Forever

Юнги всегда был чертовски талантлив. Он всегда это знал. Чувствовал. Просто раньше в него никто не верил. Но в последние несколько лет о его таланте твердили буквально все вокруг. Кто-то скажет: круто же. Да. Но мало кто знает, НАСКОЛЬКО огромная это ответственность. Когда в тебя верят вот так вот, слепо и безоговорочно, такое огромное количество людей. В твою музыку. Возможно, кто-то думает, что талант – легкая ноша. Возможно, кому-то и правда жить с ним легко. Но Юнги под тяжестью груза его сгибался. Нет, он всё так же писал много музыки, и она всё так же была хороша. Вот только каждая нота… как будто стоила крови. Вырывалась с мясом. Вокруг Юнги теперь было слишком много ожиданий. Слишком много ушей и глаз. Слишком много критики и оценки, а поддержки – простой, теплой, человеческой, без целей, выгоды и подтекста – слишком мало. Юнги просто устал. Выдохся. Ему нужно было немного свободы, свежего воздуха и пространства. И в один прекрасный майский знойный день он сбежал туда, где всё это было. Просто бросил всё, схватил гитару и пару вещей в рюкзак и уехал. Туда, где его ждали. Каждое мгновение. Секунды, минуты, дни, недели, годы. Всегда. Туда, где жила ОНА. В забытую, насквозь пропахшую мандаринами и солью деревеньку в глубине Чеджу. Где-то глубоко-глубоко в горах. Десятки километров лесов и садов вокруг. Огромное безбрежное море. Песчаный пляж. Старые покосившиеся домики, которых не видно из-за плюща. Одна-единственная узкая-преузкая улочка. Дедули и бабули, с любопытством выглядывающие в окна на внезапно забредшего гостя. Никакой цивилизации. Ни интернета. Ни ТВ. Ни простой телефонной связи. Из транспорта – ржавый велосипед, тачка для навоза и собственные ноги. Только море, мандарины, свобода и ОНА. ТА, кто его всегда понимала и ждала. Преданно и безоговорочно. Несмотря ни на что. По-своему любила и поддерживала. И сейчас. Тоже. Да. Первые трое суток Юнги казалось, что он в этом вакууме замершей тихой деревенской, почти дорамной жизни из семидесятых или восьмидесятых сойдет с ума. Что его, привыкшего жить на пределе и лететь на скорости света, внезапно резко остановили. Прихлопнули. И залили чем-то густым и сладким. Сковывающим по рукам и ногам. Наверное, так чувствуют себя мухи, когда влипают в янтарь. И Юнги себя так чувствовал. Ему правда казалось, что он сходит с ума. Слишком спокойно. Слишком тихо. Слишком медленно. Юнги три тысячи раз за первые три дня пожалел, что уехал сюда из Сеула. Он много пил. Они много пили. Отвратительный теплый виски, потому что кто-то сломал электричество. Пекли в огромной горячей печи пиццу – ту, в которой сыра и соуса больше, чем теста. Тянущуюся, жирную, сочную, вкусную. Доставляющую истинное плотское наслаждение. Пальчики оближешь. Гастрономия – лучшее искусство. Много гуляли. Купались в море. Валялись в траве и на песке. В тени деревьев в мандариновом саду. Занимались любовью. Медленно, вкусно, тягуче, как сыр на той самой пицце. Жарко. Хорошо невыносимо. И говорили-говорили-говорили. На полном серьезе обсуждали всё на свете, спорили, доказывали, смеялись, шутили. Юнги давно ни с кем так не болтал. Не жил. Не чувствовал. Не как участник самой популярной группы. Не как автор текстов и музыки. Не как рэпер. Не как продюсер. Он вновь становился Мин Юнги. Задвигая куда-то на задний план уже давно перетянувшего всё одеяло его жизни на себя Шугу. Мин Юнги внезапно вернулся. Ожил. Учился заново жить, дышать, чувствовать. И это всегда было так странно. Он внезапно с головой рухнул во всю эту