будь честным и люби.

арсений отчаянно цепляется за чужой рукав, впиваясь пальцами в ткань так сильно, как будто это действительно поможет удержать антона — хотя, конечно, если бы тот хотел, одним движением мог бы выдернуть рубашку из хватки, но он не двигается, застыв в проходе. — шаст, пожалуйста, послушай. антон только обессилено вздыхает, прикрыв глаза от усталости. он уже слушал. несколько часов слушал. ему бы хотелось не придавать фразе такой едкий тон, но тот сам вырывается, до этого крепко удерживаемый: — о чем, арс? — эгоистичная часть твердит ещё усмехнуться впридачу, размазать арсения по этому начищенному до блеска полу, но часть рациональная говорит, что болью боль не убавишь. арсению кажется, что у него внутри уже не единичные кирпичики падают, а рушится целое здание, бетон перетирается в мелкую пыль, а железные конструкции с грохотом валятся на землю. и это до ужасного смешно: раньше, когда ему было плохо, он шёл к антону. усаживался с ним рядом, брал за руку или зарывался носом сгиб шеи, и становилось капельку легче. а сейчас антон не рядом — он напротив, и к нему не подойдешь, не подступишься. самое страшное, к чему арсений никогда не был готов — это безразличие. пусть бы антон ругался громко, пусть бы кричал, сверкал искрами в глазах, сжимал губы от ярости, только бы выражал хотя бы что-то. арс перешагивает собственный страх и с гулко бьющимся сердцем заглядывает в чужие зрачки, а там… ничего. он помнит это чувство, когда мама в детстве наказывала его игнорированием, молчала, отворачивалась, и хотелось по щелчку пальца исчезнуть от ощущения беспомощности, ничтожности, незначительности. в груди тогда горело, пылало, и не был сил даже прокричать: «ну пожалуйста, посмотри на меня, обрати внимание! мам, мне тоже больно, пожалуйста!» взрослый арсений замирает от вспыхнувших воспоминаний, улавливая как минимум одно различие: мама на следующий день снова была веселая, шутила и смеялась, прижимая его к себе, и говорила, как сильно любит, а после они, может быть, даже шли есть самый приторный десерт в ближайшую кафешку. а антона не будет на следующий день. никакого его не будет на следующий день: ни разъяренного, ни счастливого, он просто… уходит. от этого внутренности пронзает колким ощущением, которое шепчет: «ты уже ничего не можешь», и арсений плачет — вот так, стоя посреди прихожей, всё ещё по инерции удерживая антона за рукав, который через мгновение всё же пропадает из горячей ладони. антон, поджав губы, произносит только короткое: — я… я пойду? — это звучит как вопрос, но таковым не является, потому что тот неловко шагает за порог, в миг оставляя и арсения, и эту квартиру, и несколько прожитых лет.  хорошее не исчезает, но плохого становится так много, что в моменте оно перевешивает, нагружая и без того воспаленный мозг тысячами безвыходных мыслей. арсений, плавящийся от слёз, не узнает, каких усилий антону стоило оттащить себя за шкирку, и о том, как тот едва ли не сполз по стенке в подъезде, пожираемый чувством вины.