Патология

Это тысяча первый день в Аду. И Сэму Винчестеру все еще слишком горько, чтобы отпустить. Время, которое потребовалось ему, чтобы хотя бы полностью осознать, как его тело вырвали из клетки, оставив душу гнить здесь, уже позорно велико. Добавьте к этому последующий период, когда он преодолевал сокрушительное разочарование и позволял себе выдавать желаемое за действительное. Наверняка кто-то снаружи (давай, Дин) поймет, что то, что они вытащили, всего лишь пустая оболочка. Наверняка Спасательная Операция 2.0 уже на подходе. Наверняка это не была его единственная бесплатная карточка на выход из тюрьмы, и он просто потратил ее впустую, потому что чертовски глуп. Нет. Он сохранит эту надежду, потому что если он этого не сделает, если он этого не сделает, то обида, негодование и поражение будут разъедать его до тех пор, пока не останется ничего, что можно было бы спасти. Оказалось, Сэм гораздо прочнее, чем он сам о себе думал. Потому что надежда пришла и ушла. Люцифер дал ему время оплакать то, что могло бы быть, а потом еще немного, чтобы позлиться. Сэм ненавидел его до чертиков, но, даже несмотря на это, он не мог не оценить появившееся пространство. Тем не менее, возможно, он немного переборщил с толерантностью. Принял ее как должное и воспользовался ею. Постоянная желчь в горле делала его воинственным, злобным и раздражительным. Люцифер спускал это один, два, три, семнадцать раз. До сегодняшнего дня. Сегодня он попал не в ту точку. — Да, Люцифер, нет. Все это не имеет смысла. Я имею в виду, что проблемы с отцом мне знакомы до мелочей. Я понимаю. Но мы ходим по кругу. Все это не оправдывает тебя, и какой откровенный нарциссизм, боже, думать, что вся вселенная должна тебе извинения, просто абсурд. Они обсуждали проблему зла, а когда споришь о философии с настоящим дьяволом, все принимает личный характер. Сэм знает, что это мина, от которой ему следует держаться подальше или ступать очень, очень осторожно. Но ему похуй, поэтому он продолжает. — Неудивительно, что именно гордыня в первую очередь привела тебя сюда. Что-то в выражении лица Люцифера меняется. Похоже, он не возражал против первоначального аргумента и собирался ответить опровержением, как они всегда делают. Но последнее утверждение заставляет его задуматься. Он пусто смотрит на Сэма. — Гордыня? — Если ты не можешь распознать свой комплекс превосходства, то у меня для тебя новости, приятель. — Это не мой вопрос, Сэм. Думаешь, Папа изгнал меня с Небес и запер здесь, потому что я был горд? — Разве это не твой первородный грех, Люцифер? Переломная точка, лишившая тебя Божьей благосклонности? Ревность, испорченность, разрушение — все это побочные эффекты одного момента, когда ты не смог просто проглотить свою гордость и принять то, что что-то, что угодно, может быть любимо больше, чем ты. Люцифер тихо хмыкает. Его глаза отрываются от Сэма и блуждают по комнате, средний палец проводит прямую линию, вверх и вниз, по поверхности деревянного стола, на котором лежит рука. В уголках его губ мелькает прерывистая усмешка. Он выглядит рассеянным, почти растерянным, и Сэму это кажется чуждым. Он не может прочитать или расшифровать его. Это тревожит. Тишина затягивается, натянутая до предела и граничащая с невыносимой. Сэм возится с выбившейся ниткой в простыне под собой, наматывает ее на костяшку пальца и туго натягивает. Он нервничает, желудок сводит от напряжения. Он повторяет в голове каждое слово, которое только что произнес, анализируя серьезность, последствия и то, что могло быть неверно истолковано. С опаской смотрит на мужчину на стуле, ожидая щелчка, который ударит его о стену или раздробит кости, о которых он и