Однажды в Топях

      В этом мире единственный, кому ты можешь доверять, — ты сам.       Макс плохо разбирал, что конкретно не нравилось врачу. Всё плыло, он сидел на стуле в просторной комнате с неработающим камином, отделкой на стенах, высокими книжными шкафами и качающейся под потолком стеклянной люстрой с лампочками вместо декоративных свечей. Комната будто крутилась вокруг него. Раздробилась на яркие кусочки в калейдоскопе и вращалась, переливаясь радужными бликами. Макс смеялся, водил рукой, и от неё оставался след из нескольких рук.       — Какая больница в первом часу ночи? У него отравление, окажи первую помощь! — Стоял на своём журналист.       — Лёш, это переходит все рамки! Ребёнка, мало того, что ребёнка в свои игры втянул, так ко мне его притащил! А родители его что скажут? Наверняка ищут уже. Я отказываюсь, вези в больницу. Ответственность за него я брать не буду, это преступление! — Врач — внешне одна из статуй музея искусств — выбитый из твёрдой породы камня махал руками и метался возле него в домашнем халате.       — Иван, он детдомовский. — В подтверждение слов Прищуров указал на синяк на щеке Макса. — Думаешь, у родителей бы его так избили? Нет, разумеется, разное случается, но его одежда, глянь. Лохмотья одни, рванина, волосы колом стоят. Худющий, кожа грязная.       Врач присмотрелся. Взял Макса за подбородок, оценивающе оглядел, затем опустил руку на кофту и прощупал рёбра через одежду. Макс смеялся. Рука у врача превратилась в веер рук, как у какого-нибудь индийского божества.       — В детдоме его наутро в пакете за ограду вынесут. Снимал репортаж на заказ, знаю порядки этого зверинца. Взгляни на зрачки. — Настойчивости Прищурову было не занимать. — Пульс посчитай. Если не поможешь, у тебя на руках будет кровь невинного ребёнка.       Врач тяжело вздохнул. Напоследок окинув журналиста колючим взглядом тёмных глаз, принёс Максу двухлитровую бутылку воды. Сказал надменно ледяным тоном выпить всё, а затем, воспользовавшись его замешательством, прикатил в комнату капельницу и ткнул иглой ему в руку. Успокоил — физраствор для профилактики. Напомнил о бутылке, постучав по крышке.       Макс жаловался, что его тошнит от воды, что в него больше не влезет и вообще он хочет спать. Врач наказал — пока не выпьешь, никакого спать. Журналист его поддержал. Прищуров изредка похлопывал сонного Макса по щекам, вынуждая бодрствовать и пить воду. Живот уже распухал от неё, кожа неприятно натянулась, в горле булькало. Макса всё же стошнило. Врач поставил перед ним пластиковый тазик, Прищуров держал Макса за плечи, пока он содрогался, избавляясь от всего, что успел выпить.       Ночь они провели в квартире врача. Промучившись до пяти утра с ещё одной, к счастью, уже литровой бутылкой и физраствором, Макс без сил свалился на ковёр и уснул, лишь на миг прикрыв глаза. Разбудил его разгорячённый спор Прищурова с врачом.       — А документы? А бумаги? Как ты это представляешь? Он в школу ходить без них не сможет! А если заболеет? В какую больницу без документов? — Доносились до Макса полные тревоги слова врача.       — У детдомовских после выпуска три дороги — в армию, в тюрьму или в притоны. — Звучал голос уже Прищурова. Хриплый. Явно недавно курил. — Достану учебники, поучится у меня химии в фотолаборатории, там же математику ему подтянем. Говорить умеет связно, а правила грамматики ему ни к чему, не писать же собирается. Ну а заболеет — к тебе. Ты же не оставишь в беде? — журналист тише добавил: — Или в городе узнают, как один сердобольный доктор Вернер устроил из своей квартиры амбулаторную. Подлечивает за щедрое вознаграждение мелких криминальных сошек, а заодно латает милиционеров.       — Всё, Лёш, хватит, — одёрнул врач. — Лучше звони. Не мельтешите лишний раз под окнами. Если мальчишка совсем загибаться начнёт — лично навещу вас.       Прищуров привёз его к себе. Ночью Макс плохо разбирал недовольство одеждой, его внешним видом, всё же те кошмары в загородном особняке. Розовая пыль, кровь. Однако журналист сердито причитал, что он чересчур худой, кожа тусклая и шелушится, волосы нужно стричь, ведь в немытых кудрях скоро появятся колтуны. Совсем в детдомах о детях не заботятся. Макс густо краснел. Ложь про детдом не поддавалась сомнениям. Росло отвращение к себе. Домашний, а мало чем отличался от приютских оборванцев. И чья заслуга? Уж не блудного папаши, который должен был одевать его и кормить? Макс не знал, не помнил точно, убили ли Константина, но надеялся, что да, пристрелили. Лучше пусть считают сиротой в убогих вещах, чем домашним, на которого плевали.       Первым делом Прищуров выдал ему полотенце и отправил мыться, забрав его одежду. Настаивал, чтобы Макс не экономил шампуня и мыла, стёр всю грязь мочалкой и избавился от въевшегося в кожу запаха гари. Сам же куда-то убежал. Макс дважды включал горячую воду, когда вода в ванной становилась холодной, но журналист всё не возвращался. Волосы обсохли, и кудряшки торчали во все стороны. Макс оставался отмокать, потому что ходить по квартире в одном полотенце считал неприличным. Почти голый. Прищурову бы не понравилось.       Наконец под хлопок входной двери журналист возвратился. Устроил на стиральной машинке — Макс тогда впервые узнал, как она выглядит. Громоздкий ящик с выдвигающимися делениями для порошка и ополаскивателя и кнопкой с разными режимами. Дома на такую только год копили — стопку вещей и сказал одеваться. Белая футболка, жилетка в клетку, высокие носки и брюки — Максу было непривычно в них, но Прищуров утвердительно заверил — хоть на человека, а не на чёртика из табакерки станет похож. Макс признательно ему улыбнулся. Если журналист знал, как выглядеть хорошо, то он ему доверится. Жёсткие гребни расчёски не щадили вьющихся локонов. Макс кусал губы, мял клетчатую жилетку, но не издавал ни звука, пока Прищуров старательно наводил порядок на его голове, сварливо бурчал под нос, что если кудри не мыть, придётся их полностью сбривать.       