Патология

Это самый последний день в Аду. И Сэм Винчестер еще не знает об этом. Несмотря на фундаментальную потребность закрепиться в любой версии реальности, которую ему предоставили, Сэм все еще мечтает. По-прежнему рисует себе образы светлого будущего, за которые можно ухватиться и с нетерпением ждать, что-то, ради чего стоит работать и двигаться вперед. И в последнее время это была одна и те же фантазия. Начинающаяся как надуманный сценарий, последовательность «что, если», сосредоточенная вокруг одной перспективы, пропитанная исполнением желаний и рассматриваемая через розовые очки. Сэм медленно развивает ее, добавляя детали, диалоги и фоновые шумы. Иногда это альтернативная вселенная в его голове. Дело происходит так: Люцифер и Михаил будут ссориться, как они это иногда делают. Скрещивать мечи и вести войны, изводя друг друга, потому что насилие — единственная форма общения, которую они могут себе позволить. Это будет игра с нулевой суммой, как всегда, терапевтическое сближение на данном этапе. Никто из них не может победить; никто из них не хочет пытаться. Победа здесь не является конечной целью, и смертельные удары никогда не наносятся. И вот однажды Михаил остановится. Потому что он наконец-то сможет увидеть, сможет понять. Он остановится и извинится, попросит у Люцифера прощения за каждую унцию предательства, за каждую наносекунду брошенности, за изгнание, шрамы и изоляцию. И Михаил будет так чертовски раскаиваться, что Люцифер поверит, примет это и проникнется. И они обнимутся. Они будут обниматься, плакать, держаться вместе и отпускать прошлое. Они начнут все сначала, и Люцифер будет счастлив. Люцифер обретет покой, получит причитающееся признание, любовь, которую он заслуживает и которую не может компенсировать даже Сэм. Это исцелит его. А потом Михаил разбудит Адама, поможет ему вернуться к жизни. И Сэм станет самым лучшим старшим братом в их маленькой вселенной. Он покажет Адаму, как построить солнечную систему, как построить кинотеатр, как создать человеческую ДНК. Он расскажет ему о Дине, о монстрах, об отце, о Люцифере. Он расскажет ему о выживании, о любви и о том, что это единственный свет в конце туннеля. В фантазии они будут довольны, все четверо. Они будут обмениваться прощениями, как подарками, и убивать обиды, гноящиеся друг у друга под кроватью. И у Сэма будет искупление, а Люцифер больше никогда не оставит его в одиночестве, станет причинять ему боль только из-за того, что ему иногда бывает скучно, но никогда из мести, никогда из горечи, никогда из разочарования. Сэм думает, что это обязательно произойдет, потому что вечность — достаточно долгий срок, чтобы все могло случиться. А если не сегодня, то завтра или через тысячелетие. Михаил одумается, и Люцифер добьется своей справедливости, получит завершение, и все будет хорошо и правильно с этим миром. Но точно не сегодня. Сегодня в небе бушует ярость Люцифера. Сэм знает, что для ужаса есть время и место, и что время сейчас, а место — прямо здесь. Но он все равно движется вперед. Руки прикрывают его голову, но ничто не защищает сердце. Они шагают. И Люцифер разрушает. Каждая река на их пути кипит. Каждая постройка — горит. Каждое поле на горизонте, перевернутое вверх дном, превращается в пустошь и море разложения. Сэм наблюдает, как рушатся башни и гибнут птицы. Небеса раскалываются и проливаются кислотным дождем. Сам воздух превращается в ядерную катастрофу, зверски разрушающую природу. И пока земля воет песни о гибели, а звезды взрываются, как фейерверки, ни один цветок не пощажен. Каждое воспоминание осквернено. Солнце меркнет и гаснет. Сэм шествует по руинам как призрак, как пророчество, как вестник уничтожения. Он скорбит по всему миру. Он плачет. Он не протестует. Но самое главное, он не спрашивает, почему. Как бы сильно не болело, это, в общем-то, неважно. Он будет строить снова, когда Люцифер успокоится. Он