деревенскую жизнь, с легкостью приняв правила новой игры. ЕЕ жизни. Которая теперь внезапно была и его. Вставать в шестом часу утра с первыми лучами солнца под звуки прибоя и крики петухов. Кормить целый двор очень ревностно защищающей свою обожаемую хозяйку от чужака живности. Юнги пришлось пережить целую войну с петухами, селезнями (он теперь даже знал, как утка-мужчина называется) и гусями за право считаться в этом дворе тоже хозяином. Чего он только ни делал! Искал по огромным куриным гнездам яйца. Ловил разбегающихся во все стороны цыплят. Полол сорняки, поливал, ухаживал за деревьями и небольшим, всего-то несколько сотен квадратных метров (или в чем там это меряется) огородиком, гордо собирал и укладывал на хранение свой первый урожай. Мандарины и персики! Запах и вкус – просто сумасшедшие! Закачаешься! Он носил воду. Косил сено. Рубил дрова. Как в игре! Но по-настоящему! Топил печь и баню. Пас коз. Да что уж там, он даже доить их научился. Это далеко не так страшно, как звучит. Но ОНА, конечно, куда лучше, чем сам Юнги, с этим справлялась. И ему так нравилось, провалившись по самую макушку в душистый стог, наблюдать за тем, как ОНА со всем своим хозяйством управляется. Ласково и нежно. Сильно. Смело. Вот где искусство. А по вечерам они с НЕЙ вместе и со всеми жителями деревни до хрипоты перепевали у костра старый добрый трот – нет для такой жизни музыки лучше и уместней. Да и вообще, наверное, нет. Особенно вприкуску к настойке на полыни, кимчи и только-только испеченной в золе сладкой картошке. А затем вдвоем, сплетшись руками и ногами на мягкой, пахнущей лавандой, мандаринами и ромашкой постели, они сладко засыпали в окружении семнадцати кошек. Песня рэп-лайна – имя для каждой. Пятнистый счастливо-трехцветный забияка 땡 с ободранным в драке ухом был главным любимчиком и неизменно спал между ними, а угольно-черный UGH (ну вылитый засранец Тэхён!) так и норовил улечься пушистой толстой задницей прямо на лица. Юнги так любил эти ночи. И сладкие сны, что ему снились. Юнги так любил эти дни. Так любил эту жизнь. Юнги просто любил и был любимым. Без всяких условий и условностей. Так, как есть. Первый месяц за много-много последних лет Юнги просто жил. Скучал ли он по остальным? Если честно – не очень сильно. Слишком занят своей новой жизнью он был. Слишком долго рядом они были. Слишком друг другу надоели и приелись. До оскомины почти. Никто его не терял. Юнги был слишком серьезным и ответственным, всё понимал, никогда не чудил и даже о своем побеге в отпуск с открытой датой окончания всех предупредил. Чтобы никто, не дай бог, из-за него не переживал и не волновался. Хосок, как самый модный и продвинутый, первым освоил телеграф – единственное доступное быстрое средство связи. «Эсэмэски для пенсионеров тчк» – как он писал, заставляя Юнги морщить нос, ЕЕ – звонко в голос смеяться, а несчастных телеграфисток – учиться набирать смайлики. То еще приключение для бабуль за девяносто, которые что это такое – даже знать не знали. И про «эсэмэски», кстати, тоже. Намджун писал Юнги длинные письма, которые шли сюда с отставанием в месяц практически, а Юнги слал ему в ответ сделанные на полароид снимки с кривыми подписями от руки – максимум, на который он пока был способен. Но Намджуну всё нравилось. Он не жаловался. Джин Юнги не писал. А вот с НЕЙ они обменивались какими-то модными семенами и травами, хихикали в записках-сердечках над какими-то рецептами и слали друг другу огромные посылки. Юнги было почти ревниво. Даже несмотря на то, что в