С этого началась его новая жизнь.       Прищуров не разделял его и работу. Совмещал, доверяя ему поползать по вентиляции, протиснуться на частную территорию через щель в заборе из проволоки. Или броситься под колёса автомобиля очередного зажиточного негодяя. Макс затаил дыхание и отчаянно мотал головой. Прищуров успокаивал, ласково перебирая кудряшки, что он всё рассчитал, что машина его не коснётся, что это очень важно. Он будет им гордиться. Последнее и заставило Макса вдохнуть побольше воздуха и выброситься на проезжую часть. Прищуров заснял, как владелец авто дал заднюю и скрылся, не проверив состояние ребёнка. Макс лежал на асфальте и не мог поверить, что он ещё жив. Прищуров позже обрабатывал его разбитую коленку, рисуя на ней йодовую сеточку. Снисходительно смотрел, щурясь, когда Макс, дурачась, вскочил и своровал у него очки, принявшись убегать и дразниться. А, выдохнувшись, забрался к нему на колени и провалился в сон.       По-прежнему кошмарный.       Макс вскакивал ночью в холодном поту и забивался в угол, не сдерживая рыдания. Ему снились мертвецы из деревянных ящиков, застывшие на полу окровавленные тела с замерзшими зрачками в открытых глазах. Он ревел, просил в пустоту, чтобы это прекратилось. И тогда Прищуров принёс ему необычные таблетки. Обещал, что с ними кошмары закончатся.       Так и случилось. Непохожие на обычные пилюли от головной боли или живота, эти вызывали у Макса приятные ощущения воздушности. Тело будто парило в невесомости, ни о чём не хотелось думать, лишь чувствовать лёгкость и свободное парение. После таблеток не было мрачных снов, не было ничего. Голова становилась как шарик, наполненный воздухом, из неё выходило всё. Но был у таблеток один существенный недостаток. Просыпаясь, Макс ещё часа два двигался, как во сне, плохо понимал, о чём его спрашивал Прищуров. Язык не слушался, Макс с трудом связывал слова. Мысли все рассеивались, не складывались во что-то цельное. Макс пожаловался об этом Прищурову, и тот вновь нашёл решение. Предложил ему с утра кофе без молока и сахара. Редкостную гадость, которая тем не менее хоть как-то привела Макса в чувства.       С таблетками его время от времени могло закоротить, как неисправную проводку. Но без них переживать кошмары было невозможно. Макс пил по две таблетки на ночь, а утром снимал побочные эффекты, глотая крепкую тёмную бурду из турки. Когда в один день двух таблеток перестало хватать, Макс сказал об этом Прищурову, и тот принёс ему уже три.       Журналист учил его, как незаметно следить за другими. Отвлекать охранников, милиционеров, пробираться на закрытые мероприятия окольными путями, притворяясь персоналом фешенебельного подпольного казино или снятого под частную вечеринку музея. Особенно важность маскировки Макс прочувствовал, когда они ходили в ресторан. Готовиться начали за полторы недели. Лёд снял отёчность на щеке, синяк почти исчез, и всё же Прищуров для подстраховки нанёс на него пудры. Макс стерпел. Женские штучки, но надо, так надо. А в ресторане его напугало множество непонятных столовых приборов, разных бокалов и стаканов. Прищуров не учил его, как всем этим пользоваться. Макс боялся, что из-за него их непременно раскроют и сдадут охранникам.       — Мы похожи на тех, у кого достаточно денег, чтобы посещать подобные места? — Макс ссутулился и помотал головой. — Тогда откуда нам досконально знать этикет? — Макс пожал плечами, до сих пор не понимания. — Именно. Так бы повёл себя начинающий журналист, чтобы, как он думает, остаться в тени тех, за кем он следит.       — Но его бы сразу рассекретили, — догадался Макс.       Прищуров отпил из бокала шампанского. Макс повторил то же с кремовой содовой.       — Чему я тебя учу? Всегда нужна легенда и легенде нужно соответствовать. Журналистика — это умение увидеть историю и грамотно её подать. Какая история может быть у нас? — полюбопытствовал журналист.       Макс озадаченно огляделся, заставив себя побыстрее соображать. Клеточки на свитере дали ему подсказку.       — Празднуем мою победу в шахматах? Вы накопили денег, чтобы мы отметили, как положено. Хотели меня порадовать, в люди выбраться.       Прищурову версия понравилась. Он одобрительно кивнул и постучал вилкой по его тарелке с нетронутой мясной отбивной с картошкой.       — Ешь, победитель. Для ребёнка, которому роскошь доступна лишь во взглядах на фасады дворцов, ты прилично наскромничался.       С ним Макс наловчился вскрывать замки будто проволочкой или заколкой. Видел, как писал журналист, и подражал ему, пробуя сочинять своё. Прищуров читал его попытки в статьи и корректировал. Предлагал книги, чтобы Макс на опыте запоминал, как пишут, и не совершал глупых ошибок.       — Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка; И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг — Такая пустая и глупая шутка…       Прищуров любил Лермонтова и не упускал возможности процитировать строчки из стихотворений или назвать врача Ивана старым-добрым доктором Вернером. Хвалил журналист и Байрона, советовал почитать Тургенева и Достоевского. Максу и не нужно было идти библиотеку. Как и врач, Прищуров мог похвастаться огромной домашней коллекцией. Которую, к неприятию Макса, приходилось дважды перетаскивать при переезде. Долго жить в одной квартире Прищуров считал опасным делом. С его работой на телевидении только слоняться от квартиры к квартире со всем бумажным багажом.       