построит лучше. Если здесь нет ничего, что стоило бы спасать, то это, должно быть, его заслуга, его вина и его покаяние. По справедливости, большинство его ранних проектов были в лучшем случае несовершенны. Может быть, он заслужил это. Может быть, он заслуживает того, чтобы увидеть, как все это сгорит. И где-то посреди апокалипсиса наступает момент, когда Люцифер останавливается и замирает, подняв глаза к Венере. Минуту он смотрит пустым взглядом, а затем испускает сдавленный смешок. Он щелкает пальцами, и гора распадается на части. И когда земля дрожит под поврежденными ногами Сэма, сердце его замирает. Любовь, да святится имя ее, дергает за нежные струны души и переполняет его. Сэм целует лопатки там, где должны быть крылья, и дышит словами, словно их никогда не хватит: — Я не заслуживаю твоей доброты. Спасибо. И Люцифер напрягается, хмурит брови, жесткое выражение постепенно превращается в еще одну усмешку, когда он переключается, чтобы вспыхнуть. На этот раз все зубы, все острые края, почти слишком громко: — Доброты? Ах, разве можно такое слушать? Блин, я, наверное, здорово тебя поимел. — Что? — Самое смешное, что я даже не особо старался, не играл в любезность, не очень-то сдерживался. И посмотри на себя. Я могу сделать с тобой что угодно, а ты все равно будешь пресмыкаться, целовать мне ноги и благодарить за оказанную честь. Сэм ничего не говорит, не двигается, не дышит. — Ты хоть помнишь, кто ты, Сэм? Ты помнишь, кто я? О, о, и твои маленькие пейзажи, твои маленькие проекты, все сувениры, которые ты мне оставишь… Ты действительно старался, а? Ты действительно верил. Что хоть что-то из этого имеет значение, что этого, блядь, достаточно, а мы не плаваем в пустоте, играя в притворство. Сэм отшатывается назад, качая головой, и волна тошноты накатывает на него, внезапная, сильная и холодящая. Его кожа леденеет. А грудь раскаляется. Так чертовски горячо за его глазами. И его голос — маленькая жалкая вещь, которая ломается в ту же секунду, как вырывается из него. — Я не… Я не понимаю. Что ты хочешь сказать? Зачем ты это делаешь? Лицо Люцифера искажается в нечто неспокойное, что-то среднее между смехом, издевкой и мукой, что-то жестокое, горькое и яростное. — Зачем я это делаю? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ? И воздух завихряется, обжигает и бьет; он отбрасывает Сэма на тридцать футов, валя его на спину. Люцифер надвигается на него с решимостью и мщением, глаза кроваво-красные и пылающие, старые, усталые и презирающие, ужасающие. И там эмоция, которую Сэм не может перевести, просачивающаяся в каждый атом, окружающий их, разрывающая саму структуру их реальности, затмевая Солнце. Сэм карабкается на четвереньки и подтягивается, каждое движение торопливое, истеричное, вызванное нарастающей бестолковой паникой. Вытянутые перед собой руки защищают его, сигнализируя о безмолвной мольбе, прежде чем из него хлынут слова: — Прости, я не знаю… Люцифер, я не знаю, что я сделал, не знаю! — Нет, конечно, не знаешь. Это все в прошлом, а? Мне действительно стоит пережить это. Он останавливается достаточно близко, чтобы можно было дотронуться. Он скрещивает руки, и выражение его лица приобретает некое подобие холодной отстраненной усмешки, что не вполне уместна. Как будто это скучно и однообразно, и он видел это уже миллион раз. Как будто Сэм не должен быть таким предсказуемым, не должен дрожать, хрипеть и снова царапать свои бедра, чтобы не сбежать. — Может, ты скажешь, что я сломал тебя, Сэм? Потому что ты сделал это таким чертовски легким. Спорим, твой брат продержался бы на столетие дольше. А Сэм не знает, что это такое. Не знает, как это расшифровать. Не знает, то ли это ловушка, то ли возмущение, то ли что-то совсем другое. Ибо Люцифер никогда бы так не поступил. Люцифер никогда бы туда не ткнул. И что-то настолько в корне неправильно, что сердце Сэма замирает, а он все еще