рубиновые кольца.

— Кавех? — дверь немного приоткрывается, позволяя блондинистой макушке пролезть в небольшую щёлку. Она вот, уже около недели ненавязчиво-навязчиво пыталась понять, от чего её братец так сверкал и закрывался у себя в комнате, — ох, здесь что, Афганская война прошла? — золотистые глаза округляются, а брови от изумления вскидываются вверх, образуя на лбу забавные складки на коже. Художник сидел в позе по-турецки посреди комнаты в настоящем погроме. Постель на кровати смята и не заправлена, по полу разбросаны комки серовато-белой шерсти, тюбики с акриловой краской от Sonnet и Ладога, мольберты заляпанные рисунками беспристрастно валяются по всей комнате. В один из таких, ещё совсем не высохших, вляпался от неожиданности локтем Кавех, оставляя на коже красновато-рыжее пятно. С одной стороны, это можно было назвать истинным безобразием (так сказал бы Тигнари, который частенько к ним захаживал после пар), а с другой, в этом бардаке сам чёрт ногу сломит, подтверждая гармоничность Кавеха в художественном беспорядке. В одних рабочих штанах, давно не белой майке и собранными волосами в потрясающий пучок он выглядел таким домашним и по-настоящему комфортным. Тем более, когда улыбался во все зубы, манил сестру к себе рукой поближе, предлагая присоединиться. — Не совсем, — искренний, звонкий смех мужчины растекается по стенам небольшой комнаты, как цветочный мёд. Сладкий, прозрачный, медленно стекающий и совсем не торопливый, — моё яркое солнышко, — ласково тянет каждое слово он. Люмин вспыхивает фитильком на ароматной свече, давно не слышав этих слов в свой адрес, — у тебя что-то случилось? Или ты проголодалась? — откидываясь назад, на руки, Кавех случайно пачкает пол в синий цвет своими ладонями. Удивлённо охает, но также быстро забывает про маленькую шалость. — Нет, то есть...да, — Люмин кашляет в кулак, хищнически щурится, — ты выглядишь очень странно! Ты уже неделю весь светишься, засиживаешься в своей комнате и даже не выходишь на улицу. Хотя ты так часто туда ходил, а здесь, неожиданно и резко перестал, — девушка насупившись, вздыхает от повисшей паузы, — и да, я хочу есть. Кавех в этот момент играет бровями. Люмин хочется выть от этого выражения лица. — Малышка, тебе сочненькую гречневую кашку со шкварками или же мексиканскую смесь на горяченький ужин? — Не называй меня малышкой, — хмурится Люмин, — мне уже семнадцать. — Тебе только семнадцать, моя хорошая. Как никак, я всё ещё остаюсь твоим старшим братом. Ты всегда будешь для меня малышкой. Ну так, чего желаешь? — Гречневую кашу со шкварками. И хочу бутерброд с маслом и яичным желтком, — задумчиво приложив палец к губам, взвизгнула, когда поднявшийся брат потянул к ней руку, — нет-нет, сначала помой руки! Я не хочу снова вымываться от твоих акриловых красок! Звонкий смех Кавеха вновь проносится приятным, цветочным мёдом по всей квартире. Люмин чувствует себя уютно. Через двадцать минут по телевизору на кухне играла случайная серия «Граффити Фолс», девушка внимательно наблюдала за тем, как меланхолично и расслабленно готовил Кавех, как ловко чистил яйца сначала от скорлупы, а потом от белка, чтобы в следующую минуту раздавить сочный желток по маслу и куску хлеба. Такие бутерброды частенько называли «армейскими». Готовились крайне просто и быстро, но от этого были не менее вкусными. На завтрак вместе с кружкой горячего чёрного чая с лимоном, самое то. Но сегодня звёзды поменялись и Люмин впервые ела любимые бутерброды на ужин. — Ты так и не рассказал про то, что с тобой происходит. Кавех минуту молчит, а потом накладывает и себе на тарелку пару столовых ложек гречневой каши. Сам в последнее время питаться практически забывает. Вдохновение так поглощает и утягивает в низины, что даже желудок не отзывается болями. — Тут и рассказывать толком нечего. Ко мне неожиданно подкатило вдохновение и я решил неделю отдохнуть от улицы. Нарисовать парочку уникальных картин, а затем продать их по небольшой цене. В первую очередь, хочу кого-нибудь порадовать своими работами, — Люмин не видит, но Кавех прикрывал глаза, как домашний кот. Он поворачивается, прижавшись затылком к столешнице возле плиты. Не присаживаясь, ест достаточно сочную благодаря шкваркам кашу, иногда скашивая взгляд в сторону кухонного окна и скрещивая ноги между собой. К слову, у него были очаровательные тапочки в виде утиных лапок. — Вот ка-а-ак, — с задумчивым выражением лица, Люмин приложила ложку к губам, — и всё таки, я