каждую Джин обязательно клак пачку его любимых сигарет и пару банок пива. А вот Чимин, Чонгук и Тэхён разлуки с хёном просто не выдержали. И в один из дней июльским миражом на пороге их с НЕЙ дома возникли. Юнги сначала глазам своим не поверил. С трудом сдержал желание закричать и захлопнуть перед носом этой троицы колобродов (что за слова-то такие?!) двери. Но ОНА его опередила. Не позволила. Пригласила. Этих троих, что их жизнь в натуральный бедлам превратили. А потом сама через неделю взяла и практически метлой из дома выгнала, зорко проследив за тем, чтобы эта троица села на автобус и уехала в нужном направлении. Гости – это хорошо. Но такие, как Тэхён, Чимин и Чонгук втроем с годовым запасом текилы – боже упаси. Нахрен не нужно. Юнги потом пришлось две недели курятник ремонтировать и психотерапию проводить несчастным петухами и курицам, которые после того, как эти трое перепутали их жилище с норэбаном, наотрез отказывались гнездиться и нестись. Юнги искренне любил мелких придурков. Но ему правда было нужно еще немного покоя и размеренности. Побыть с НЕЙ наедине и ни с кем ЕЕ не делить. Месяц или два. Чтобы до конца прийти в чувство и ожить. Чтобы снова стать тем Юнги, каким он когда-то был. Это был его отпуск. Его новая жизнь. И их Юнги ни с кем не хотел делить тоже. Рассветные прогулки по берегу моря, сбор яиц по утрам, козы, куры, утки, гуси, коты, огромный лохматый пес во дворе по кличке Гугл, мандарины, ягоды, овощи, фрукты, трот и посиделки по вечерам, кимчи, настойки, сладкая картошка, чтение вслух, кроссворды и лото с соседями по субботам, стрекот цикад в открытые настежь по ночам окна, секс, который не про физику и похоть, а про любовь и глубокие, пронизывающие насквозь, до основания чувства, разговоры, в которых столько смысла, что кричать охота, купание голышом в лунном свете, кофе по утрам в саду вдвоем, общие воспоминания и шутки, совместная готовка, ОНА в его футболке на голое тело бегает суетится по дому: то так смешно дуется, то так игриво смотрит, внезапно подбегает и кусает за нос, а в следующее мгновение так глубоко и сладко целует, что дышать невозможно. Смеется и спрашивает: «Персики созрели. Хочешь?» Так много маленьких, но важных деталей. В единое целое. В общую картину его счастья, неизменным центром которой была ОНА. Юнги всегда был так эгоистично рад, что в ЕЕ внешности нет ничего особенного. Чистая заурядность. Выгоревшие на солнце вечно растрепанные и выбившиеся из низкого пучка волосы. Тонкая фигура. Россыпь веснушек на загорелой коже. Тонкие сухие губы. Посмотришь издалека – взгляд не зацепится. Но Юнги-то ЕЕ всегда видел. И знал, что ОНА – самая особенная. Он ЕЕ в самый первый день их знакомства себе присвоил. Еще тогда, когда на очередных дружеских посиделках взглянул в серые с изумрудными вкраплениями глаза. Он уже тогда знал, что ОНА – невероятная. Слишком много про нее рассказывали их общие друзья. И Юнги просто не могли не восхищать их истории. ЕЕ история. Сильная, смелая, яркая карьеристка, не знающая преград на пути к цели и в своем возрасте достигшая и познавшая столько, что в целую жизнь не вместится. ОНА не могла не восхищать. Юнги всегда смотрел на НЕЕ с придыханием, ловил каждый взгляд и каждое слово. С нетерпением ждал каждой встречи и каждого сообщения. ОНА всегда была его силой, его опорой и его вдохновением. Они так быстро так сильно стали близки, что было даже страшно. Так хорошо, что больно и плохо. А потом… потом ОНА внезапно взяла и исчезла. Бросила работу и друзей. Продала