рубиновые кольца.

Кавех, слушая песенку по телевизору из популярного мультсериала «Смеша́рики», вылил жидкое и ароматное благодаря корице тесто на горячую сковороду. Он забавно пританцовывал из стороны в сторону и даже прикрывал глаза от удовольствия, пока жарились блинчики. Утро выдалось благоприятным. Можно закрыть глаза на то, что он упал с кровати в пол седьмого и что в ванной треснула раковина из-за его воробьиной неуклюжести. Настроение было потрясающим. Приоткрыв один глаз, Кавех не прекращая танцевать, скосил взгляд на сонную фигуру в дверном проёме. — С добрым утром, ты сегодня достаточно рано. Обычно спишь до обеда, — мужчина беззлобно фыркает в смеси с искренним удивлением, благодаря чему девушка мягко улыбается. — Просто один обормот снова смотрит мультфильмы утром, гремит посудой и скачет в танцах, — она зевает, буквально запрыгивая на высокий стул из-за своего роста. Наблюдает за ловкими руками брата с нескрываемым интересом, даже если видела это уже много-много раз, — вообще, не поверишь, мне сегодня нужно будет в школу. — Да ты что? — Кавех прекращает танцевать, переворачивая блинчик. Поворачивается боком, открывая рот, — а как же ваше дистанционное обучение? — А я не знаю. В беседу вчера написал наш классный руководитель и объявил, что с понедельника у нас уроки переходят на очку. Не сказали почему и даже расписание не скинули. Просто сказали явиться в школу. Видимо, всё таки вспомнили про одиннадцатиклассников и решили, что мы должны общаться с преподавателями в живую, а не через железный прямоугольник, — Люмин кривиться, — я снова буду опаздывать, как все прошлые классы. — Ох, милая, не забивай себе этим голову. Не все могут приходить вовремя. Главное, что ты вообще ходишь и даже что-то запоминаешь. Лучше расслабься и посмотри со мной мультики, пока я готовлю нам завтрак, — лучезарная улыбка на губах Кавеха настолько заразительна, что Люмин не сдержавшись, улыбается в ответ, наконец-то поведя носом от сладкого запаха, разносящегося по кухне. Блондин отворачивается обратно к плите. — Ты готовишь блинчики с корицей? Мои любимые? — её глаза сверкают от нарастающей радости. — Конечно. Люмин спрыгивает со стула и тихонько подкравшись сзади к снова пританцовывающему брату, тянет руку к горячим, уже готовым и ароматным блинам. Кавех уже такое проходил. Он легонько стукает Люмин по руке, слыша в свою сторону разочарованное хныканье. Его губы трогает победная ухмылка. — Не спеши, я только их выложил. Они очень горячие. Ты обожжёшь себе пальцы, — отчеканивает, а потом возмущённо вскидывает брови, замечая боковым зрением, как сестра его в открытую передразнивает, — ты где нахваталась такого поведения? — У тебя, у кого же ещё! — девушка ставит руки в бока и будто бы гордиться тем, что учиться вредности у старшего брата, — готовь быстрее свои блины, у меня от запахов голова кружится. — Я готовлю блинчики не на скорость, а на качество. Кавех очень трепетно относился к блюдам и изделиям, которые готовил из теста. Любил делать с любовью, медленно и аккуратно замешивать тесто, жарить и выпекать. Он получал от этого несказанное удовольствие, в особенности, когда готовил под какой-нибудь мультфильм или музыку. Являясь взрослым мужчиной, в его сердце до сих пор плясали дети широкие хороводы. С удовольствием, художник посещал детские мероприятия, смотрел кукольные театры и даже покупал диски с мультфильмами, такими как: «Смешарики», «Фиксики», «Время приключений», «Граффити Фолс» и даже «Леди Баг и Супер Кот». Один из таких мультиков сейчас шёл по телевизору. Это хорошо, что Кавех не достал свою коробку с фильмами. Там их ещё больше. Кавех обладал львиной красотой и величием, с потрясающей, лебединой грацией. Несмотря на то, что он поддавался такту в обычных детских песенках, особо не задумываясь над движениями, его тело всё равно двигалось изящно и изысканно. Казалось, каждое движение отточено годами, но это совсем не так. Кавех считал, что танцевать совсем не умеет. Люмин так не считала, наблюдая за братом со стороны. Про себя много раз думала: «Как же я надеюсь, что родственная душа предначертанная ему судьбой, сможет раскрыть тот слабый огонёк в сердце, наполненного творчеством и яркими красками.» — Зануда, — бросает кратко она, выбегая с кухни. Нужно было выбрать наряд, в котором она отправится сегодня в школу. Кавех лишь усмехается, выкладывая очередной готовый, ароматный блинчик на небольшую горочку. Пока жарился новый, он дотянулся рукой до электрического чайника, нажимая включатель на ручке. Всё таки раннее пробуждение сказывалось на нём, вынуждая приготовить чашечку кофе. С молоком. Он любил кофе с молоком и с сахаром, чтобы послаще было. Люмин же кофе вообще не любила, морщилась, когда Кавех перед ней с нескрываемым удовольствием пил горячий напиток, да ещё и сахарку с пакетиков побольше сыпал.