не подозревал. Ожидание, ожидание. Безмолвие тяжелое и напряженное, и он не понимает, не может предположить, почему это, из сотни других обвинений, которые он небрежно бросал Люциферу в лицо раньше, могло вызвать такую реакцию. Наконец, слишком накрутив себя, чтобы выдерживать натиск молчания, Сэм осторожно и медленно говорит: — Люцифер… Я обидел тебя? — Обидел меня? Нет. — Теперь ты собираешься сделать мне больно? — Возможно, но не потому, что я обижен. Подойди. Сэм стаскивает себя с кровати. Движение затяжное и неохотное, но он все же идет к нему. Замирает в двух шагах, ожидая и волнуясь. И не то чтобы Люциферу нужна была причина, чтобы причинить ему боль, но те несколько раз, когда Сэм провоцировал его, всегда сопровождались самобичеванием, которое тяжелым грузом ложилось на плечи. Он пытается отбросить эту мысль и просто ждать. Люцифер мгновение осматривает его с ног до головы, а затем: — Снимай все. Так что либо трах, либо пытка будет включать гениталии. Если предоставить выбор, что иногда случается, хотя Сэм сомневается, что сегодня ему так повезет, он выберет трах в любой день недели. В худшем случае боль терпима. В лучшем — это просто стратегический тычок в те части его тела, которые все еще цепляются за любое представление о телесной автономии. Сэм не может дождаться того рокового момента, когда он неизбежно станет слишком невосприимчивым, чтобы унижение могло его ужалить. Он стягивает с себя одежду автоматически и бесстрастно, деталь за деталью. Когда-то нагота его нервировала. Но уже давно нет. Он передает сложенную стопку Люциферу и выдыхает. — Мы должны обсудить новый гардероб, когда закончим. Когда мы в последний раз создавали тебе новую рубашку, Сэмми? Сэм коротко усмехается: — Не уверен. Где-то между утоплением и тем разом, когда мы играли в шахматы. — А-а. Тогда не так давно. Встань на четвереньки. Сэм опускается на четвереньки. И он может нормально относиться к наготе; черт, он может отвлечься от осквернения, но это? Это он по-прежнему ненавидит со свирепостью, способной сжечь целые деревни. — Так. Лицо на пол и руки за спину. Смотри на меня. Сэм стискивает зубы и на секунду прикусывает нижнюю губу. А затем делает то, что ему говорят, балансирует весом верхней части тела сначала на лбу, а потом на щеке, прижимаясь к полу, вытягивая руки вверх и назад, чтобы сцепить их за спиной. Люцифер придвигается к краю стула, наклоняясь над ним. Он обхватывает пальцами левое запястье Сэма и перемещает его на несколько дюймов вверх вдоль позвоночника, сгибая руку в локте. С правой рукой происходит то же самое, пока оба предплечья не оказываются прижатыми параллельно друг другу. Манипуляции с конечностями проходят мягко и безболезненно. Сэму даже ободряюще сжимают плечо. — Больно? Если не считать легкого напряжения в шее и острого ощущения того, насколько это чертовски унизительно: — Нет. — Хорошо. Замри так. Сэм кивает и удерживает позу. Вежливый характер взаимодействия не является чем-то необычным. Но что-то все же не так, и он не может определить, что именно. Люцифер обычно чередует легкую, игривую, разговорчивую и просто злобную манеру общения. Сэм не всегда может предсказать, с какой версией дьявола встретится сегодня, но одно он знает точно: сегодняшняя версия — новая. И дело не в поведении, не в тоне и не в том, как он прикасается к нему, словно они любовники и это происходит по обоюдному согласию. Дело даже не в намеке на мягкость в его глазах. Возможно, дело в воздухе в комнате. Возможно, в изменении энергии Люцифера, которая проникает в душу Сэма и искажает его восприятие. Сэм одновременно очарован и напуган такой перспективой. — Я был не очень внимателен к