считаю, что свежий воздух тебе уж точно не повредит. Мне хоть и нравится твоя улыбка, но я боюсь, чтобы у тебя мозги не двинулись от запаха краски, которую ты вдыхаешь в непозволительно больших количествах. Да что уж тут говорить, ты в этой грязной, заляпанной одежде ложишься спать! Ты понимаешь, что она теперь не отстирается от твоего смердящего акрила? Кавех забавно морщит нос. — Неужто ты намекаешь, что я плохо пахну? — Я не намекаю, а прямым текстом говорю. Отмой рожу, переоденься и пойдём прогуляемся наконец-то. — Как грубо, — Кавех обидчиво выпятил нижнюю губу, отворачиваясь от сестры. — Зато правдиво. Люмин благодарит Кавеха за вкусный ужин, моет свою тарелку и уходит в комнату, чтобы одеться. Кавех лишь вздыхает и запускает руки под майку. Приподнимает край, чтобы понюхать ткань, а потом и под руками. Кривится, с неохотой отмечая, что сестра права. Он не мылся уже почти неделю, ходил в одной одежде практически постоянно, а волосы на его голове превратились в сальный, запутанный комок, похожий на бомжатский пучок. На самом деле, Кавех практически никогда не опускался до того, чтобы засирать себя до такой степени. Регулярно ходил в душ, по утрам заправлял кровать, даже домашнюю одежду стирал раз в три дня. Всему виной был незнакомец, с которым он столкнулся неделю назад и который, каким-то чудным образом нарисовался на его холсте. Красивый, со смазливой мордашкой. Настолько красивый, что хочется блевать. Настолько красивый, что у Кавеха, не прекращая, металось вдохновение из стороны в сторону уже седьмые сутки. Желудок сворачивало спазмами. Рисование только помогало отвлечься, а на самом деле, когда Кавех ложился в кровать, не включая свет в комнате, горло и всё тело сдавливало прочными прутьями. Они расползались в каждую клетку, становились толще с нарастающим вдохом и выдохом. Мозг мерзко щекотала шальная мысль, что связь с родственной душой оборвалась. В тот самый момент, когда они с соулмейтом пересеклись взглядами. Изумрудная радужка напротив была с безразличным оттенком. Взгляд наполненный одним лишь высокомерием и отвращением. Семь дней и сколько-то там часов и минут — ровно столько и прошло с того самого дня. Ровно столько он провел в тотальном одиночестве со своими мыслями и переживаниями. Тигнари ему несколько раз звонил. Кавех же трубку не поднимал, но всегда мысленно извинялся перед лучшим другом. Ему не хотелось с кем-либо разговаривать, даже с Люмин. Но он старался делать так, чтобы на губах сестры всегда сверкала улыбка. Чтобы она не переживала и не плакала из-за него. Для Кавеха она была самым родным и дорогим человеком. — Кавех, ты совсем ничего не слышишь? — Люмин взволнованно залетает на кухню, топчется на месте, подбегая к замершему возле плиты, брату, — входная дверь скоро с петель слетит. Такое чувство, что в неё ногами тарабанят. Я даже подходить боюсь. А что если это маньяк-убийца-взрывокиллер? — она пальцами хватается за край испачканной майки и тянет на себя с особым испугом. Золотистые глазки бегают туда-сюда, смотрят то на брата, то в сторону прихожей, — Кавех, не молчи, пожалуйста. Мне страшно. Кавех моргает несколько раз, смотрит в дверной проём и поглаживает Люмин по волосам. — Сейчас посмотрим, кого нечестивая принесла в семь часов вечера. Не бойся, я засуну им кактус в задницу по самые почки, — Кавех заговорчески ухмыляется, — пока я буду разбираться с незваными гостями, спрячься в своей комнате. Если что-то случится, не высовывайся, хорошо? Люмин сначала протестующе прижалась к грязной майке, качала головой из стороны в сторону. Мягкие поглаживания брата по спине и волосам постепенно успокаивали её, расслабляли каждую клеточку, разносили тепло по покрывшимися «гусиными» участки кожи. Девушка через какие-то две минуты, сдавшись, тихо, но от этого не менее спешно отправилась в свою комнату, не забывая дважды оглядываться назад, в надежде, что Кавех не решит разбираться с «маньяком-убийцей-взрывокиллером». Кавех открывает ящик и выволакивает крупный топор-тесак из него. Именно таким ножом разделывают туши. Поскольку Кавех часто покупал несколько килограмм мяса сразу, ему было очень удобно разделывать его на куски именно таким кухонным орудием. Но сейчас этот резак с острым лезвием был единственным оружием, которое попало под руку. Человека он конечно, не собирался убивать, но припугнуть всё же, стоило, если это какой-то забродивший алкоголик или попрошайка, которому тишина за дверью не о чём не говорит.