Несмотря на изматывающие переезды, журналистика ничуть не меньше нравилась Максу. Он с нетерпением ждал вечерних новостей и глядел, навострив уши, выуживал строчки собственного сочинения. Его словами говорили по телевизору на федеральном канале! То, что он наснимал, показывали! Ну и что, что он заболел под Новый год и валялся в кровати несколько дней! Прищуров потому и работал, чтобы достать денег и купить ему лекарства! Если бы он сутками сидел у его постели, он бы вообще не выздоровел! Как и не получил бы плёночный фотоаппарат. Несколько американских «Kodakов», немецкая «Leica», «Зенит-12» и «Polaroid». Стояли в заставленной книгами и стопками газет спальне на почётной верхней волке. Макс заглядывался на них, но не трогал — Прищуров запретил.       — Десять фотографий. Кассеты поднялись в цене, так что снимай с умом. — И он же подарил Максу на праздник «Polaroid».       На школу Макс полностью забил. Прищуров объяснял ему физику и химию на примере работы с негативами в проявочной. Давал ему знания из математики и экономики. О том, как доторговаться до скидки на рынке или сэкономить время, чтобы не стоять в очереди. Они возвращались с очередных съёмок, Макс не жаловался на голод. Журналист, как любил твердить Прищуров, — это почти военный. Потому должен стойко терпеть боль, холод и голод ради удачного репортажа. Но в тот день у Прищурова было хорошее настроение. Он предложил перекусить на улице. Погода для января стояла на редкость тёплая. Зима, а по ощущениям — ранняя весна с подтаявшим снегом и звучной капелью. Чтобы не стоять в очереди за выпечкой, Прищуров достал бумажник, посчитал желающих поесть. Достаточно громко, чтобы все услышали, отсчитал купюр и подал их женщине перед собой, потянув Макса в начало цепочки.       — У неё за каждого из вас, уважаемые граждане. Я выкупил ваши места, заберите деньги! — важно заявил Прищуров. Пока люди в очереди окружали ничего не понимающую женщину, он попросил торговца дать им чего-нибудь посытнее да побыстрее. Макса так не радовали лепёшки, названные торговцем «пиццей», как находчивость журналиста.       С ним же Макс впервые закурил и попробовал сильно разбавленный коньяк. Макс нахватался от Прищурова чего только можно за те четыре месяца, что они расследовали происшествия в городе, выводили всех лжецов на чистую воду.       Но у этой сказки не предвиделось счастливого конца.

***

      — Евгений Дубин — уважаемый в Москве и Петербурге архитектор. Член Союза художников и по совместительству мой хороший знакомый. Сегодня он должен передать нам билеты на выставку. Однако, Игорь, это не дружеская встреча. Я бы хотел, чтобы ты это понимал. Шутки про фамилию в сторону. Символизм символизмом, парень, но ветвистость этого дерева для нас может быть губительна.       «А так хотелось», — тихо хихикнул Макс. Везло ему на забавные фамилии. Правда, что Прищуров имел в виду под губительностью веток он так и не понял.       Обычно, когда дело касалось встреч с важными людьми (как правило, влиятельных. Городская или криминальная элита) Прищуров предупреждал Макса о них заранее, чтобы он знал, как себя вести. Потише и поскромнее или держаться настороже и готовиться помогать журналисту не быть залитым в цемент или застреленным. У информаторов Прищурова зачастую была общая черта — они пытались его предать. Забрать деньги и убить. Когда журналист только сказал об этом Максу, он начал грозиться перестать быть оператором. Прищуров утешил — на него раз двадцать покушались и всё без толку.       — Чем вас напугал художник домиков?       У Макса в голове не укладывалось — бояться или вести себя спокойно возле архитектора? Владельцы подпольных казино и их охранники, бандитские группировки, кучка выживших после бойни в загородном особняке сектантов — вот их нужно обходить километров за десять или вовсе избегать. Но архитектора? Дурость какая-то. Он кто? Рисует здания, с чертежами копается. Что в нём страшного? Закидает бумажными самолётиками? Несмываемой ручкой его разрисует? Напоёт коллегам из Союза писателей по холсту занести его в чёрные списки всех картинных галерей города? Да сдались они ему! Мазня она везде мазня.       — Где мы живём? — поинтересовался журналист, выбирая ему тёплые вещи на встречу.       — В квартире, — ответил Макс, оторвавшись от разглядывания полароидов.       — И где же находится квартира? — Прищуров достал из шкафа куртку потеплее. Дублёнку приятного бежевого цвета. Набросил на неё объёмный красный шарф и на глаз примерил образ на Макса.       — В доме. — Макс встал с дивана и позволил журналисту лучше оценить, подойдёт ему одежда или нет. Стиль его несильно волновал, тепло — уже супер. Но Прищуров настаивал, чтобы он всегда выглядел опрятно.       — Представь, если в доме случится что-нибудь нехорошее. Небольшой взрыв из-за утечки газа? Или в подвале, где сердобольные дамы преклонного возраста выхаживают уличных котов, окажется не ещё одна переносчица блох, а килограмм взрывчатки?       Макс сглотнул, подняв глаза к потолку. На него нахлынули воспоминания о воде в школьном туалете. Воздух кончается, грудь сдавливает и кажется, что совсем мало пространства. Оно всё сжалось вокруг головы в ледяной воде. И с каждой секундой его меньше и меньше. Макс представил, что если на них упадёт потолок, то это будет так же. Они задохнутся в облаках поднявшейся пыли под громоздкими плитами. Выбраться из-под них будет гораздо сложнее, чем вынырнуть. А если их веса окажется достаточно, чтобы они провалились в квартиру этажом ниже…       Прищуров отложил вешалку с одеждой на спинку дивана и придержал его за плечо. Макс вцепился в руку журналиста и не отпускал, проклиная свою бурную фантазию за пугающие картины смерти.       — Наш дом, магазинчик за углом, станция метро. Те, кто это проектируют, знают, как сравнять всё с землёй. Не ссорься с архитектором, — в назидание сказал Прищуров. — И он не устроит тебе похороны в твоём доме, пока ты будешь мирно спать.       