мотает головой, как сумасшедший, и отчаянно скулит, потому что все болит и сам вопрос жалит: — Пожалуйста, пожалуйста, что я сделал? За что? Почему? — Это не ответ. — Нет, ты сказал… Нет, ты сказал, что не станешь… — Я сказал, что не стану тебя ломать? Приятель, я ломал тебя сто тысяч раз. А потом я немного тебя восстанавливал, только чтобы снова сломать. Брось, Сэм. И Сэм отворачивается от него, мечась перед ним взад-вперед, как безголовая курица, как будто ему некуда идти и он никогда не уйдет достаточно далеко, как будто ему нужно остаться здесь, и ему нужно сбежать, и ему нужно дышать, и ему нужно за что-то ухватиться и зацепиться, потому что он тонет. — Глаза на меня. Он повинуется. Пальцы запутались в собственных волосах, глаза широко раскрыты, влажные и полные недоумения: — Люцифер, пожалуйста… — Хороший мальчик. Такой хороший для меня, такой вежливый. Мне искренне интересно: когда ты выберешься отсюда, что ты им скажешь, когда они спросят? А? Скажешь ли ты им, что умолял о моей компании, о моей милости, о моем члене, умолял о моей любви? Сэм сцепляет обе руки над головой, впивается ногтями в кожу, пока она не лопается: — Нам никогда… никогда не выбраться. Нет никакого выхода. Ты сказал… — Порадуй меня. — Я не знаю. Я не могу думать. Зачем ты это делаешь? Выхода нет. Нет выхода. Прекрати, прекрати, хватит. Пожалуйста, стоп. А затем Люцифер корчит рожицу с преувеличенным разочарованием, притворным шоком, намеком на предупреждение, и он спрашивает медленно, выверяя каждый слог, позволяя ему тянуться и задерживаться: — Прости, ты сказал «стоп»? Мы говорим «стоп», Сэм? Говорим ли мы мне «стоп»? Сэм разражается слезами: — Нет, нет, да. Прости… я не хотел, клянусь, мне очень жаль. — Тц. Это не то, как мы молимся. Без малейшего колебания Сэм падает на колени, простирается ниц и молится так, словно его самоуничижение доведено до совершенства. При всех способах, которыми Люцифер брал его гордость и вытирал ею пол, Сэм полностью принимал этот. Что касается унижений, то молиться было смиряюще, но в этом не было ничего постыдного, ничего унижающего достоинство и себя. Сэм молился каждый день: когда хотел чего-то и когда не хотел; когда Люцифер был рядом и когда его не было. Это была линия связи и любовное письмо. Это было интимно и уместно, и это было хорошо, правильно и сердечно. И в этом ритуале всегда присутствовал уровень взаимности. Потому что Люцифер знал, как поклоняться ему в ответ, как удовлетворять каждую его потребность, как вознаграждать его покорность, его преклонение, его благоговение, как возводить храмы из их привязанности и называть это прекрасным. До сегодняшнего дня. Сегодня это просто грубая демонстрация доминирования, и Люцифер хочет, чтобы она задела. И хоть убейте, Сэм, как ни старается, не может прочесть между строк, не может понять, почему. Со сжатыми кулаками и дрожащими плечами Сэм рыдает в землю навзрыд: — Прости меня. Люцифер, прости меня. Позволь мне искупить вину. Мне больно. Мое сердце горит, пожалуйста. — Правда? Покажи мне. Сэм подтягивается, чтобы сесть на пятки, всхлипывает и оглядывается по сторонам в безумном отчаянии: — Нужен, эм… нужен клинок… — В самом деле? Используй камень. Используй ногти. Не то чтобы членовредительство особенно приятно, но Сэм почти благодарен. Поскольку это будет больно; это будет так больно, что он не сможет думать или чувствовать ничего, кроме боли. Обыкновенной физической боли, несложной и постижимой, типичной и знакомой, которая больше не будет рвать основы всего, во что он верит. Потому что Сэму невыносимо думать, размышлять о прошедших веках, анализировать слова, вопросы и то, что в них заключено. И дело даже не в абстрактной идее внешнего мира, которого для него не должно существовать, и не в мысли о людях, которых он едва помнит и перед которыми, возможно, придется держать ответ. Дело в том, что Люцифер никогда не был таким