***

— Знаешь, чем я тебе пузо вскрою? — Чем? — задавая вопрос на свой страх и риск, Кавех нервно смеётся. Люмин стояла в прихожей, возле входной двери и не понимала, смеяться ей или же умолять Тигнари не убивать любимого брата. Так получилось, что человеком, который к ним нежданно заявился, был именно он. Тигнари с порога накинулся на Кавеха с желанием задушить и закопать вскрытое тело своими же руками под какой-нибудь низенькой, страшненькой сосной без гроба и цветов. Как только в его поле зрения бросается тесак, парень буквально впадает в приступ ярости, скрипит зубами и отбирает у ошарашенного друга столь опасный и крупный нож. — Такими вещами нужно мясо разделывать, а не на людей бросаться. Хотя, знаешь, он отлично вскроет тебе пузо. — Мы не виделись неделю, а выглядишь так, будто бы прикончил утку собственными руками, зажарил и теперь припёрся хвастаться, — Кавех хрипит, раскинув руки на полу. Сдался, — убери пальцы с моего горла, по-братски, — жалостливо попросил он, пытаясь дышать чаще и глубже через нос. — Утку может и не прикончил, а вот тупоголового петуха скоро явно отправлю на наваристый борщец, — Тигнари практически утробно шипит, как разозлённая кошка, но горло друга с сожалением отпускает, разминая пальцы. Ему хотелось превратить лицо Кавеха в надутый, белый шар. Хотелось заблокировать ток крови и вовсе осуществить план с сосной. Пришлось пока отложить свои замыслы. За решёткой он пока не готов сидеть. Кавех раскрывает рот в облегчении, чтобы через две-три секунды заглотнуть комок блаженного кислорода. — Я чувствую, как по моим жилам течёт воздушок. О, милостивый, благодарю за такой потрясающий дар... — Не драматизируй, актёр без Оскара. Ты заслужил не только моего гнева, но и оплеуху между глаз, скотина. Поверь, у меня к тебе очень много вопросов и ты так просто не отвертишься, — Тигнари недовольно зыркает, поднимаясь с придавленного Кавеха. Ему хватает пары минут, чтобы наконец-то поздороваться с Люмин. Они обнимаются, девушка неловко заглядывает Тигнари за спину, чтобы убедиться в целостности брата. — Кавех, помойся пожалуйста. Ты не представляешь, какие ароматы я от тебя почувствовал, — свирепый прищур заставил художника тут же смыться с недовольным ворчанием в ванную комнату. Что-то в духе: «Да нормально я пахну, чего вы прицепились то.» Даже в приступах злости и недовольства, Тигнари всегда старался пользоваться своим словарным запасом без употребления деревенских, матерных или особо грубых выражений. Однако, Кавех мог вывести его из себя настолько, что эта грань и вовсе забывалась на какой-то промежуток времени. Кавех умел выводить на эмоции. — Чай или кофе? — Люмин складывает руки за спиной, провожая гостя на кухню. Там остался приятный, по-домашнему благоухающий запах гречневой каши и ароматного масла. — Если можно, то чай. Зелёный и без сахара.

