Патология

Это тридцать пять тысяч пятьсот восемьдесят четвертый день в Аду. И Сэм Винчестер сегодня создал зеленую птицу. Создал. То есть из воздуха. То есть этой слегка деформированной летающей штуки, все еще мелькающей то в одном, то в другом месте, не было минуту назад, а теперь она есть. Правда, весь дизайн, включая цвет, является плагиатом, и, конечно, это дешевая копия оригинала и не выиграет никаких гран-при за биологическую точность, но все же. Сегодня Сэм что-то создал, и он весь светится от этого достижения. Прошедший век (или не век?) в Аду не был ни в малейшей степени приятным опытом. Тем не менее, бывает момент, когда Сэм искренне, до мельчайших частичек своего существа счастлив. Странно и довольно трагично, как люди действуют в глубочайшей яме несчастья. Насколько невосприимчивыми можно стать к нему, что чистая радость находится на кончиках пальцев, если только это позволить. И они позволяют. Почему бы и нет? Ибо что терять? Потому что существует порог страдания, после которого разум освобождается от ожиданий и суетливых суждений. Главный катализатор приспособляемости — сдаться. Когда ты сдаешься, ты не привередлив. Когда ты сдаешься, ты не требователен. Когда ты сдаешься, ты принимаешь то, что дает тебе жизнь, делаешь лимонад и наслаждаешься. А Сэм сдался около семи десятилетий назад, и это лучшее, что случилось с ним в клетке. Потому что теперь, теперь он может ухватиться за крупицы счастья, где бы они ни находились. Он бросает последний взгляд на птицу и радостно шепчет: «Оставайся здесь, приятель, ладно?» А потом выбегает с балкона, оставив дверь настежь, и бежит к запертой двери на другом конце комнаты. Стучит несколько раз, пытаясь подавить волнение в голосе. — Люцифер, можешь прийти, пожалуйста? Поскорее? Люцифер обычно приходит где-то между несколькими минутами и часом после приглашения. Сэм считает секунды на пальцах, нетерпеливо вышагивая между дверями. В последний раз, когда он чувствовал себя так, едва сдерживая предвкушение под кожей, он был ребенком, и его отец только что сказал, что он присоединится к их следующей охоте. Он часами ждал, пока за ним приедут папа и Дин, с прижатым к груди рюкзаком и с дрожащими от адреналина мышцами. Он так волновался и был так счастлив. Теперь это такое древнее воспоминание, но оно все еще заставляет его улыбаться. Дверь наконец открывается, и входит Люцифер. На его лице написано любопытство, но нет тревоги или беспокойства. Сэм знает, что он знает. Он всегда знает. От этого его открытие не становится менее значимым. — Сэмми, ты совсем раскраснелся. — Да, эм… Если сегодня мы будем заниматься пытками, может, отложим их немного? Я хочу показать тебе кое-что. Заниматься пытками. Потому что пытки — это то, что они делают вместе. Люцифер почти нежно улыбается. — Мы не будем заниматься пытками сегодня. Покажи мне. Сэм с признательностью кивает и идет к открытому балкону, жестом приглашая следовать за собой. Люцифер так и делает, и волнение немного переносится на него, смягчая выражение лица. Они стоят вместе снаружи. Сэм смотрит вверх, тяжело вздымая грудь, и показывает рукой. Зеленая птица сбоит, но она все еще там. — Видишь это? Девятую птицу справа. Видишь? Люцифер видит. Это маленькая мерзость, которая никогда не выживет в природе. Сломанное угасающее существо со слишком большими крыльями и слишком малой массой тела, и, тем не менее, оно волшебно. Это творение в его лучшем проявлении. Дефектное, уродливое, экспериментальное, сильное. Люцифер склоняет голову в восхищении, теплые глаза опускаются ниже и останавливаются на Сэме. — Пробуем себя в роли бога, да? Мне нравится! Сэм выглядит таким гордым, так ждет, что его маленький проект по декоративно-прикладному искусству получит признание и одобрение. Это чертовски мило. Люцифер хочет дать ему именно это. Очаровательное чувство, которым можно наслаждаться. В Аду их не так уж много. — Сэмми, я очень впечатлен. Сэм неловко усмехается, проводя рукой по волосам и дыша чуть тяжелее. Похвала, по-настоящему заслуженная похвала, бывает очень редко, но она неизменно заставляет его