Бандиты, мерзкие богачи, сектанты — все наводили страх оружием, устрашением. И они же тем и не пугали, что всем видом показывали, что способны на убийство.       Мужчина, облачённый во всё безупречно белое солнечным зимним днём, не производил впечатление того, кто с лёгкой руки допустит гибель десятка ничего не подозревающих людей. Но Прищуров не стал бы шутить или напрасно запугивать. Макс доверял ему и старался не расслабляться, хотя по-прежнему не считывал угрозу.       От белых просторов за Русским музеем Евгения Дубина отделял чёрный зонт. Мужчина прикрывался им от солнца, неспешно бредя по заледенелой тропке. Впереди него, разглядывая сверкающие блики на снегу и пытаясь высмотреть Марсово поле из-за высоких деревьев шагала маленькая девочка в синей вязаной шапочке, таком же шарфе и бежевом пальто с треугольным орнаментом. Не милые пятнышки, не цветочки, не зверюшки, а геометрические фигуры. Жёлтые и серые треугольники располагались так, что складывались в маленькие солнышки. Она и сама чем-то напоминала солнце или скорее один из бликов, которые рассматривала. Двигалась уверенно, скользила по островкам льда на скрипучем снегу, изредка оглядываясь. Если она уже ходила в школу, то выглядела не на свой возраст, а младше. Казалась Максу совсем Дюймовочкой в накрывшей её с головой тени мужчины с зонтиком. Увидев их с Прищуровым, малышка захлопала зелёными глазками, спрятанными за линзы круглых очков, поправила торчащие из-под шапочки золотистые волосы и побежала прочь.       — Верочка, — ласково произнёс Евгений Дубин, и уже по его голосу Макс сложил одно с другим. Дочь. Малышка робко выглядывала из-за спины отца. — Не бойся, никто тебя не обидит. Правда ведь, Алексей и…       Макс посчитал, что нужно представиться.       — Иг….       — И твой чудесный начинающий репортёр, — проигнорировал его Евгений Дубин. — Знаю, знаю, вам нужно готовиться к важному мероприятию, но я настаиваю на прогулке. Сегодня солнечно, в холодное время года детям важно получать витамин D. Особенно в Петербургской мгле. Пройдёмся через Невский до Летнего сада. Музыка теней — это нечто чарующее.       «Через Невский? Так можно же выйти к Марсовому, дорогу перейти, и вот уже сад», — однако заметив, как Прищуров покачал головой, Макс оставил замечание при себе.       Тени, тени, тени. Солнце било по глазам так, что Макс только и успевал отворачиваться от витрин и не всматриваться в стёкла проезжающих мимо автомобилей. Евгений Дубин рассказывал о какой-то картине с зонтиками, где не было чисто чёрного цвета, зато было множество смешанных в чёрные тона и полутона оттенков. Макс лишь надеялся на то, что не успеет ослепнуть прежде, чем они наконец-то дойдут до Дворцовой. Он вымученно смотрел на Прищурова, но журналист всем своим невозмутимым видом давал понять — терпеть надо, на кону наши билеты. Похоже, прогулкой по Невскому увлёкся только её инициатор. Верочка, как, приглядывая за ней, заметил Макс, тоже не особо прониклась историей о картине. Её забавляли плывущие по заснеженным бордюрам тени и витрины с оставшимися после Нового года блестящими гирляндами и мишурой.       «Вряд ли ходит в школу, — сделал вывод Макс. — Гуляла бы по центру с друзьями. Давно бы надоело на них смотреть. Кому они интересны? Приезжим да туристам».       Подумав о последних, Макс невольно отвлёкся от солнца. Выходной день, теплая погода, улицы залиты светом. Толпы людей стекались погреться и побродить по центру в отсутствии сильного ветра. Как там сказал архитектор? Дети получают витамин D. Макс зафиксировал внимание на парочке и вот уже не мог оторваться от наблюдения за родителями с малышами. Одни несли крох меньше Верочки на руках, другие, как её отец, вели за руку. Были и те, кто шли рядом и оживлённо болтали.       Макс ощутил обиду и злость, вспомнив про Константина. Затем слабость и беспомощность — из потока взрослых с детьми некуда было вырваться. И без того узкая улочка сужалась из-за наледей и оградительных ленточек «осторожно, возможен сход снега» вдоль стен зданий. Невозможно было ни убежать, чтобы не видеть счастливых детских лиц, ни сталкиваться со взрослыми. Впереди, добивая его, как раз шёл Евгений Дубин с Верочкой.       — Всё хорошо? — Макс вздрогнул и с трудом заставил себя остановиться, чтобы не налететь на Верочку. Евгений Дубин взял его под руку и потянул вместе с дочерью с узкой улочки к каналу, где было потише и люди не так толпились. — Выглядите уставшим, юноша. Как самочувствие?       «Попробовать стоит», — Макс покашлял, натянув шарф повыше.       — Горло, — хриплым голосом проговорил он. — Немного болит.       — Бедный, — посочувствовал Евгений Дубин. Пусть его очки в прямоугольной оправе нехорошо поблёскивали на свету, а светлые волосы не отдавали солнечным блондом, а выглядели по-снежному обесцвеченными, он вёл себя отзывчиво да и выглядел вполне располагающе к себе. — Почему сразу не сказал? Алексей, — позвал мужчина, — как вы смотрите на то, чтобы изменить планы и посетить одно дивное место на солнечной стороне? Попьём чаю с пышками, дети отдохнут и согреются. Я угощаю.       «Нет, нет, нет!» — Макса как шарахнуло от осознания того, что в дивном месте детей с родителями будет ещё больше и ему точно будет некуда от них спрятаться или убежать. Он с ума сойдёт наблюдать, как у них всё замечательно! Злоба и старые обиды выжгут его изнутри и ничего не оставят.       — Лучше погуляем, — Макс постарался сказать, а не выкрикнуть. — А то ещё заражу всех.       — И за тобой придёт апельсиновая мафия! — неожиданно подала голос молчавшая всю прогулку Верочка.       — Чтобы что? — уточнил Макс, стрельнув глазами на отца малышки. Мужчина внимал дочери с недоумением на лице.       