твоему члену. Правда, Сэм? Два пальца впиваются Сэму в поясницу. Он выгибает позвоночник в ответ, уступчивый и послушный, но наполненный до краев страхом, заставляя свою задницу приподняться на несколько дюймов. Член, о котором говорит Люцифер, появляется между бедрами, мягкий и незаинтересованный. Сэм шипит «нет», проглатывая желание заявить, что он бы очень хотел сохранить статус-кво. — Ты очень напряжен. Дыши. Мы только немного поиграем. Сэм не может дышать. Потому что, что бы ни было задумано для него сейчас, это включает в себя «игру» и его пенис, а в последний раз, когда в пытках фигурировали эти двое, в нем также присутствовали иглы, паяльная лампа и боль, о боже, столько боли. Сэм сжимает бедра плотнее, инстинктивно и отчаянно, от призрачной агонии между ног. Его дрожь выглядит жалко. Люцифер, кажется, почти опознал воспоминание по одному только страданию на лице Сэма. Он коротко усмехается, ласково и сочувственно, как будто надвигающаяся паническая атака у его ног — самая милая на свете вещь. И когда он говорит, его тон искренне нацелен на то, чтобы успокоить и поддержать: — Нет-нет, ничего такого. Спокойно. Посмотри на меня, Сэмми. Сэм смотрит на него, хрипло дыша. Каким-то образом ему все еще удается удерживать позу. — Я выгляжу так, будто хочу тебя напугать? — Н-нет… — Тогда почему ты напуган? Как бы нелогично ни звучал этот вопрос для стороннего наблюдателя, для Сэма он имеет абсолютный смысл. И в некотором смысле успокаивает. Это факт, это неизменная константа, за которую он может ухватиться, когда необоснованная тревога и ужас уводят его в сторону. Он глубоко вдыхает и сосредотачивается. — Извини. — Не волнуйся, приятель. Теперь, Сэмми, ты помнишь, как пришел для меня, правда? — Пришел? Люцифер делает дрочащее движение одной рукой, многозначительно приподняв бровь. Лицо Сэма стремительно краснеет. Конечно, он помнит. Как он мог не помнить, когда с первого дня в клетке это был единственный раз, когда его член функционировал так, как должен функционировать член? Как и голод, жажда и сон, Сэм не испытывает в Аду ни малейшего сексуального желания. Этот щекотливый факт долгое время оставался скрытым, потому что ничто в его ситуации не вызывало даже отдаленно интереса. А потом непрекращающиеся страдания стали повседневной нормой, и он начал задумываться, пробовать и терпеть неудачу. Технически, он может объективно распознать фантазию, которая раньше его возбуждала, и даже предаться этой мысли и насладиться ею на минуту. Но его тело холодное и безразличное. Он пытался несколько раз до того единственного раза с Люцифером, и потом несколько раз после. Многочасовые поглаживания не привели к результату. Он даже не мог возбудиться. Это разочаровывало, сводило с ума, но в то же время приносило какое-то облегчение. У него были вещи и похуже, о которых нужно было беспокоиться; утренняя эрекция или ее отсутствие даже не входили в этот список. Очередной травмирующий опыт прояснил следующее: какая бы кнопка ни оставалась выключенной на его либидо, она может быть включена в одно мгновение, если Люцифер того пожелает. В тот единственный раз, когда он довел себя до оргазма для Люцифера, а последний руководил шоу и демонстрацией, то прилив сил, желание, сжимающее пальцы ног удовольствие вернулись с удвоенной силой. Простое разрешение вернуло к жизни его член. Сэму потребовалось некоторое время и нездоровая мера ситуационной осведомленности, чтобы примириться с этим. Отчасти помогало то, что, хотя на заднем плане этот рычаг оставался, им никогда не злоупотребляли. Когда Люцифер его трахал, его члену не уделялось ни внимания, ни мысли. Проникновение было просто еще одной формой