сердце трепетать. В этом чувстве есть что-то детское, оно омывает его и заставляет желать лучшего. Это некрасиво и уязвимо, и Сэм почти автоматически отклоняется, защищаясь, на более привычную почву. — Спасибо, э… Прости, что не сказал тебе, что пытаюсь. Я не думал, что это когда-нибудь сработает, и я подумал, что ты все равно знаешь, и если ты считаешь, что я должен ос… Люцифер прерывает его, тон твердый, но участливый, почти воспитательный: — Не ищи наказания. Я понимаю, что это твой инстинкт и твой опыт — связывать независимый свободный выбор с неблагоприятными последствиями. Ты не сделал ничего плохого, и тебе не нужно разрешение, чтобы использовать свой мозг на пределе его возможностей. Это все еще трудно понять в полной мере. Пределы свободы Сэма в заточении. Люцифер поддерживает свободный выбор до степени одержимости. Правда, он может манипулировать всей твоей вселенной так, чтобы в итоге твой свободный выбор пришелся ему по вкусу. Конечно, он может играть с твоими эмоциями, загонять тебя в угол, где твой выбор почти предопределен. Но это должен быть твой выбор. Это должно исходить от тебя, с убежденностью, логикой, отчаянием, какими бы ни были мотивы или доводы. Он не принуждает, хотя почти всегда может. Сэм усвоил это на горьком опыте. Люцифер не ждет от него многого, но он ожидает ответственности и самостоятельности. Это означает, что Сэм должен признавать как свои промахи, так и свои победы. Каждое влияние, каждое препятствие, каждое вмешательство со стороны Люцифера — это реальная тренировка свободы воли. Это странный вид автономии, с которым приходит еще более странный вид утверждения. Сэм никогда, ни в своей жизни до этого, ни в жизни после, не чувствовал настолько полного и абсолютного принятия себя таким, какой он есть. Он выдыхает и пытается улыбнуться: — Хорошо. Понял. Спасибо. Люцифер снова поднимает глаза на птицу: — Расскажи мне, как ты это сделал. И Сэм знает, что эта просьба в первую очередь для его собственной пользы. Это история успеха, которую он хочет облечь в слова и выпустить в небо. Он хочет похвастаться тем, как он этого добился. И Люцифер может поджечь его завтра абсолютно без всякой причины, кроме как для того, чтобы скоротать время, но сейчас невероятно приятно, что тот просто стоит и слушает тривиальные бредни Сэма о материализации плода его воображения в это неприглядное зеленое подобие птицы. — Эм, я регулярно медитирую. Ты это знаешь. Я закрываю глаза и пытаюсь погрузиться в воспоминания или воображаемый мир. И я понимаю, что мы… я… не могу здесь спать, потому что, по сути, мы уже находимся в осознанном сне, который делим вместе. Комната, балкон, эта долина и мы с тобой, имеющие физические формы, — все это продукты осознанного сна, который ты создал. Я уже какое-то время думаю, могу ли я тоже влиять на окружающую среду. — Что вызвало этот мыслительный процесс? — Я не знаю. Прошли, сколько, десятилетия, с тех пор как мое тело выбралось из клетки? Я чувствую себя все менее и менее привязанным к иллюзии моего тела в комнате. Когда я медитирую, я могу вырваться. Мое сознание технически ничем не ограничено. Единственное, что его сдерживает, это годы и годы пребывания в теле, и это единственное состояние существования, которое знает моя душа. Это то, чему я должен научиться, если хочу полностью освободиться. Но это нелегко. — Интересный подход, Сэмми. Почему ты не попросил помощи? — Потому что ты архангел, Люцифер. Наш опыт полярно противоположен. Тебе было бы так же сложно понять, каково это, когда твоя энергия ограничена телом, как мне понять, как освободить мою. — Хм. — Поэтому я подумал, нужны маленькие шаги. Если я смогу манипулировать окружающей средой за пределами моего воспринимаемого тела, это разрушит ментальный барьер. Я научу свое сознание тому, что оно существует за границами иллюзии моего физического проявления. Сэм делает паузу, чтобы перевести дух, и бледно-зеленая птица светится чуть ярче. — Сначала я пробовал с предметами. Я попытался создать книгу. Ты делаешь это все время, поэтому я подумал, что это будет просто. Порой Люцифер приносил