Верочка широко улыбнулась.       — Дать тебе апельсинов, конечно! — радостно сообщила она, захлопав в ладоши. — Чтобы ты принял их сторону в гонке за главный фрукт в больничном бизнесе! Компании соревнуются много лет. Уничтожают вражеский урожай, подкупают владельцев магазинов, портят фрукты конкурентов ради лидерства! А у апельсиновой мафии есть свой ниндзя, который оставляет возле мёртвых конкурентов стакан свежевыжатого сока! Вперёд апельсинчики!       Навряд ли она понимала, что умирать — это не весело и задорно, а очень страшно. Видеть чужую смерть, возможно, страшнее, чем пережить собственную. После смерти ведь не остаётся воспоминаний.       — Вера, — строго обратился к малышке Евгений Дубин. — Откуда ты это вычитала или от кого услышала?       Верочка покраснела и виновато опустила голову, догадываясь, что сделала что-то не так.       — Мама купила книжку с картинками.       Макс услышал тяжёлый вздох. Евгений Дубин снял очки и прикрыл ладонью часть лица. Определённо Верочка его сильно огорчила.       — Но ведь это безобидная история, — опасливо произнесла Верочка и обернулась к Максу, выискивая у него поддержки. Макс прикинулся, будто не понял, что ей надо, пожав плечами. Прищуров ведь велел быть поаккуратнее с её отцом. Мало ли что, лучше ему не перечить. — Мама обещала нам с Димой, — другом? Братом? Нет, наверно, всё же братом. — купить ещё. Они красивые и забавные.       — Ваша мама тоже красивая и забавная, но её образования хватает исключительно на реставрацию картин без малейшего осмысления их сюжетов, — Евгений Дубин злился, но говорил скорее устало, чем раздражённо. Будто не первый раз его жена мешала ему воспитывать детей так, как он считал верным. — Вера, вам осенью идти в школу, а вы книжки без картинок читать не в состоянии. Хочешь, как мама, позориться живым манекеном? Бывать в разных странах не ради посещения выставок, культурного обогащения, а чтобы бездумно показывать на себе нелепые тряпки модных домов? Или начнём думать головой и выбросим из неё весь бесполезный хлам? Как считаешь, мне доставляет радость просить вас с братом перестать делать от меня тайники в книжках, мебели? Выслушивать от воспитательниц в саду жалобы на то, что вы начитаетесь гадости, которую вам мама принесла, и пугаете других детей страшилками? Смотреть, как вы потом на пару рыдаете, считая меня мировым злом?       Макс забыл о толпе на улице, семьях с детьми, ощутив глубокий стыд. Возле него стояла и едва не плакала Верочка, всего-то попытавшаяся его повеселить с апельсинами. Не стал бы лгать про болезнь, и она бы не заговорила про апельсины, которые так напрягли её отца. Он всё устроил, как Константин подставлял его своей долбанной работой, так и он переложил свои проблемы на Верочку. Стоило вмешаться и будь что будет. Когда Макс ринулся вперёд, стремясь заслонить собой малышку, Прищуров внезапно дёрнул его к себе за плечи. Макс встрепенулся, попробовал высвободиться, но заметил удивительное.       Евгений Дубин опустился к земле, чтобы быть на уровне дочери.       — Я очень вас люблю и не хочу, чтобы вы впустую прожигали ценное время. Есть же хорошие книги, а не нынешнее цветастое безобразие Запада, которое я категорически не желаю видеть у вас в руках. Вместе выберем, что вам читать, согласна?       Верочка всхлипнула и повисла на шее отца.       «Лучше бы довёл её до истерики», — вдруг осознал Макс и отвернулся, уткнувшись лицом в пальто журналиста.       — Скажи, что гордишься мной, — попросил Макс Прищурова.       Журналист смолчал, но погладил его по кудрям. Макс считал это как немой повтор его слов.       Пытка туристами продолжилась. Макс держался ближе к Прищурову, надеясь легче её перенести, но как же его выворачивало от чужой радости, объятий, заботы. Макс думал, что он сойдёт с ума или не сдержится и ударит какого-нибудь мальчишку, вешающегося на отца. Ненавидя их, он презирал себя. Ничтожество, не получил любви и поддержки, никто за него не заступался, лишь калечили. Этих детей приласкают, защитят. А его? Кто закроет эту зияющую дыру в сердце? Макс обожал Прищурова, но журналист был не способен полностью залечить его раны собой. Максу было мало его заботы. Изголодался по теплоте, по касаниям, по напоминаниям о том, что им будут гордиться.       — А это, дети, Мраморный дворец — уникальный памятник русской архитектуры второй половины восемнадцатого века. Один из немногих примеров архитектуры раннего классицизма в Санкт-Петербурге, который должны были определить в собственность Русского музея, но одни очень нехорошие люди забрали его себе, лишив меня и вас возможности любоваться прекрасными фасадами снаружи и произведениями живописи внутри.       Недалеко от Зимнего дворца и Марсового поля расположилось монументальное здание с величественной фигурой всадника на нефритовом коне перед ним. Вокруг него раскинулся настоящий рынок. Торговые палатки пёстрых цветов убого выделились на фоне нейтрального серого цвета сооружения с неработающими часами и статуями вдоль крыши.       — Они преступники? — тихо спросила Верочка, опасливо осматриваясь. На отца она уже не обижалась. Лицо малышки вновь украшала приветливая улыбка.       — Их преступления показывают по телевизору, а правительство не реагирует, — удручённо заметил Евгений Дубин.       «Сектанты что ли?» — Макс уже выдохнул после всех мучений на Дворцовой, как начались новые.       Из здания вышли несколько людей в тёмно-синей форме. Макс решил последовать примеру Верочки, но спрятался за Прищурова, пригибаясь. На рукавах у них виднелись нашивки милиции.       — Городские власти совсем не смотрят телевизор? — больше сам к себе обращался Евгений Дубин. — В месте с культурной историей устроили свалку! Господи, сколько здесь мусора… Сколько грязи… Интерьеры в убитом состоянии.       