пытки, больше психологической, чем физической. Но его никогда не выставляли тем, чем он не является. Сэм знал, что Люцифер мог изнасиловать его и сделать так, чтобы ему это понравилось. Мог сыграть в игру, где физиология Сэма использовалась против него, где он был невольным соучастником своего собственного насилия. Но он этого не сделал. Раны, оставленные в первые разы, были жестокими, но и чистыми. Грубая, но честная демонстрация «я владею тобой». Просто и понятно. Никаких манипуляций. И, возможно, его заставили просить об этом из чувства самосохранения, с отчаянием и унижением, которые до сих пор раскаленными кинжалами впиваются в грудь, но его никогда не заставляли этого хотеть. Сэм действительно оценил такую честность. — Да. — Он наконец осторожно отвечает. — Я не хочу, чтобы ты кончал сегодня. И тут между его ног появляется рука, которая сначала мягко, а затем немного настойчивее обхватывает мягкий член. Сэм настолько привык к отсутствию нервных реакций в этой области, что его поражает, когда легкое давление вызывает дрожь. Его глаза расширяются. Сколько времени прошло с тех пор? Он не уверен. Так много, что он мог бы поклясться, что забыл это чувство. Но его тело помнит. Это мышечная память, и где-то в его сознании распознается старый шаблон и возрождается феникс. Касание так чертовски приятно. Его кожа изголодалась по этому. Но постойте… Может быть, он возвел Люцифера в моральный стандарт, которого тот на самом деле не заслуживает. Может быть, Светоносному нужна была лишь небольшая провокация, чтобы отбросить свои громкие речи о свободе воли и самостоятельности и просто сыграть грязно. Это низко, вульгарно и дешево, и Сэм испытывает больше отвращения от предпосылки, чем от назойливой руки на своем члене. — Какой в этом смысл, Люцифер? Сэм не ожидает честности или даже фактического ответа на свой вопрос, который не будет тривиальным, загадочным или просто откровенно пренебрежительным. Он получает гораздо больше. Рука Люцифера замирает. Он мгновение молчит, пустой и непонятный, а потом улыбается, и в его улыбке чувствуется нотка горечи. — Смысл в том, что я не хочу, чтобы ты кончал, Сэм. Если ты это сделаешь, я сделаю тебе больно. Сильно. И ты тоже не хочешь кончать. Ты не хочешь, потому что каждая фибра твоего существа хочет отвергнуть это, сопротивляться тьме и не поддаваться. Потому что ты предал бы саму свою суть, потому что, веришь ты мне или нет, ты не хочешь потерять мою благосклонность. Сэм сжимает челюсти и заставляет себя сосредоточиться на словах, не обращая внимания на устойчивую холодную тяжесть, охватывающую его член и посылающую разряды электричества прямо в низ живота. Он дышит. Он слушает. Люцифер еще не закончил. — Так вот, я собираюсь унизить тебя, Сэмми, и, поскольку я слишком хорошо тебя знаю, нажать на все твои нужные кнопки. Я повешу свое одобрение прямо над твоей головой и скажу, чтобы ты не двигался ни на дюйм. И эта часть тебя, что-то в твоем программировании, внутреннее и тираническое, захочет отмахнуться от меня, просто сдаться и принять падение. Потому что ты такой, какой есть, и каким я тебя делаю, и борьба, или испытание, или вечное стремление мне угодить — это настолько утомительно, так тщетно… И несколько секунд Сэм ошеломленно смотрит на него. Потому что он не понимает, и слова могут иметь отношение к текущей ситуации, но также фактически не имеют. А потом до него доходит, и это потрясает его до глубины души. Люцифер выплевывает слова. В них тяжесть и бремя. В голосе звучит ярость, и он кажется уязвимым. Потому что это слишком личное и выходит далеко за рамки маленького конфликта Сэма. Это старая рваная рана, и Люцифер с остервенением