квартиру, машину. Выключила телефоны, удалила все социальные сети и мессенджеры. Куда-то уехала. Сбежала. Юнги тогда чуть с ума не сошел. Едва не задохнулся. Перестал жить. Функционировать. Пока не нашел в почтовом ящике первое письмо. ОНА ему писала. И рассказывала. Всё. Так он впервые в этой деревушке на Чеджу и оказался. И узнал, что такое бывает. Не на экране телевизора или во сне. А по-настоящему. Наяву. Они тогда сидели с НЕЙ вдвоем на берегу, слушая плеск волн. И ОНА, мягко перебирая отросшие кудряшки устроившего голову на ее коленях Юнги, непривычно тихо и спокойно, без всех этих своих смешков и шуточек, о том, как сильно устала и что чувствует себя старее всех местных бабуль, ему рассказывала. О том, что все смыслы потеряла и перестала хотеть жить. О том, что сделала всё, что хотела. И выгорела. О том, что в какой-то момент даже думала себя убить, но оказалась для такого слишком трусливой. Поэтому бросила всё и сбежала. И… Юнги ЕЕ понимал. Очень. Сильно. Внутри него самого, пусть и меньше и проще, но уже всё это было. Может, он просто был младше? И еще пара лет – и… блеск в его глазах и запал жить тоже исчезнут? Да. Грустный ответ. Но ничего не поделать. В ту ночь они много и серьезно говорили, думали о том, как дальше жить, как всё вернуть и исправить. Не придумали. Решили плыть по течению. Но жить. Только так и никак иначе. ОНА осталась на Чеджу. А Юнги вернулся в Сеул. Зная, что в самые трудные жизненные моменты, когда силы на исходе, а он сам на пределе, да нет, ВСЕГДА на Чеджу его ждут. Юнги счастливо наблюдал за тем, как в ЕЕ глазах постепенно разгорался прежний мягкий и теплый свет. Как ОНА снова медленно, но упорно становилась самой собой. ТОЙ, от которой у Юнги бабочки порхали в животе. ТОЙ, кого он любил так сильно, безоговорочно, безусловно. А теперь ОНА лечила его и помогала Юнги вернуть всё на круги своя. За те три месяца лета, что он прожил здесь, он не написал ни капли музыки, ни ноты. Он по музыке, по вдохновению, по студии, по своему творчеству почти не скучал. Даже о них не думал. Юнги от всего этого прятался. Выдыхал. Отдыхал. Собирал себя заново. И, проснувшись однажды утром на сбитых простынях в насквозь пропахшей летом, цветами и травами комнате, внезапно понял, что да. Вот оно. Вышло. Получилось. Случилось. Он здесь, он есть. Он – это он. И он наконец-то готов вернуться. И ОНА, еще такая сонная, взъерошенная и сладко припухшая со сна, тоже сразу это поняла. Обрадовалась. По-настоящему. Без капли ревности и горечи. Помогала ему собираться. Целовала и шептала нежности на прощание, путаясь пальцами в отросших кудрях, искренне, не расстраиваясь. Без слез и обид. Только с огромной радостью и любовью. С искренней улыбкой и почти материнской гордостью его отпускала. Юнги был так счастлив. ОНА была так счастлива. Они расставались вот так каждый раз. Как будто бы всё по-старому, но совершенно новые. И как будто с каждым разом всё лучше и лучше. Они. Их отношения. Их жизни. Чувства. С каждым разом им нужно было всё меньше слов, чтобы понимать друг друга. Наверное, уже и вовсе не нужно. Поцелуй, легкое касание щеки кончиками пальцев, легкая полуулыбка и понятный лишь им двоим взгляд – большего и не нужно. «Возвращайся». «Обязательно». Юнги и правда уезжал. Из своей сказки в реальность. Надолго. А ОНА оставалась здесь. У моря. Среди своих коз и птиц, мандариновых деревьев и веселых заботливых соседей. ОНА знала, что он вернется. Юнги знал, что вернется. Однажды – уже навсегда.

«спасибо что ты есть люблю целую счастлив тчк»