в комнату книги. Иногда книги, которые Сэм читал раньше, но толком не помнит; часто такие, которые он никогда в жизни не видел. Объективно Сэм понимает, что имеющаяся библиотека состоит из книг, которые прочитали он или Ник, в дополнение к той литературе, которую удалось прочитать Люциферу во время его короткого пребывания на Земле. Люцифер задумчиво улыбается: — Это отдельная лига. Потребуется полный доступ к центрам памяти, о которых ты даже не подозревал. Когда-нибудь мы доберемся до этого. Я помогу тебе. Продолжай. — Когда книги не сработали, я попробовал более мелкие предметы. Ручка, ключ, пустой стакан. Но создать что-то из ничего тоже не получалось. Образ в моей голове, который я пытался материализовать, был размытым и слабым. Я не мог стабилизировать его достаточно долго, чтобы придать ему пропорции. Тогда я решил, что мне следует придерживаться предметов, уже имеющихся в комнате. Я попробовал изменить цвет простыней или стен. — Цвет — неуловимая концепция. — Именно. Он не прилипал. Я хотел сделать простыни красными, и после, наверное, нескольких часов усилий, в итоге получил короткий теплый оттенок над кроватью. А потом он исчез. Было ощущение, что я пытаюсь раскрасить каждую молекулу по отдельности и терплю неудачу. — Значит, ты решил черпать свои составляющие из окружающей среды. — Да. Если бы у меня была уже готовая модель, мне не нужно создавать свою из ничего. Я могу просто скопировать ее. Поэтому большую часть времени я проводил на балконе, глядя на твоих птиц. Они такие совершенные, такие детализированные, такие настоящие. Я запомнил их формы. Я пытался нарисовать их, но… — Я не давал тебе новую тетрадь с тех пор, как ты провалил задание по древнегреческому. Твоя вина, приятель. Сэм беззаботно покачал головой: — О, заткнись, Люцифер. Ты хотел три тысячи слов, а у меня было максимум четыреста словарей, с которыми я мог работать. Конечно, это было похоже на пятиклассника, пытающегося написать Аристотеля. Этот конкретный инцидент не имеет права упоминаться так вскользь. Учитывая, что Сэму пришлось прибить свою правую руку всеми пятью пальцами к столу, один за другим, и после этого он несколько часов плакал и молил о прощении. Но, эй, пальцы зажили, боль стала далеким воспоминанием, а Сэм уже давно не держит обиды. — Думаю, ты заслужил новую тетрадь в любом случае. Просто не копай себе могилу, и ты получишь ее в следующий раз, когда попросишь. Сэм почти по привычке бормочет «извини, спасибо» и продолжает. — Да, в общем, я изучил твоих птиц, и на этот раз мне было гораздо легче сосредоточиться на материализации копии. Поначалу птица была едва различима. Только очертания. Потом детали, а потом анимация. Затем я посмотрел на долину и раскрасил птицу в зеленый цвет. Самое сложное было сделать так, чтобы она осталась. Я мог заставить ее появиться на мгновение, как я ее задумал. Но она исчезала, если на секунду потерять концентрацию. Мне нужно было как бы закрепить ее существование в окружающей среде, чтобы она там осталась. Я понятия не имею, как описать этот процесс. Но чем больше я смотрел на нее и верил, что она есть, и чем больше воспринимал ее как нечто, существующее среди группы своих друзей, отделенных от моего вторжения, тем дольше она оставалась. — Активные компоненты созидания: вера и огромная внутренняя сила. Кто бы мог подумать? Сэм утвердительно мычит, размышляя несколько секунд, глядя на птицу, все еще летающую маленькими петлями вместе с остальными: — Все это напоминает мне о тульпе. Мы с Дином охотились на этого монстра, основой существования которого была вера людей в то, что он существует. В своей вере они создали его, и чем сильнее он становился, тем сильнее они верили, и он становился еще сильнее. Это заставляет меня задуматься, имеет ли разум юрисдикцию и над реальным миром. Неужели это все податливый каркас, который мы можем лепить и формировать, если только поверим, что можем. Вдруг это все осознанный сон, который Б… твой отец создал для нас. Люцифер облизывает нижнюю губу, забавляясь мыслью. А Сэму интересно, является ли эта пошаговая инструкция для