Through the darkest nights we walk together

Все лишь на зло бесчеловечным тварям На зло всем тем, кто против был любви

***

В ноздри вбивается запах гари. Странно. Вокруг вроде ничего не горит. Разве что только мои внутренности, пытающиеся уничтожить сами себя, чтобы увести меня вслед за тобой. Я не против. Меня волочат два надзирателя, крепко держа за связанные за спиной руки. Странно, ведь еще вчера они смотрели на меня с презрением и говорили, что к такому, как я даже стыдно подходить близко. Горло саднит, лицо мокрое. В груди словно бы дыра. Они не позволили мне с тобой попрощаться. Они придумали для нас с тобою самое жестокое на свете наказание, хён. Заставили меня видеть то, как отбирают у тебя жизнь. Заставили поверить в то, что мою заберут тоже совсем скоро. И теперь хотят заставить без тебя жить… Чонсон. Мой Чонсон. С самой красивой на свете улыбкой, всегда мне улыбающийся — и даже в свою последнюю секунду. Любящий меня больше, чем кто-либо другой смог бы когда-нибудь. Чонсон, такой теплый, нежный, полный жизни еще несколько минут назад, несмотря даже на увечья. Чонсон, жестоко убитый прямо на моих глазах. Чонсон, в свои последние секунды смотрящий в мои глаза, шепчущий слова о любви, не позволивший страху над собой взять верх. Чонсон, меня не винящий ни в чем, продолжающий смотреть на меня со все той же нежностью, что и всегда, ни на секунду не жалеющий о нашей любви. Это было предзакатное время. Я шел, поддерживаемый двумя надзирателями, еле волочащий ноги и желающий как можно скорее тебя догнать. Вспоминал каждую секунду, с тобой, Чонсон, проведенную, мечтал когда-нибудь тебя встретить вновь и их повторить. Будь это через сотни лет или тысячи, я буду ждать. Моя душа, покинувшая тело вместе с твоей, нашей встречи ждать будет с нетерпением. А потом с тобою сольется. Никогда больше не отпустит в тот момент, когда в глазах твоих, что обязательно вновь будут невероятно красивыми, найдет узнавание. Это было предзакатное время. Я глотал слезы, наблюдая за ясным небом, окрасившимся в красный во имя твоей пролитой крови, думал о том, как долго смогу без тебя протянуть, и с упоением разглядывал звезду, высветившуюся на темнеющем небе сразу, как только не стало тебя. Я никогда в эти сказки не верил, знаешь? Но сейчас, наблюдая за погрузившимся в мрак и звенящую тишину миром, понимаю, что зря. Потому что стоило, ведь причина существования всех этих сказок всегда была у меня под боком. У нее были смоляные черные волосы, огрубевшая кожа рук и самая красивая на свете улыбка. Та, что одним уголком губ и скрывающая собою даже глаза. Шел четырнадцатый день. Вчера меня заковали в смирительную рубашку и еще раз доказали, что какой бы год сейчас не был на дворе, будь то тысяча девятьсот пятьдесят третий год до Рождества Христова или же тысяча девятьсот пятьдесят третий год от Рождества Христова, люди остаются все теми же зверьми, не принимающими иной точки зрения, кроме как той, что диктует им главный зверь всего человечества. Я надеюсь, в следующей жизни ему достанется самая жестокая участь из всех тех, что человеку может достаться в принципе. Надеюсь, он почувствует все то, что прямо сейчас чувствую я, в трехкратном размере. Надеюсь, все те, кто нас с тобою разлучил, прочувствуют мою боль когда-нибудь. Тебя забрали у меня именно в то время дня, которое я всегда считал самым красивым. Теперь в заходящем за горизонт солнце я видел блеск твоих глаз, в теплых лучах ощущал твои мягкие объятия. Словно ты продолжал заботиться обо мне даже сейчас, после всего, что случилось с тобой из-за меня, после того, как тебя у меня отобрали. Мой Чонсон, ты продолжал оставаться рядом со мной, несмотря на то, что я собственными глазами видел, как из тебя вырвали жизнь, делая жертвой одной из тех пуль, от которых ты убегал лишь для того, чтобы вернуться ко мне. Как они сделали все для того, чтобы нас с тобой разлучить. Словно бы знали они прекрасно, что сделай они со мной то же самое, что и с тобой, — и я уже в следующую секунду понесусь тебя искать. Найду. Вновь брошусь в объятия и никогда больше не позволю никому тебя у себя забрать. Мой Чонсон, ты продолжал обнимать меня за щеки, целовать их сквозь слабые солнечные лучи и стирать с них мокрые дорожки, вновь пытающиеся меня на свое дно затянуть. Я смотрел на небо, красивое и ужасающее, видел в нем тебя и думал лишь об одном, мечтал об одном лишь. Как поскорее рядом с тобой оказаться? Это было предзакатное время. Я мечтал оказаться рядом с тобою вновь как можно скорее. И мое желание услышано было. В тот момент, когда ноги мои перестали меня держать, когда один из надзирателей отпустил мою руку, чтобы попытаться поднять другим способом, в тот момент, когда веревка перестала слишком туго стягивать мои запястья, в тот момент, когда я потянулся из последних сил к надзирательской кобуре. В последнюю секунду, которая длится словно вечность, я вспоминаю твою улыбку, не такую, как за закрытыми веками отдавалась свежими вспышками, не такую, как в моих ярких воспоминаниях, — чуть более поломанную и практически незаметную. Боль притупляется, и я лишь сильнее верю в то, что все будет хорошо. Звучит выстрел. За белой вспышкой меня встречаешь ты, все такой же красивый, самый любимый, с улыбкой на губах ослепительной и незамедлительно берущий меня за руку. Ведь сквозь самые темные ночи мы с тобой всегда идем вместе.

***

Было темно, когда я стоял на остановке, ожидая автобуса, который перестал ходить уже больше часа назад. — Ян Чонвон? Опять тренировался допоздна? Было темно, когда ты подошел ко мне сзади, опуская руку на мое плечо и обжигая кожу сквозь тонкую ткань футболки. — Как и вы? Было темно, когда я смущенно улыбнулся тебе, не решаясь становиться единственным виновником нашей встречи. — Хах… да… Тебе вызвать такси? Было темно, когда я поклонился тебе глубоко в знак благодарности и сделал шаг ближе, чтобы почувствовать твое тепло и согреть продрогшее, оледенелое тело. — О… Спасибо, сонбэ… Было темно, когда ты мне улыбнулся в ответ, заставляя меня путать свет от машинных фар со светом, исходящим от тебя. — Хен, называй меня просто «хен». Было темно, когда я решился поднять свои глаза к твоим в последний раз за вечер, и, наконец, спустя годы скитаний своей души, спустя долгое томительное ожидание, увидел в них узнавание. — Спасибо, хен-вызвавший-мне-такси! Было темно, когда я вновь тебя нашел. Когда ты вновь протянул мне руку, не позволяя идти в темноте одному.