***

— Большое спасибо за завтрак, было очень и очень вкусно! — Люмин вся сверкала, набив свой желудок блинчиками с клубничным джемом. Она склонила голову к плечу, когда Кавех в один глоток осушил очередную кружку кофе и устало потёр переносицу. Впереди его ждал увлекательный день. — Кавех? Может быть ты сегодня останешься дома? Не обязательно же идти в такой холод на улицу и торчать там весь день за своими мольбертами. Как никак, но на улице не май месяц, а начало февраля. Ты выглядишь уставшим. Кавех поднимает на неё взгляд и улыбается. Но от этой улыбки спокойнее Люмин не становится. — Не волнуйся, я же тепло одеваюсь. Просто я встал рано, поэтому так спать хочется, — выпрямляясь, его улыбка становится более беззаботной, — иди обувайся. Иначе опоздаешь на весь урок, а не на десять минут, как обычно. Они смеются. Кавеху всё же удаётся успокоить сестру, которая мягко чмокнув его в щёку, ускакала обуваться. Как только дверь за ней закрывается, блондин буквально падает на стул и вздыхает. Последние два месяца заказов на новые картины или хотя бы дизайн ему совсем не поступают. Ни одного. Даже самого мелочного и простого. Он перестал зарабатывать нормально, поэтому пришлось ездить каждый день на площадь Искусств, сидеть до вечера, рисуя проходящих прохожих. Так он получает хоть какую-то копейку, чтобы купить продуктов или новую одежду для Люмин. Себе он не покупает ничего уже как несколько месяцев, но пытается сделать всё, чтобы его сестра ни в чём не нуждалась, даже если очень тяжело. Благо, за квартиру платить не нужно. Квартира Кавеху и Люмин досталась по наследству от умерших пару лет назад, родителей. Ещё когда он был на третьем курсе в Санкт-Петербургской академии художеств имени Ильи Репина. Тогда по Люмин сильно ударила потеря родных, она перестала учиться. Кавех не ругался на неё и ничего не заставлял делать. Просто параллельно с учёбой начал ходить на подработки, которых было порядком трёх, если не больше. Одной из них являлась подработка в кондитерской, где он, собственно, и научился делать потрясающие блинчики с разными добавками. После академии он стал успешным. Брал картины на заказ, дизайны вывесок и даже углубился один раз в граффити. Заказчик хотел на своём заборе живописный рисунок моря с дельфинами. Тогда Кавех попробовал что-то подобное впервые и как оказалось, удачно. Он получил кругленькую сумму за заказ, но будто чувствуя, отложил половину. Остатки выручки с этого заказа сейчас ему помогали держаться наплаву. Два месяца назад ему неожиданно перестали поступать заказы. Прибыли совсем не было. Это пошатнуло уверенность Кавеха, как художника. Люмин, понятное дело, не о чём не знала и считала, что брат просто выходит рисовать пейзажи каждый день, набирается вдохновения. Кавеху не хотелось погружать сестру во взрослые проблемы. Не хотелось заставлять её волноваться и переживать. Поэтому он упрямо молчал, натягивал улыбку на лицо и делал вид, что всё просто замечательно. Какая досада, что это было совсем не так. Мужчина поднял глаза на настенные часы и в ужасе округлил глаза. То ли от недосыпа он не обратил внимания, то ли время текло подозрительно быстро, но до обеда оставалось около часа, а он сидел в одних трусах на кухне после того, как проводил сестру. Через двадцать минут, оставив в комнате полнейший хаос и разруху, Кавех стоял перед зеркалом с сумкой через плечо и пытался одновременно натянуть кеды и осеннюю куртку, которая сама по себе плохо согревала зимой. Пришлось под неё надеть свитер и водолазку, а шею перевязать вырвиглазным, красным шарфом, который ему так любезно связала когда-то мама на день рожденья. Только из-за этого художник не покупал себе новый. Потому что этот грел не только горло, но и сердце. Самым быстрым