***

Они не заметили, как время давным-давно перевалило за полночь. Люмин ушла спать примерно три часа назад, в то время как Кавех и Тигнари засели по началу на кухне, выпивая не одну кружку чая и кофе, а потом перешли плавно, даже непонятно когда на вино. Только вино пил один Кавех. Тигнари совершенно не употребляет алкогольные напитки. Смешивать с лекарствами не желательно. — Я нашёл свою родственную душу, — наконец-то, разговор зашёл об этом. У Тигнари уж было глаза округлились, приоткрылся рот, но Кавех сразу прервал его одним движением руки, — встретились мы неделю назад и я более, чем уверен, что не в восторге не я один. — Неужели ты ей не понравился? — Ему, — Кавех мягко поправляет друга и отводит взгляд в сторону, подпирая щеку рукой. В содержимое его желудка отправился неизвестно какой по счёту бокал вина. — Слушай, а с чего ты вообще это взял? — Тигнари не прекращал допытываться, нетерпеливо ёрзая на стуле. Он был уверен в том, что произошла какая-то ошибка и Кавех со своей родственной душой просто друг друга недопоняли. — По глазам увидел. На меня так высокомерно не смотрят даже девушки в мужских туалетах, которые заходят просто «припудриться», а потом угрожают мне своими родственниками, если я вдруг решу увести их хахаля, — Кавех едва не смеётся от этого, — боятся, что ходячий кошелёк уведу у них с под носа. — Может, тебе просто показалось? Человек мог быть просто в плохом настроении. — Нет, не показалось. Этот человек всегда такой, я уверен. Точнее...я почувствовал. Он похож на душного книжного червя, который явно набил себе хорошенькую цену, да и сам при деньгах, если судить по внешнему виду. Брендовые вещи. Очень много брендовых вещей. Боже, Тигнари, а как он смотрел на мою шапку...С одной стороны смешно, а с другой, чёрт возьми обидно. Даже тебе эта шапка не нравится, — Кавех обиженно засопел, наливая себе полбокала красного. — Почему же не нравится... — Тигнари постарался сделать вид, что это чистейшей воды неправда. Кавех вместо того, чтобы привычно отстаивать свою точку зрения, опрокинул в себя залпом те самые полбокала красного и сморщился. — Всё, хватит разговоров. Пойдём спать. Как вспомню этого пижона напыщенного, сразу хочется кому-то рожу набить, — в голосе Кавеха отчётливо слышалось раздражение. Ему не нравилась эта тема, поскольку он считал себя неудачником или человеком, над которым смеялась судьба. Родственные души во всём мире не находили какие-то десять процентов людей. В основном это были несчастные случаи или неожиданные смерти. У Кавеха же была родственная душа, которую он видел и стоял рядом с ней, но так получилось, что они оба испытывали друг к другу отвращение, как только пересеклись взглядами. Так ведь не должно быть? Правда же? Или это Кавех такой бракованный и неправильный? Возможно, его вообще не должно было существовать. Под рёбрами от этих мыслей ощущалась неприятная тяжесть. Его снова затошнило.

***

Всё случилось очень неожиданно. Кавех не помнил, как это произошло и каким образом. Помнит только, как попрощался утром с Тигнари, проводил Люмин и позавтракал. Пока он ехал в метро на площадь Искусств вместе со своими картинами, которые успел нарисовать за какие-то семь дней, на одной из станций в набитый транспорт заходит тот, кого-нельзя-называть. Люди толкаются и они становятся ближе друг к другу. Кавех чувствует, как в смеси с паникой в груди сумасшедшим танцем колотится сердце. Будто райская птица заточенная в небольшую клетку пытается выбраться на манящую и сладостную свободу. В какой-то момент, палец предательски жжёт и художник сдерживается, чтобы не заскулить в голос от безысходности и болезненных ощущений. Его нос практически упирался в ямочку между ключицами мужчины, в глаза то и дело бросались серебристые кончики волос и Кавех, чёрт его побери, был уверен, что незнакомец узнал его по вырвиглазной красной шапке с помпоном и такому же красному шарфу. Сверху раздался раздражённый выдох, когда они стояли вплотную друг к другу несколько остановок подряд. Кавех чувствует приятный аромат дорогого парфюма, старается отвернуть голову, но от волнения, всё вокруг слишком сильно кружится, к горлу подкатывает порядком надоевшая тошнота и он от бессилия упирается лбом в мускулистую грудь напротив. Даже лбом ощущалось, как были напряжены мышцы у незнакомца. Сверху вновь слышится выдох, но уже более нечленораздельный. Ещё немного и Кавех был уверен, что потеряет сознание прямо здесь и прямо сейчас. Какое унижение. Упираться лбом именно в незнакомца, с которым они пересеклись единственный раз максимально негативно. И по каким-то неизвестным причинам, этот незнакомец категорически игнорировал Кавеха и ничего не говорил. Может, он всё таки не помнит его? Были бы только силы поднять хоть немного голову, взглянуть в глаза. Но сил не находилось. Все они уходили на то, чтобы поддерживать тело в сознании. Кавех даже не подозревал, что думал по этому поводу напротив стоящий Аль-Хайтам. Кавех теряет сознание прямо в метро. Волнение, духота, много шума, создаваемого людьми и сам незнакомец — всё это оказало значительное влияние на художника, который не выходил на улицу на протяжении семи дней.