эмоционально жестоким. Никогда не играл в эту игру, никогда не наносил такого душераздирающего, сокрушительного ущерба, не сеял столь разрушительных семян сомнения. Но он делает это, делает прямо сейчас. И все постоянное, надежное и святое, свои обещания и заверения, и все, что он есть, дьявол и ангел, все, что он когда-либо чувствовал, говорил или делал, он превращает в фарс, ложь и шутку. И это невыносимо, Сэм предпочтет ящик сто раз, чем пережить потерю такого масштаба или поверить, что с ним играют опять. И вот он дотягивается до самого острого осколка среди окружающих его обломков и вонзает его прямо в грудь. И он начинает разрывать. Он начинает кричать. А Люцифер безучастно наблюдает за происходящим, его поведение настолько бесстрастно, что почти неправдоподобно. Сэму до боли хочется увидеть там хоть что-нибудь: чтобы его страдания имели смысл, вызывали хоть что-то, пусть даже забаву или любопытство, пусть даже чисто садистское удовольствие, удовлетворение, жалость, рост самолюбия; что угодно, но только не ничего. Иначе в чем смысл? В чем смысл существования? Какой смысл вообще в чем-либо? Как бы он ни был подавлен, в том, как Сэм это делает, есть определенное изящество. Сколько раз его вскрывали и резали, Сэм знает свои внутренности как свои пять пальцев, ориентируясь в них на автопилоте. Точно знает, где разрезать, чтобы не задеть кость, какие два ребра сломать, чтобы освободить пространство для доступа, как осторожно обойти легкие. Он по-прежнему медлителен и терпелив, каким был бы Люцифер, если бы не занимался этим ради удовольствия. И худшее — это вырывание, разрыв артерий, вен и плоти, которая прилипает и цепляется; Сэм делает это со зверским усердием, как самонаказание, оправдать которое он не может, но, должно быть, заслужил. А потом он обливается потом и кровью, дрожит с головы до ног и падает вперед, как сдувшаяся надувная кукла. Он сжимает озябшими пальцами орган, призванный поддерживать его, без чего он не должен был бы жить, но, несомненно, живет, и протягивает его как подношение. Люцифер бесцеремонно берет его, перекладывает из левой руки в правую и обратно, слишком скованно и отрешенно, чтобы это выглядело игриво. И Сэм может поклясться, что там есть тень чего-то тоскливого, чего-то мягкого и беспокойного. Ненадолго. — Вернемся к моему вопросу. Что ты им скажешь, когда они спросят? И Сэм выглядит измученным, ошарашенным, пойманным в ловушку и ошеломленным, борясь с ужасом и замешательством, чтобы сформулировать мысли, которые он едва может оформить. Он трет подушечками пальцев опухшие глаза, пачкая лицо кровью, и с трудом произносит. — Что ты любишь меня, а я люблю тебя, и у нас нет ничего, кроме друг друга? Ч-что мы не заслуживаем клетки; никто не заслуживает клетки. Что мы делаем все возможное, чтобы выжить. Что я знаю тебя, Люцифер… Я знаю тебя, я люблю тебя, и я не куплюсь на твое презрение, я не куплюсь на твою враждебность. Ты просто хочешь причинить мне боль. Я не знаю, зачем тебе причинять мне такую боль. Я не знаю. Он подается вперед, чтобы прикоснуться, обнять, успокоить и начертать на холодной непробиваемой коже сотню обещаний непоколебимой верности, сотню клятв навсегда и навечно, и пока истинная смерть не разлучит нас. А дьявол усмехается. Потому что это, это уморительно. — Ты так уверен, правда? Такой пылкий, такой преданный. Так же уверен, как бросая нас сюда. Так же уверен, как убивая Лилит. Почему ты всегда так уверен, Сэм? — Люцифер, не надо! Пожалуйста. Хватит. Не надо! — Гм. К слову о том, чтобы сломать тебя. Как иронично, что я могу испепелить твою душу, и ты выйдешь из этого невредимым, но если я скажу тебе прямо сейчас, сию минуту, что я никогда не любил тебя, Сэмми, что я никогда не смог бы тебя полюбить, что я играл с тобой, потому что это так чертовски занимательно, это разорвет тебя на куски. Вот и все. В мгновение ока Сэм оказывается на