способом добраться до площади Искусств было метро. Площадь находилась в двухстах метрах от Невского проспекта. Выход по подземному переходу в сторону Михайловской улицы. Ехать до туда от проспекта Ветеранов примерно сорок минут. Кавех прикинул и решил, что успеет по пути заскочить в кафе и купить себе еще кофе, поскольку на улице руки буквально замерзали, даже под перчатками. Время позволяло потратить пару минут на неуклюжий флирт с бариста, милой брюнеткой, на груди которой было написано печатными буквами имя Оливия. Но что-то не давало ему покоя. Что-то нетерпеливо толкало в спину, заставляя подчиниться неизвестному порыву. Кавех благодарит девушку, кокетливо подмигивает ей и взяв кофе в руку, резко разворачивается. Под перчаткой, палец начинает болезненно жечь, будто от полученного ожога. Блондин интуитивно разжимает хватку, чтобы в следующую минуту взяться за край перчатки. Его пробивает холодный пот, когда он осознаёт, что уронил стаканчик с кофе на чужую обувь. Лакированная и дорогая. Не хватает сил, чтобы поднять взгляд на человека, которому он только что явно испортил день.

***

Аль-Хайтам никогда не придавал особого внимания мелочам или чувствам. События его жизни утекали тонкими, речными струйками сквозь пальцы. Можно было даже сказать, высыпались, как песок. Как бы ты плотно не сжимал руки вместе, крупицы всё равно пройдут насквозь, затеряются где-то внизу, под ногами. Упорядоченность и сосредоточенность всегда казались ему залогом успеха. Хотя в его произведениях всё было совсем иначе. С четырнадцати лет он занимался изучением языков, а потом и писательской деятельностью. Писать на русском языке ему показалось скучной затеей, а вот на иностранных языках, параллельно с этим прокачивая уровень себя самого, вот это то, что заинтересовывает его практически каждый вечер. Однако, из-за уважения к своей аудитории, он делал переводы своих работ и даже выпускал книги по нескольким из них под псевдонимом «Сокол». Пару месяцев назад, сидя вместе со своим другом Сайно в одном из самых дорогих баров города, он признал, что ему не хватает музы рядом, чтобы писать новые истории, а позже категорично отрицал это, уверяя, что это говорил не он. Сайно тогда лишь ехидно потянул уголки губ вверх, делая вид, что согласился с его словами. Аль-Хайтам подхватил лежавшую перед ним ручку и откинулся на спинку кресла, поднимая взгляд вверх, к натяжному потолку в виде карты звёздного неба. Он прокручивал ее между пальцами, понимая, что в голову не приходит долгожданное вдохновение. Ему стоило впервые выбраться на улицы города, зайти в ближайшую кафешку, взять стаканчик горячего, миндального рафа и попробовать написать что-то в стенах какого-нибудь заведения. Может быть разговоры и чужие голоса принесут ему идеи в голову по поводу нового произведения на французском языке. Сложенными в кулак пальцами Аль-Хайтам прикрывал рот, большим неосознанно обводя острую линию подбородка. Его взгляд был сосредоточенным, когда он подходил к кафетерию, с которого так ароматно пахло выпечкой. Ему очень нравились булочки с маком. Приторно сладкие он никогда не любил. Не то, что Сайно, который в пекарне и кондитерских мог взять целый пакет вкусностей, даже если он не съест это всё. Потом, осознав свою ошибку, упрашивал Аль-Хайтама помочь ему в съедении, но тот холодно отказывался, объясняя это тем, что от такого количества сладкого у него вкусовые рецепторы загнуться. Аль-Хайтам двинулся вперед, но резкое покалывание в районе безымянного пальца заставило руку непроизвольно сжаться в кулак, а шаги замедлиться. Трёх секунд хватило, чтобы понять, что это краснеет его "кольцо" на коже. Брови сдвинулись к переносице. Мужчина не придал этому совершенно никакого значения, заползая вместе