него новой. Если этот процесс — не то, что ему когда-либо приходилось изучать или понимать. Это нечто, заложенное в него по замыслу, своего рода право по рождению. Он почти все здесь создает сам. Он щелкает, и вселенная отвечает на его волю снаружи. Это все равно, что объяснять человеку, как расшифровать зрение, когда все, что ему нужно сделать, это просто посмотреть. От этих фундаментальных различий в восприятии часто отмахиваются и принимают как должное. Сэм смотрит на Люцифера и видит человека. Сильного, жестокого, но удивительно часто веселого и отзывчивого человека. Кого-то злого, скучающего и разочарованного. Кого-то нежного, доброго и умного. Кого-то со множеством слоев, сложностями и демонами. Как он сам. Его надзиратель и его друг. И до смешного легко забыть о божественности, заключенной внутри. Кипящая ярость, способная уничтожить цивилизацию, и неподдельная сила, способная ее восстановить. Что мясной костюм — это всего лишь попытка перевода, коммуникации, смягчения величия любимого сына Бога, чтобы кто-то вроде Сэма мог взглянуть на него и не рассыпаться прахом на месте. Сэм расслабляет плечи и поворачивается к нему. Прислоняется спиной к перилам балкона, отвернувшись от долины, птиц и простирающегося горизонта, и чувствует себя хорошо. Он чувствует себя способным. И он достаточно умен, чтобы знать, что эти чувства не проходят без последствий. Это знание не является секретом. Не то чтобы любая крупица знания была секретом, или между ними оставались какие-то секреты. Не то чтобы материя, создающая его, и материя, создающая дьявола, не были сплетены воедино на протяжении маленькой вечности, и они часто являются одним и тем же. И когда Люцифер причиняет ему боль, Сэм может одновременно страдать и получать от этого удовольствие. Когда Люцифер трахает его, Сэм чувствует, как каждая унция насилия бурлит в его крови вместе с острым возбуждением от абсолютного обладания и принадлежности. И Сэм не знает, может ли Люцифер тоже ощущать его чувства. Если поток, соединяющий их, управляется и контролируется для достижения какой-то цели, или если он течет свободно в обоих направлениях; или что-то из этого является причиной, что они развили эту спокойную плавную близость друг к другу. Такую близость, которую испытываешь к самым темным уголкам своего «я», даже если хочешь, чтобы они умерли и исчезли. С минуту он молча наблюдает за ним. И это забавно, не правда ли? Что его жизнь до этого — лишь малая часть той жизни, которую он разделил здесь с Люцифером. Сэм не знает, как и когда, но чувство родства и нежность, которые он испытывает к нему и ощущает в ответ, просто поразительны. Извращенное тепло, с которым он не знает, что делать. Тепло, которое проходит через все невзгоды и конфликты. Постоянное и непоколебимое. Сэм наклоняется к нему и позволяет себе поблажку. — Люцифер? — Да? — Я хочу тебя увидеть. Люцифер, кажется, поражен этим, но, если уж на то пошло, неожиданный характер просьбы, похоже, его немного забавляет. Он коротко улыбается, прижимая кончик пальца к нижней губе. Выглядит почти задумчиво. — Зачем? Сэм не знает причины, и это побуждение он не может сформулировать или объяснить. Это настойчивая потребность в самой глубине его души, которая не дает покоя уже много лет. Грубая первобытная нужда, иррациональная и полная лишений, как мотылек, которого тянет к свету. Слепая, самоубийственная и желанная. Сэм не считает себя достойным. И это разбивает ему сердце, но он все равно будет отстаивать свою правоту. — Я хочу заглянуть за сосуд, э-э… иллюзию сосуда, Ника, неважно. Я хочу увидеть тебя. — Нет. — Я справлюсь с этим. — Еще нет. — Я не распадусь, Люцифер. Мы сами создаем себе среду, не так ли? Если ты хочешь, чтобы я пережил это, я переживу. Я хочу тебя увидеть. Пожалуйста. Люцифер откидывает голову назад, плечи слегка вздрагивают от мягкого смешка. Это ласково и немного снисходительно: — Всегда жаждешь новых разрушений, Сэмми. Не уверен, любопытство ли это, которое убьет тебя, или мазохизм. Мой любимый маленький мученик. Сэм нахмурил брови. Разруха — его святилище. Он купался в