ногах и бьет дьявола прямо в лицо. Один, два, три раза. Мышцы напряжены до невозможности, кровь кипит, каждая ткань его души вибрирует, горит, вопит. И он одичал, впал в истерику, бешеное животное, которому нечего терять, кроме воли к жизни. И он пыхтит, рычит, хватается за воротник рубашки Люцифера, притягивая его ближе, заглядывая ему в глаза и умоляя дать хоть кроху уверенности, хоть намек на нежность, хоть повод для существования. — Заткнись. Заткнись, блядь. Ты врешь. Ты лжешь, и я тебе не поверю. Ты лжешь и прячешься за сосудом, потому что знаешь, что я это увижу. Ты знаешь, что если я увижу тебя, я, блядь, увижу и это. Ты лжешь. Люцифер не вздрагивает, не двигается ни на дюйм, и кровь на его носу даже не его. И на краткий миг он смотрит с любовью, с такой абсолютной очарованностью, что это сбивает с толку. А потом, что бы это ни было, оно исчезает. Он моргает, и оно уходит, а может, его там и не было, и он поджимает губы и буднично произносит. — Я прячусь за сосудом, ведь когда я не делаю этого, ты — безмозглая одержимая марионетка, и это меня утомляет. Сэм отпускает и отшатывается. Он качает головой, словно не понимая, словно не может понять. И он дезориентирован, и его тошнит, и он такой потерянный, такой чертовски глупый, маленький и бредящий. Он будто плавится, его бьет молния, с него активно сдирают кожу живьем. Он так остро чувствует зияющую дыру в груди, что-то уродливое и свирепое, сворачивающееся в его внутренностях и поглощающее все. Он не может этого вынести. Он не может этого вынести и снова падает на колени, но на сей раз, на этот раз потому, что ноги его уже не держат. Он сворачивается калачиком, прячет голову между локтями и взвывает. — Я хочу умереть. — Оу, правда? — Пожалуйста. Покончи с этим, покончи. Я хочу умереть. Я хочу умереть, прошу. — Тогда тебе повезло, приятель, потому что посмотри, кто за тобой пришел. И длинные ласковые пальцы зарываются в волосы Сэма, ложатся ему на затылок и собственнически сжимаются. И к тому времени, как Сэм поднимает глаза, щурясь и моргая, чтобы прогнать пелену слез, Люцифер переключается на приближающуюся фигуру, окутанную чернотой и являющую собой саму суть окончательности. — Эй. Тебе понадобилось достаточно времени. Я даже не пытался его спрятать. Человек, сущность, отрицательное воплощение рождения и жизни, размножения и преемственности, в темном пальто и с бледной кожей, подходит ближе и замирает. — Довольно сложный лабиринт, не правда ли, клетка? Твой отец не пожалел усилий. — Только лучшее для своего любимчика. И Сэм слышит это — горечь; видит это — страдание, яд, который течет через дьявола и бурлит в его благодати только для его отца и более ни для кого и ни для чего. И если бы Сэм смотрел на кого-то или что-то, кроме Люцифера, он бы заметил паузу: тишину, резкую остановку всего живого и то, что мир превратился в застывший кадр, купающийся в оттенках серого. Но Сэм не замечает. Потому что это нереально. Это выглядит, звучит и ощущается реальным, но это иллюзия, или игра, или наказание, или урок, или испытание, или пытка, или что угодно, только не реальность. Он хватается за подол рубашки Люцифера, ледяной страх ползет по его спине: — Что… кто… И Люцифер притягивает его к себе за затылок, как детеныша, который иначе заблудился бы и нуждается в присмотре, в защите. Он нежно шепчет, прижимая щеку Сэма к своему бедру и гладя его по волосам: — Это Смерть. Первый и последний, Сэмми. Бригадир жнецов, Всадник. Мы подняли его вместе, помнишь? — Нет… — Ну, не то чтобы вместе, но ты был там, да? Твой брат с Кольтом? Ты, со всей своей сдерживаемой яростью и очаровательными угрозами, говорил мне, что сам вырвешь мое сердце? Сэм слабо кивает, прижимаясь ближе: — Прости… — Он здесь ради тебя, думаю, — багровые глаза метнулись к Смерти. — Ведь так? — Я здесь ради тебя, Сэм, чтобы забрать тебя домой. Это иллюзия, или игра, или наказание, или