Макс подёргал Прищурова за рукав.       — Если меня увидят, то я пропал. Обратно вернут, — нашептал он журналисту.       Прищуров уловил его мысль, стараясь прикрыть собой достаточно, чтобы он не бросался в глаза милиционерам.       — Евгений, дойдём до Летнего сада. Дети устали.       «Меня заметят, меня вернут. А куда? В детдом?» — Макс паниковал и пытался успокоиться, не отходя ни на шаг от журналиста и беспокойно вертя головой.       — Нет, это возмутительно! — повысил голос Евгений Дубин. — Исторический памятник задыхается в дыме от самокруток! Верочка, солнце, подержи зонт, я отлучусь на минутку.       «Они смотрят на меня, они все смотрят на меня. Они меня видят, они знают меня, они вернут меня обратно, — Макс задыхался от подкатившего к горлу страха. Ему представлялось, что милиционеры все разом на него обернуться, поймут, кто он, и схватят. — Урод, если умер, то лежи под мёрзлой землёй и не рыпайся продолжать портить мне жизнь!»       Щёки стали влажными.       — Верочка, уверен, твой папа нас догонит. Будем медлить, пропустим всё изящество теней. — Прищуров взял малышку за руку и повёл их двоих к Марсовому полю.       Макс двигался на негнущихся ногах. Страха стало так много, что он боялся бояться. Чувствовал, что вот сейчас точно его схватят. И всё. Силком оттащат от Прищурова на свалку милиции. Макс охнул, почувствовав, как сжали его ладонь. Он опустил глаза и увидел Верочку.       — Ты тоже вспомнил о чём-то грустном? Дядя Николай плакал, когда я ему красных тюльпанчиков нарисовала. Хотела, чтобы он улыбался, а он взял и заплакал. Взрослый уже, лицо колючее-колючее и волосы седые, а плачет. Держи. — Верочка достала и протянула ему белый платок с крохотной вышитой на нём лилией. Макс нерешительно принял. — Сам справишься? У тебя руки, вижу, две. У дяди Николая одна. Он вторую в пустыне потерял. Я ему помогала слёзы вытирать. Ему левой не всегда удобно, но он говорит, что с одной рукой легче. Не нужно дважды рукава натягивать и думать, какую руку протянуть, чтобы её пожали. Мама его боится, но он хороший. Много интересного про горы рассказывает.       Макс не удержался и вместо того, чтобы утереть слёзы, обнял её. Его тронуло то, что Верочка уже дважды тянулась к нему, перестав боязливо убегать за спину отца. Не обиделась на него за то, что не заступился. К тому же она была ребёнком. Макс натерпелся от взрослых, а заботу от малышки охотно принимал.       Пока не рассмотрел кое-что поистине жуткое.       Временно покинувший их Евгений Дубин забрал у курившего милиционера сигарету и затушил её о его щёку. Другие милиционеры в оцепенении смотрели, но боялись вмешаться. Пострадавший же явно испытал невероятную боль, но не смел закричать, закрыв себе рот ладонью. Евгений Дубин на секунду отвлёкся.       И, как и раньше, добродушно улыбнулся Максу.       Следовало отпустить Верочку, отскочить от неё, убежать. Но он продолжал обнимать её, помогая держать тяжёлый зонт-трость, ведь если бы он перестал, Верочка бы отвернулась от него и увидела то же, что и он.       А Евгений Дубин, прекрасно зная, что он наблюдает, схватил милиционера за горло и небрежно швырнул в снег. Тот беспомощно сжался, поджав колени к груди. Евгений Дубин его не тронул, лишь аккуратно перешагнул через никчёмное трясущееся тело и последовал к ним.       Никто его не остановил, не попытался вмешаться, не одёрнул после. Он позволил себе затушить сигарету о щёку милиционера, уронить его, разве что не избить.       «Но тогда его идеально белое пальто бы испачкалось, — подумал Макс. — Он же не Константин, чтобы носить грязную майку, прикрывая её чистой рубашкой».       Если до этого он ненавидел Константина и его работу, то после поступка Евгения Дубина уже презирал. На это его папашка променял? Сборище придурков, которые видят, как причиняют боль их товарищу и тупо всем стадом блеющих баранов смотрят, не шелохнувшись? Пашут за копейки, чхать хотели на свои семьи ради чего? Порции унижений от прохожего? Какая справедливость, борьба с криминалом, если они друг друга защищать не намерены! Как свора собак, лают, показывают зубы, но своя шкура ближе к телу.       «Вот поэтому Константин за тебя не вступился. Боялся, видимо, что его тоже топить начнут. Школьники. Себя защитить не в состоянии, а что говорить о тебе? Всё-таки хорошо, что умер и перестал тебя позорить», — следом пронеслось в его мыслях.       — Алексей, дети вас не утомили? Прошу, простите за задержку, объяснял одному недалёкого ума молодому человеку, что для курения отведены определённые места. — Евгений Дубин ничего не сказал об их объятиях с Верочкой и никак не изменился в лице.       — Что вы, нашли общий язык, — довольно заключил журналист. — Летний сад нас ждёт.       Голые деревья, заколоченные в деревянные коробки прекрасные статуи и неработающие фонтаны. Макса повеселила очередная ирония с названием. В зимнее время года Летний сад терял своё неповторимое очарование. Однако не полностью. От деревьев и арок, увитых в тёплые месяцы пышной зеленью, протянулись тени. Возле пустующей дорожки вдоль самой ограды они складывались в объёмный решётчатый треугольник. Евгений Дубин как знал, когда им нужно прийти, чтобы всё это разглядеть.       Верочка довольно прыгала по теневым квадратам под аркой, как будто играла в классики. Удивлялась треугольникам, почему в пасмурное время их не было, а тут появились откуда-то? Лишь её чудная реакция не давала Максу окончательно раскиснуть.       Увязнуть в одиночестве.       