправдания и наплести ложь о полученной из-за велосипеда травмы — еще сложнее. Потому что в стране, где дом-учеба-работа-вся жизнь устроены так, чтобы ограничиваться несколькими улочками — районами города, и где все друг друга в границах этого района знают, сохранить малейшую ситуацию от всех жителей района в тайне очень сложно. Потому что все друг друга знают, все друг с другом как-то связаны. Информация распространяется со скоростью точно такой же, какой в то время сумели добиться для автоматизированных механизмов ученые. Очень быстро. Чонсон садится послушно. Слезы сдерживать больше не удается никак, потому что один взгляд на израненные плетью руки — и собственные, мои, покрываются точно такими же ранами, только изнутри. — Я его ненавижу, — всхлипываю и дрожащими пальцами осторожно обхватываю одну его ладонь, притягивая к себе на колени. — Ненавижу их всех. Чертовы ублюдки. — Чонвон. — Чтобы они все сдохли! Я так хочу, чтобы они все… — Чонвон, прекрати, — голос, грудной, низкий, самый родной, не терпит возражений и прибивает гвоздями к полу. Ненависть к вышестоящим членам общества усмиряется и затихает. Словно организм мой — это натренированная собака, и для того, чтобы ее усмирить нужно всего лишь несколько слов. Любых. Главное, чтобы они были сказаны именно его голосом. — Пожалуйста. Тебя могут услышать. — Прости, — слезы вновь возвращаются, и теперь я совсем не пытаюсь их скрыть. Напротив, поднимаю взгляд и впиваюсь им, словно пиявка, в любимое лицо. Изучаю его, вглядываюсь в самые красивые на свете глаза и молюсь богу, в которого в нашей стране верить запрещено, чтобы не найти там презрения или чего похуже. Бог ли это, или же что-то еще — второстепенное, главное то, что я не нахожу ничего из того, что искал и чего боялся больше, чем смерти. Ураган внутри успокаивается. — Прости, пожалуйста, хен, прости, умоляю. — потому что безразличие, презрение или ненависть я могу стерпеть от кого угодно, но от него, Чонсона, — никогда. Это было бы равносильно аду. — Я поступил неразумно. — опять. Вновь подверг нас опасности, вновь оказался слишком глупым и непродуманным, совершенно его не достойным. — Прекрати сейчас же. Иначе, я попрошу тебя уйти, Чонвон. Знаете ли вы, каково это — жить в страхе быть пойманным каждую секунду своей жизни? Знаете ли вы, как сложно натягивать на лицо маску отстраненности и безразличия, когда твой любимый человек стоит рядом, а ты лишен возможности переплести с ним пальцы, посмотреть на него дольше положенного, улыбнуться, поцеловать? Знаете, как сложно стоять в стороне и кусать изнутри щеки и губы, лишь бы продолжить казаться безразличным и не позволить слезам хлынуть из глаз на виду у всех, когда твоего любимого человека, с которым ты связан настолько крепко, что отними его у тебя — в груди образуется моментально зияющая дыра, на твоих глазах унижают из-за какой-то мелочи и причиняют боль? Я знаю, но мечтаю о том, чтобы не быть осведомленным, больше всего на свете. Я знаю, но не в силах совершенно понять того, как сумел в тот момент сдержаться и не кинуться в ноги мучителю и молить слезно его о том, чтобы прекратил, не причинял больше боли тому, кто мне заменяет весь мир и весь свет. Опрометчиво — в ситуации, в которой оказался вынужденно, влюбляться в того, с кем тебе быть не разрешено законом. Опрометчиво — влюбляться. Но я, мы, из того числа людей, которые любят рисковать и быть опрометчивыми. — Хен, твои руки, — я бы хотел, чтобы вместо чонсоновых были мои. Я бы очень хотел, чтобы затянувшиеся коркой крови раны исчезли с рук старшего, перекочевали на мои собственные руки, и никогда не причиняли любимому той боли, которую успели уже причинить. Почему нельзя? — Они… — В порядке. Мне даже не больно, — чужая улыбка совсем не успокаивает, не придает уверенности, не усмиряет ненависть ко всем тем людям, которые сотворили с ним такое. — Веришь? — в его глазах читается надежда, но больше, чем видеть в его глазах печаль, я ненавижу ему врать. Поэтому мотаю головой из стороны в сторону и открыто говорю о том, что нет, не верю. Потому что чувствую на своих руках всю ту боль, которую чувствует он. — Зачем ты врешь мне? — отставленные в сторону и оставленные без внимания мази и бинты возвращаются мне на колени, руки Чонсона — тоже. — Когда ты успел стать таким врунишкой? — Я не вру. Я хоть когда-нибудь врал тебе? — и вновь улыбка. И вновь она не успокаивает. — Только что. — я никогда не делал этого раньше, поэтому становится немного сложно — особенно, обматывать бинтами всю ладонь, делать это так, чтобы не причинять лишней боли. — Я так хотел его убить в тот момент. Только бы если я мог… — Ч-ч… — Если бы я мог, хен… — Все хорошо, Чонвон. Я в порядке. Теперь я в порядке. Чонсон предлагает лечь спать и засыпает практически сразу, как только мы гасим лампу, убаюканный моим тихим голосом, который он любит называть самым красивым, когда мы одни, напевающим какую-то мелодию, и сильной усталостью. Я же, лежа совсем рядышком, прижимаясь к его теплому боку, рассматривая красивые черты лица и время от времени оставляя невесомые поцелуи на его израненных пальцах, заснуть не могу до самых первых лучей утреннего солнца. Мыслей много, и они все разные. От них никуда не деться и не спрятаться, их не остановить и не заткнуть никаким образом. Времена неспокойные. Ситуация в мире крайне неустойчивая. С соседней страной, некогда бывшей частью той, где живем мы с Чонсоном, — очень напряженная. Даже ходили слухи о неминуемой скорой войне. И от этих слухов становится страшно. Очень страшно за того, кто сейчас лежит рядом и хмурится во сне от боли в руках. Мне очень страшно за то, что нас ждет в будущем, сегодня утром или же прямо сейчас, когда я сквозь кусты и пока что не освященные утренним солнцем уголки улицы пытаюсь незамеченным ускользнуть в свой дом, где слишком пусто и холодно. Слишком одиноко. Страшно представить что с нами сделают, если вдруг… узнают. Страшно представить, я не хочу представлять и не теряю надежды.