царапает ее, и никогда еще он не был так честен, открыт и обнажен. Грудь Сэма сжимается. — Так это гордыня, Сэмми, когда ты не слушаешься? Это бунт? — Эм… — Пойми, детка, это не наказание. Я не заинтересован в цензуре того, что ты говоришь или думаешь. Это реконструкция. Я хочу от тебя доказательств моей неправоты. Я хочу, чтобы ты боролся со своей природой, своим программированием, моими играми разума и в конце концов показал мне… Его рука возобновляет движение. Уверенное, медленное и ритмичное. Кровь приливает к забытым местам, и Сэм чувствует, как твердеет. Это приятно и губительно. Его сердце стучит, стучит, стучит. — Что ты, Человек, обладаешь добродетелью, которой у меня нет… И Сэм хочет бороться с тем, что, как он знает, неизбежно. Он хочет обуздать потребность, тоску и сырое первобытное крещендо в самых низменных своих частях. Но он также хочет позволить этому случиться, просто позволить себе быть, просто быть, просто быть, просто быть. — Что я должен был проглотить свою гордость и склониться перед тобой… Его член набухает вопреки здравому смыслу. Потому что его телу все равно; оно делает то, что делают тела. Мозг животного, поддающийся векам эволюционной биологии. Он хочет, чтобы его трогали, хочет проскользнуть в дырку и трахать, трахать, трахать. Он хочет эскалации, умопомрачительного блаженства и конечной кульминации. Программа выживания, которой обязано своим существованием каждое дышащее существо на Земле. Как Сэм может с этим бороться? — Что ты хороший, сильный, нетленный, лучше меня… И, возможно, у Сэма был бы шанс побороться, если бы вмешавшиеся руки не были такими искусными, целеустремленными и уверенными. Если бы плотное давление не было таким правильным, а скорость точной и идеальной. Его член не имел ни малейшего представления о том, что здесь поставлено на карту. Это не интимно и не сексуально, и он не имеет права чувствовать себя так хорошо. Это механическая ловушка, и Сэм, задыхаясь, впивается ногтями в собственную спину и падает, падает. — Что ты достоин божественной любви, которую, как я думал, я заслуживаю… Слезы наворачиваются на глаза, и когда он смотрит на Люцифера, лицо которого раскраснелось, а взгляд дикий, там тоже есть слезы. Сэм хочет нахрен встать и бежать. Но эта игра подстроена, и они оба проигрывают, это душераздирающе, и Сэм задыхается от тяжести надвигающегося поражения. Все его тело горячее. На лбу и ладонях выступает пот, член блестит от предэякулята, а удовольствие не оставляет места для споров. Накал нарастает непрерывно и скоро потребует разрядки, и Сэм не знает, что с собой делать. — Потому что если ты не докажешь, что я неправ, Сэмми, тогда мы будем одинаковыми. И мой отец просто бросил меня в клетку на долбаную вечность за то, что я такой, какой есть, и каким он меня сделал. И это несправедливо. Странно и совершенно иррационально, но слова Люцифера пронзают его насквозь, в них звучит страдание, которое Сэм не может ни постичь, ни вынести. Тысячелетия подавленного неприятия и брошенности, без выхода и передышки, прилипли к каждому слогу, как смола. И Сэм это понимает; он понимает сейчас. Он чувствует себя отравленным и пылает от ярости. Чувства не его, и все же он горит ими. Его член горит ими. — Пожалуйста! — Я обещаю тебе одну вещь. Никакой магии клетки, никакой архангельской физиологии, искажающей реальность. Это не будет лучше или хуже, чем было бы от природы. И я не буду винить тебя, Сэм. Страх и последствия должны быть достаточным сдерживающим фактором. Но это не так. Нельзя нажать на кнопку с надписью «Взрыв» и ожидать, что она сделает что-то другое. Сэм бьется головой об пол и раздирает зубами нижнюю губу, а еще он