Не хотелось идти ни на какую выставку, только лечь на диван, уткнуться лицом в подушку и глухо плакать. Вымотанный морально, обессиленный и лишённый, кажется, всей радости. Прогулка по центру и увиденное возле управления милиции сломали что-то внутри Макса или сломали его. Так плохо ему было лишь когда он увидел Константина возле Анубиса.       — Алексей, могу я попросить вас присмотреть за дочерью? Всё же волнуюсь за вашего протеже, мне бы переговорить с ним тет-а-тет.       Максу было безразлично, что и зачем от него теперь хотят. Он послушно последовал за Евгением Дубиным, надеясь, что всё скоро закончится. Мужчина отдаст им билеты, и они разойдутся.       — Хотел бы проявить деликатность, но в связи с определёнными обстоятельствами останусь прямолинеен.       Макс задрал голову и сглотнул. Евгений Дубин наедине с ним не улыбался.       — Алексей интересно сделал, что отправил тебя сегодня в школу. Тебя там не было, не так ли? — Макс не сообразил, зачем покачал головой, согласившись. — Как я и думал. Он вовсе не семейный человек. Ни разу не был женат, нет детей.       «О чём он?» — Макс огляделся. Одни голые деревья да тени. Им удалось найти ту часть сада, которой мало кто интересовался? Куда подевались все люди?       — После всех травматичных событий, которые выпали на твою душу, тебе нужна любящая и понимающая семья, — между тем продолжал Евгений Дубин.       Ветвистость этого дерева может быть для нас губительна       — Где родители не отправят тебя в лагерь в сезон пожаров, придут посмотреть на шахматный турнир и олимпиаду по английскому, вступятся, если тебя изобьют. С ними тебе захочется побывать во Франции не чтобы заглянуть в бездушный Диснейленд, а подняться на захватывающую видами Эйфелеву башню, погулять по полному удивительных произведений искусства Лувру.       — Откуда, — дрогнувшим голосом прошептал Макс. — Откуда вы узнали?       — Узнал о чём, Игорь? — мягко уточнил Евгений Дубин. — О тебе? Твоих увлечениях? Или отцовских часах?       Макс поспешил накрыть наручные часы рукавом куртки, чем вызвал усмешку у мужчины.       — Не волнуйся, Прищуров ни о чём не знает, — заверил Евгений Дубин. — Знаю я и потому тебя предупреждаю — ему нет веры. Он хороший журналист, но почему? Потому что изворотливый, одинаково превосходно придумывает рассказы и врёт. Он умеет заботиться о себе и предпочитает влачить одиночное существование. Не слишком вычурно для тебя излагаю мысли? Прости, нынешние ценители искусства, считающие, что раз им знакома злосчастная Венера Ботичелли и не менее доставший художников старой закалки Давид Миккеланджелло, то они в праве рассуждать о высоком, сводят меня с ума своим лексиконом. Столько мерзости от них перенял, что в пору промыть рот белизной.       — Если вы не хотите рассказывать обо мне Прищурову, то что вам нужно?       Макс потянулся к шарфу и слегка ослабил его, заволновавшись, что если за него дёрнуть, то он задохнётся в считанные секунды. Что хуже — совершенно без свидетелей, будто перестарался с обматыванием шеи шарфом, а не был придушен за связь с милицией в укромном уголке Летнего сада. Точно, милиция! Вот почему загнал в угол! От догадки захотелось рвануть во всю мощь, но Макса как парализовало. Что-то, что заставило кучу милиционеров не двигаться, пока их товарища мучали сигаретой, сработало и на нём.       Пока Евгений Дубин говорил, он не смел ни перебить его, ни скрыться из виду.       — Устроить тебя в приличную семью, которая не даст тебе растерять весь интеллектуальный потенциал, не станет бросать под машину, подвергать опасности. Не отдаст в детдом. Ты знаешь, что дети в детдомах — это уже не дети? Это пантеры, тигры и крокодилы из зоопарка, которых ни в коем случае нельзя выпускать из клеток. Когда ребёнок, пусть и случайно, сжигает других детей, то он уже не может считаться ребёнком. Дикая зверушка в клетке, которую, если жёстко и упорно не дрессировать, убьёт тебя, как окажется на свободе.       Тихая, ненастойчивая интонация при полном отсутствии жестикуляции и резко пугающих дружелюбием или, наоборот, злостью эмоций.       Прищуров бы прыскал желчью и раздражался, Иван «Вернер» трусил и нервничал, Константин проявил бы граничащую с безразличием притворную заинтересованность. Никому из них Макс бы не рассказывал о том, что творилось у него внутри.       Второй раз за день его бросило в слёзы. Теперь не из страха, а из странного облегчения и… счастья.       Врач осматривал его, как вещь, Прищуров недовольно ворчал про одежду и внешность, будто не ребёнка, а щенка себе взял с улицы. Хотел породистого, а досталась дворняга. Возле них Макс не показывал слабость, а если был уязвимым, то стремился смещать внимание. Снова отвергнут, не примут, увидят, что он не заслуживает любви, тепла, не соответствует ожиданиям.       Евгений Дубин тактично не трогал его одежду, лезущие наружу проблемы, обращался без грубости, с уважением. Как к человеку. Макс затрясся, чувствуя покатившиеся по щекам слёзы. Мужчина не отреагировал. Плачь сколько угодно, осуждать не станет.       — Мне приятно знать, что ты воспринимаешь отца и всю милицейскую шайку как преступников. Уточню — ваши родственные связи для меня пустой звук. Проблемы взрослых не проблемы детей.       Промокая льющиеся потоками слёзы рукавом куртки, Макс выпалил:       — Какая вам выгода мне помогать?       На что Евгений Дубин привычно ровным тоном выдал:       — Разве что не увидеть тебя среди детдомовских. Не люблю хоронить таланты заживо. Дать платок или куртка надёжнее?       «Прищуров предупреждал остерегаться его. Ты с ним больше четырёх месяцев, он рискнул забрать тебя без документов, врача уговорил тебя осматривать. Он не предаст», — всплакнув, Макс ответил.       — Я останусь с ним.       — Вот как? — удивился Евгений Дубин, и в его глазах мелькнула грусть. — Окончательно решил? Месяц и окажешься в благоприятной среде с заботливыми родителями.       