ней и впитывал кровавые последствия. Это основа его личности в клетке. Люцифер разрывал его на куски и восстанавливал заново больше раз, чем он может сосчитать. Что значит еще один, если он сможет увидеть? Узнать. Заглянуть за занавес и понять проклятого дьявола. Сэма уже мало что оскорбляет, но этот случай, безусловно, задел за живое. Сосуществовать с Люцифером — значит принять собственную резню. Принять ее и жить ею. Сэм испытывает какое-то извращенное чувство удовлетворения от того, что выживает в одиночку. Он не уверен, что это тоже изначальная индивидуальная эмоция, что она принадлежит ему и не запятнана почти маниакальной деструктивной природой чувств Люцифера. Или же он просто полон желания самоуничтожения, потому что это все, что он теперь знает. Вот как Люцифер любит и ненавидит его. Вот как Люцифер трахает и ломает его. И вот как он всегда, всегда делает его снова целым. — Тебя беспокоит, Люцифер, что я могу добиться успеха в этом, создать свой собственный мир и восстать против тебя, как ты восстал против своего отца? Вопрос — медленный, выверенный, провокационный и вызывающий. Сэм просчитал каждое слово и произносил его намеренно. Потому что ему больно, и он хочет сделать больно в ответ. Ему только что сказали не копать себе могилу, но он просто не может сдержаться. Люцифер поворачивает голову вправо и моргает. Глаза ледяные, холодно-голубые и пронзительные. Губы разошлись в малейшем намеке на улыбку. Сэм слишком хорошо узнает это выражение. Оно совершенно пустое и бесстрастное, и это самая страшная вещь в его маленькой вселенной. Это лицо будет преследовать его в кошмарах, если он когда-нибудь выберется отсюда или снова заснет. Оно заставляет его задерживать дыхание, царапать свою плоть и замирать на месте, слушая, как собственное сердце стучит, стучит, стучит за ушами. И поскольку это безумие, поскольку Сэм — воплощение двойственности, поскольку в каждый момент времени он хочет умереть и одновременно цепляется за жизнь зубами и когтями, этот тиранический всепоглощающий ужас — именно то, что ему нужно, чего он жаждет, чтобы чувствовать себя реальным, настоящим, живым, стоящим. Но дьявол дает только на своих условиях. Глаза Люцифера отрываются от Сэма и устремляются в небо. Он сжимает губы, чтобы свистнуть, мелодично и коротко, и маленькая зеленая птичка, словно зачарованная, разрывает кольцо своей стаи и летит прямо вниз, на балкон. Люцифер поднимает руку, и птичка бесцеремонно приземляется ему на указательный палец. Маленькая головка с любопытством покачивается влево и вправо. Сэм потрясен тем, насколько осязаемым стало его творение. Живое, дышащее, реалистичное крошечное существо. Такое хрупкое и прекрасное. Сердце Сэма замирает. — Не надо! — удается умоляюще прошептать. Вспышка ответной дерзости, смелая и яркая всего секунду назад, исчезает в признании поражения. Каждый раз, каждый раз Сэм ожидает десять различных способов, которыми Люцифер может его сокрушить. И всегда одиннадцатый подкрадывается к нему, как пинок под дых, напоминая о том, чтобы он придерживался своей линии и знал свое место. И дело не в птице. Или в том, как легко, без усилий, мгновенно Люцифер может выжать из нее жизнь прямо сейчас. Дело в том, что она символизирует, и в том, сколько месяцев Сэм потратил на ее создание, в том, что это в какой-то степени его ребенок, единственное материализованное представление мира за стенами маленькой клаустрофобной тюрьмы, которую Сэм называл своим домом почти век. И он не должен дрожать, его глаза не должны слезиться от этой искусственной анимации птицы, на самом деле никогда не существовавшей. Но он дрожит. Дрожит. Люцифер воркует с птицей; она отвечает резкими бодрыми звуками, хлопая крыльями, словно в ритуальном танце. Сэм не может оторвать глаз от надвигающейся катастрофы. — Пожалуйста. — Он с трудом выговаривает слова, преодолевая ком в горле: — Пожалуйста? Двумя пальцами другой руки Люцифер медленно поглаживает голову птицы. Что-то в этом осторожном прикосновении выглядит угрожающе. И Сэм кусает щеки изнутри, прилагая огромные усилия, чтобы обуздать тревожную