толкается в руку Люцифера, стонет и хнычет с сумасшедшим отчаянием. Это не просто приятно, но кажется опасным. Его умственные способности нарушены. Зрение размыто. Напряжение между ног нарастает по экспоненте, и в какой-то момент остается единственной вещью в мире. Сэм хочет, пытается, напрягается, чтобы отвлечься от этого, но оно всеохватывающее, неумолимое; оно не поддается и не ослабевает. И надо отдать должное, Сэм вкладывает в борьбу все свои силы. Он использует все возможные уловки. Пытается блокировать ощущения, отключиться, разодрать кожу на предплечьях до крови. Он цепляется за боль, как за спасательный плот, и молится, чтобы волны не забрали его. Но этого недостаточно. Этого недостаточно, и он тонет. Это кажется раем, он хочет утонуть и захлебнуться. Он выглядит диким, он выглядит безумным, а потом он выглядит смирившимся. Это наполняет его и вырывается наружу. Сэм кричит во все горло, прижимаясь к полу, грудь вздымается и опускается в исступлении, а тело бьется в конвульсиях экстаза. Электричество проходит сквозь него, и на мгновение каждый нерв обостряется. Его трясет, он весь в поту, и эйфория — это наркотик, который затмевает все остальное и поглощает его. Облегчение кратковременно и, вероятно, не стоит того, но, черт возьми, если оно не бесподобно. Это длится максимум тридцать секунд, а затем все кончено. И Сэм был так охуенно высоко, что падение мгновенно и сокрушительно. Он только что дрожал от удовольствия, но теперь истерический, неконтролируемый приступ плача захватывает его и не отпускает. Его глаза зажмурены, а в сердце — жестокая боль, и он бессвязно и суматошно бормочет. — Прости, я подвел тебя, прости, что причинил тебе боль. Мне жаль, что я не смог увидеть. Прости, прости, прости. Люцифер в мгновение ока оказывается на коленях рядом с ним, с невероятной легкостью притягивая к себе, обхватывает руками с безумной нежностью, утешая и шепча: — Нет, нет, нет, Сэмми. Перестань извиняться. Я не виню тебя. Не виню. Я обещаю. — Мне так чертовски жаль. — Нет, Сэм. Ты такой, какой есть, и я такой, какой есть. И я принимаю тебя. Я принимаю тебя безо всяких условий. Я никогда не попрошу тебя быть тем, кем ты не являешься. Я никогда не накажу тебя за то, что ты есть. Ты понимаешь? Сэм — голый и маленький, и вся его вселенная только что разбилась вдребезги, содрав с него кожу. Сперма на обмякшем члене еще не высохла, но стыд рассеивается быстрее. И есть тепло в объятиях, которые окутывают его и не отпускают. Он зарывается мокрым лицом в грудь Люцифера и тихонько всхлипывает, сопит, ощущая вкус слез, пота и катарсиса, который приходит с принятием, так свободно дарованным. — Я не знаю. Я не могу думать. Я верю тебе. — Достаточно хорош для меня, Сэмми. Ты всегда был достаточно хорош для меня. В этой доброте есть особая печаль, исключительная и не имеющая себе равных, которую могут разделить только они. Меланхоличная, мучительная, живительная, всепоглощающая. Сэм слишком часто попадался на удочку, его завлекали и обманывали, чтобы теперь принимать что-либо за чистую монету. Но что бы ни происходило прямо сейчас, оно кажется подлинным, настоящим, манящим и исцеляющим. Воздух спокоен и сладок, а сильные руки, крепко обнимающие его, нежные и освобождающие. Сэм еще не зашел так далеко, чтобы посчитать дьявола отпущенным, и все же поток прощения проникает в его сердце, и гнойная враждебность тает. — Люцифер… Мне кажется, я чувствую от тебя что-то, от твоей благодати. — Хм. Каково это? Сэм на мгновение задумывается, пытаясь расшифровать эмоцию, которая на много миль выше его головы и одновременно находится так глубоко внутри него, что почти его собственная. — Как примирение.