Макс был непреклонен.       — Прищуров никому меня не отдаст.       — В таком случае, — Евгений Дубин полез во внутренний карман пальто и вместе с билетами вынул из него медкарточку и свидетельство о рождении, передав Максу. — Возьми на заметку, как начнёшь жить в своей квартире, — подружись с соседями, чтобы они знали, кому можно копаться в твоей двери дубликатом ключа, а кто мимо проходил.       Макс забрал всё ценное и устроил под курткой, выжидающе глядя.       — Напоминаешь мне друзей. — Качнул головой Евгений Дубин. — Они верили государству. В его поддержку и надёжность. А государство немилостиво бросило их на произвол судьбы. Никто вас никуда не отправлял, сугубо ваша инициатива.       — А ваши друзья они…?       — Бывшие военные. Афганистан, — серьёзно произнёс мужчина. — Но, хах, не им бы я предложил забрать тебя. Их война ещё не закончилась. К слову, — переключился на другую тему Евгений Дубин. — Не рассматриваешь перспективу кадетского училища? Могу попробовать устроить.       Макс замотал головой. Мало ему было Константина, так натерпелся бы от государства, понимая наперёд, как оно о нём позаботится.       — Печально, — тоскливо подытожил Евгений Дубин. — Несколько мальчиков, чьих отцов пришлось хоронить, успешно приняли. Им нравится. Дисциплина, обучение, сплочённость.       На выставку они не пошли.       Зато Макс услышал от Прищурова иную историю про архитектора, который любит детей, ненавидит пренебрежительное отношение к историческим зданиям и дружит с бывшими военными. Историю, где связанный правительством на творческие заказы из-за городских войн, находившийся на грани нищеты архитектор обратился к военным. Брошенные по возвращению в потерпевшую значительные изменения страну военные нуждались в психологической и медицинской помощи. Калеки, контуженные, испытывающие стресс в людных местах, неспособные без чужой поддержки реабилитироваться в городе. Но имеющие обширный боевой опыт и оружие. Правительство не выделяло им деньги, не платило пособия, не обеспечило работой. Всё складывалось мрачно и безобразно гнетуще, пока к ним не пришёл архитектор в белом и не предложил сотрудничать. Платить им ему было нечем. Его проекты не находили спонсоров, он взялся писать картины, но в условиях кризиса их никто не покупал. Денег еле хватало на еду.       Но его выручало обаяние, он проявлял чудеса дружелюбия и обладал аналитическим складом ума. Военные не верили городским властям, уже однажды предавшим их. Гордые, не продались бизнесменам, пытавшимся устроить их к себе охранниками. Как не примкнули к криминальным бандам, обещавшим им жизнь на широкую ногу. Но поверили архитектору, который познакомил их с семьёй, обеспечил скудным пропитанием, обещал найти им жильё. Глубоко одинокие они проявили к нему, его жене и детям невероятную преданность.       С их помощью был напрочь уничтожен мощным взрывом «Парнас Пассаж» с собравшейся в нём преступной группировкой. Вояки раньше милиции прочухали, кто может быть Анубисом, и выяснили, где расположилось его логово. Готовилась операция по ликвидации. Архитектор, между тем, на достигнутом не останавливался, ведь Анубисом по расчётам военных была не просто женщина-капитан Афганской войны, спутавшаяся с криминалом, а глава милиции. К операции подключили журналиста. Показать городу, кто их защищает, заставить власти забиться в агонии. Но что-то пошло не так. Двое милиционеров устроили перестрелку в особняке. Военные решили позволить им и сектантам поубивать друг друга и добить выжившую сторону. Пойманных спецназом на выходе из особняка сняли снайперы. Город возненавидел милицию, узнав из новостей с федерального канала, что её глава стояла за массовыми убийствами. На фоне ненависти к милиции горожане вспомнили о существовании армии, военных, которые придут и спасут их.       Архитектор переиграл всех. Городские власти соглашались на его условия по застройке разрушенных районов города, в срочном порядке начали начислять пособия военным, продвигать их в очередях на льготное жильё. Архитектор прямо заявил, что его не нужно учить проектировать здания, как и военных не нужно учить воевать, достаточно дать им проредить ряды продажной милиции и радикально решить проблему с бандитизмом. Власти смотрели на перестрелки сквозь пальцы, прессе не требовалось убеждать горожан в необходимости такой защиты. Люди видели, что кроме как армии, их защитить некому. Часть оставшейся без криминала элиты приглашала архитектора к себе, взявшись спонсировать его проекты, ведь никто бы не рискнул их срывать. Криминальные авторитеты его уважительно обходили стороной. Военные, вылезшие из нищеты, пьянства и постоянного голода, готовы были отдать жизни ради благополучия его и его семьи. Ведь архитектор тем и заполучил их безоговорочное доверие — показал на себе, что нуждается в мирном небе над головой, чтобы растить малышей в безопасном месте, заниматься работой, которой его лишили.       Лицемер, мастерски манипулирующий теми, кто ему нужен. Сугубо холодный расчёт. Подчинить власть в городе и подождать, пока где-нибудь на границе страны вспыхнет военный конфликт. К тому времени, как выгодные союзники сами себя ликвидируют, он обретёт достаточное влияние, чтобы ни правительство, ни элита, ни криминальные авторитеты не смели тронуть его семью или вновь забрать работу.       Макс не поверил в версию Прищурова. И, вероятно, правильно сделал, потому что, как и предупреждал Евгений Дубин, — Прищуров от него избавился.       Месяц спустя после их совместной прогулки Макс решился сознаться журналисту в своём недетдомовском происхождении. Прищуров, как ему показалось, спокойно принял новость. Однако на следующий день отвёз его в милицию, передав в руки другу Константина и его жене.