потребность защищать и охранять. Пустой взгляд возвращается к нему. — Я не собираюсь ущемлять твою творческую свободу, потому что я не он. И ты будешь хорошим мальчиком для меня, потому что я не он. Ты понимаешь? Сэм кивает с бешеной настойчивостью: — Я не имел в ви… — Ты имел в виду. Скажи мне, что ты понимаешь. — Я понимаю. Понимаю. Мне жаль. Люцифер спокойно смотрит на него, позволяя извинениям висеть в воздухе еще несколько секунд, а затем легонько взмахивает рукой, и птица улетает, быстро возвращаясь к своим друзьям. — Твой мир и то, что ты можешь с ним сделать, — то, чем я хочу, чтобы он был. Не зазнавайся, Сэмми. Сэм снова кивает, облизывая пересохшие губы и переводя дыхание. Боковым зрением он видит щебетание зеленой птички и с тяжелым сердцем, полным искренней благодарности, бормочет: — Спасибо. Он не имеет ни малейшего представления, почему до сих пор играет в эту игру, ведь она всегда заканчивается одинаково. Иногда, однако, он думает, пытаясь утешиться, что Люцифер может оценить его усилия. Люцифер стремительно надвигается на него, слишком близко и внушительно. Сэм отшатывается назад, прижимаясь к перилам, но не пытается выбраться из ловушки. Они встречаются взглядами. — Хочешь увидеть меня, а? Сэм ошеломленно молчит. Тело застыло, лишь слегка дрожит. Он не отводит взгляд, потому что знает, что не должен. Он ничего не говорит, потому что знает, что ему это не нужно. И тут Люцифер наклоняется, прижимаясь к Сэму нижней частью тела, всего в нескольких дюймах от его лица. В такой близости нет ничего нового, и Сэм чувствует, как знакомый холодок постепенно проникает в его кожу. В устремленных на него зрачках полыхают красные вспышки. И вот уже палец на его губах, ритмично постукивая. Его грудь вздымается и опадает в такт. И слова Люцифера звучат в унисон пылко и искушающе. — Я хочу, чтобы ты создал горы. Океаны. Башни, пронзающие небо. Сделай птичьи стаи и львиные прайды. Сделай гребаного мамонта, Сэмми. Создай своего Дина, свою Джессику. Стань своим собственным Богом. Под кожей Люцифера в изобилии струится свет. Сосуд не может вместить его, трещит, пытаясь выпустить на свободу. Это так неожиданно, слишком ярко и ошеломляюще. Сэм рефлекторно зажмуривается и задыхается, легкие сдуваются, воздух — драгоценный ресурс, которого ему не хватает. И ничего в этом нет постепенного. Его лихорадит, он в огне, он в обжигающем холоде, и это больно, болит во всем теле. И это блаженство, великолепие, так невероятно глубоко, что хочется плакать. Слезы проскальзывают сквозь теплые веки и беспрепятственно текут вниз. На кончиках его губ дразнящая сила, подобной которой он никогда раньше не чувствовал. Она электрическая и ослепляющая. И он хочет ее, хочет внутри себя, хочет попробовать ее на вкус, выпить до дна и взорваться от этого. Непостижимо, как много он хочет. Распахнуть глаза и увидеть хоть что-то. Увидеть, узнать, насладиться. Но он не может. Это дергает за нити, которые крепят его вместе, с такой силой, что разрушает. Разрывает их, раскалывает его и фрагментирует. Он не может с этим справиться. Не может. Слишком много. Слишком, блядь, много. Голос Люцифера доносится издалека почти как эхо; оно окружает и окутывает его. Сэм чувствует, как волны этого голоса вибрируют в самом его существе. Он неслышно плачет. Ликующий, разбитый, опьяненный, превосходящий сумму своих частей и в то же время представляющий собой груду пылающих обломков. — Создай свой собственный маленький мир, Сэмми. Раскрась свое солнце в черный цвет. Разбей запертую дверь своей маленькой комнаты и найди меня. Потом, когда ты станешь больше, чем человек, когда это не раздробит тебя до молекулярного уровня и не поджарит твой рассудок, когда ты будешь достоин и заслужишь, тогда я позволю тебе меня увидеть. Свет гаснет в мгновение ока, и Сэм рушится в объятия Люцифера, уткнувшись лицом в его шею. Измученный, кожа горит и зудит, он едва слышно дышит. И каким-то образом сквозь бред и манию на потрескавшихся губах остается призрачная улыбка. И впервые за проклятое столетие Люцифер заставляет его заснуть. Сэму ничего не снится.