с холодом в уютное помещение. Осмотревшись, взгляд почему-то врезался в спину какого-то незнакомца со смешной шапкой на голове. Красная, с большим помпоном на конце, такая же вырвиглазная, как и шарф на шее. Душу скрежетало неизвестное ранее, чувство, а палец начинал не только колоть, но и жечь. Постепенно появилась догадка, что человек, которого ему выдвинула судьба, находится в этом же кафетерии. Он не будет оборачиваться по сторонам, выискивать на чужих руках покрасневший участок кожи и двигаться в нужном направлении. Ему это не нужно. Уже давно он чётко для себя обозначил ненадобность в родственных душах. Аль-Хайтам никому не позволит вмешиваться в свою жизнь и пробивать стену, которая так давно выстраивалась его трудами, пока сам того не захочет. Сейчас желание у него было одно — купить миндальный раф, возможно булочку с маком и уйти отсюда. Встав в очередь за молодым человеком с вырвиглазной шапкой, он поднимает взгляд на меню, чтобы, возможно, зацепиться за какой-то новый и интересный по названию, напиток. Не успевает он дочитать и до середины списка, как его спокойствие и безразличие на лице беспощадно, едва заметно трескается. Опуская взгляд вниз, вечно сдержанный писатель медленно скрипит зубами. Его чёрные, дорогие и лакированные туфли были все в кофе, часть которого растекалась по полу рядом. Злость внутри так царапает его от молчания и ступора этого незнакомца, что он не замечает, как горит безымянный палец, сжатый вместе с другими в кулак. — Глазами не учили пользоваться? Аль-Хайтаму кажется, что человек перед ним практически моментально отмирает от заданного вопроса. В кафетерии большинство людей замолчали, чтобы во все глаза наблюдать за развивающейся сценкой. Голова незнакомца с вырвиглазной шапкой тут же поднимается. Рубиновые глаза. Такие же рубиновые, как кольца на пальцах у родственных душ. Сначала они светятся виновато, но встретившись с насмешливым, издевательским и твёрдым взглядом Аль-Хайтама, тот растягивает губы в оскале. — Нет, не учили. Прошу прощения за доставленный ущерб, мудила. Если бы я знал, что встречу такую недовольную рожу, вылил бы ещё один стакан на ноги, — без доли стеснения и стыда выплёвывает с прищуром, Кавех, который ни минуты не мешкая, всучивает в руки остолбеневшему от сказанных слов, Аль-Хайтаму, упаковку сухих салфеток и деньги за причинённый ущерб в размере нескольких тысяч. Даже если он сам в них нуждался. Кавех ничуть не жалел о сказанных словах. Он по одной только роже двухметрового шкафа понял, что за человек перед ним стоит. До ужаса высокомерный. Как жаль, что из-за него и жгучего пальца ему пришлось потратиться. Правда вот после своей короткой речи, в груди ощущалось несказанное удовольствие. Как же ему понравилось выпавшее на долю секунды, выражение лица стоявшего напротив, незнакомца. Медленно, до него доходило, что чем дальше он уходил от него, тем меньше жгло палец. — Не думал, что когда-нибудь, моей родственной душой станет человек, сочетающий в себе неприлично красивую рожу и мудаковский характер, — художник кривится, понимая, что горячим и вкусным кофе от красавицы Оливии ему так и не удалось насладиться. Как специально, образ незнакомца вертелся в голове, будто фигурки сказочных героев на карусели. На протяжении всего дня, Кавех в картинах видел острые черты лица и изумрудный, холоднокровный взгляд. А ещё серебристые кончики и...как-то так получилось, что портрет высокомерного человека сам появился на его мольберте. На лице играет изумление, непонимание и даже отрицание происходящего. Палитра, с выдавленными акриловыми красками на ячейки от Sonnet казалось, желала добавить новых пятен на картину. Люди оборачивались, когда видели, как в глазах художника загорается искра вдохновения.