урок, или испытание, или пытка, или что угодно, только не реальность. Сэм медленно качает головой, выплевывая слова как оскорбление: — Ты ненастоящий. И это все подтверждение, которое Сэм готов дать, потому что Люцифер прикасается к нему сейчас, и он добр, это мимолетно, и Сэму хочется заплакать, растаять и перестать существовать, прежде чем тот снова начнет причинять ему боль, так как еще не все кончено, и нет никакого «дома», кроме как здесь, и каждый его нерв на пределе, а он на грани психического срыва. — Люцифер, он ненастоящий. Пожалуйста. Смерть, с другой стороны, едва приподнимает бровь в любопытстве. — Сэмми здесь — это труд любви. Не так ли, детка? Все существо Сэма болит при одном только упоминании. И так и есть, так и есть, и его это устраивает, он хочет быть любимым; он хочет приятных мелочей, одобрения, уверенности, света, благодати и исцеления. Он хочет ласковой жестокости и боли, что не разобьют его израненное сердце, и рук, мягких и грубых, перековывающих его заново, разворачивающих его душу и обещающих вселенную во всей ее красе. Ему не хочется играть в эту игру. Ему не нужны ни сомнения, ни выбор, ни призраки прошлого. Поскольку Люцифер будет давить, давить и давить, и он будет играть на нем, как на инструменте, заставив его поверить в это; а затем он накажет его за то, что он даже допускает такую возможность. Потому что сама мысль о «снаружи» — это упражнение в тщетности. Потому что в последний раз, когда Сэм спрашивал много десятилетий назад, Люцифер заставил его ползать по кругу дни и дни без цели и передышки, пока кожа на его коленях, ладонях и локтях не истончилась, не лопнула и не отвалилась, пока он не стал волочить голые кости по полу, но продолжать, и вот насколько это бесполезно, Сэм. Это нереально, и он задыхается от навязчивой, назойливой мысли, а страдание и чувство вины вырываются из него в неистовых, яростных рыданиях. — Да, да, люблю тебя. Я люблю тебя. Пожалуйста, не делай этого со мной. Только не это. Пожалуйста, прости меня, пожалуйста… — Ш-ш. У нас гости. Хватит ныть. Смерть нетерпеливо вздыхает, сжимая обеими руками свою трость: — Самаэль. Надеюсь, это будет цивилизованно. — Я не буду драться с тобой, Смерть. Я не сумасшедший и не самоубийца. Но ты возьмешь его силой, и он не поверит, не примет этого и сломается. Я буквально внутри него. — Я вижу это. Очень тонкое сплетение, впечатляющее в моем деле. И если бы я был меньшим существом, меня невозможно было бы отделить. Я понимаю, что твоя конечная цель — либо вы оба здесь, либо вы оба там. Этого не произойдет. Люцифер поджимает губы, выражение его лица спокойное и сдержанное, но Сэм смотрит на него так, будто тот вот-вот потеряет свой гребаный разум, замечая малейшие колебания, тревогу, оттенок бесконечной печали, вспышку сдерживаемой ярости в пустых глазах. Это пугает его. Это так реально, и это пугает его. Хватка на плече Сэма усиливается настолько, что хрустят кости. Сэм едва заметно вздрагивает, а Люцифер шипит: — Полагал, что ты разбираешься в душах. К счастью для меня, старичка. — Да. К несчастью для него, это очень деликатное дело. Но я все равно уйду с душой мальчика, и если она окажется разрушенной до невозможности и за пределами здравомыслия, то, полагаю, так тому и быть. — Что тебе за дело, играть роль мальчика на побегушках для другого Винчестера? Зачем? — Скажем так, я еще не совсем отошел от твоего последнего трюка. Ты никогда не заводишь друзей, Самаэль; ты всегда против всего мира. — Это не мое долбаное имя. — Хм. Тебе следовало бы следить за своим тоном. Я вот-вот… Сэм слышит слова, но не воспринимает их, и он впивается ногтями в дыру в своей изуродованной груди, вырывая клочья и куски плоти, потому что это нереально, а звучит чертовски реально, и это иллюзия, или игра, или наказание, или урок, или испытание, или пытка, и что бы это ни было, это разрушает его. Это обнажает его и бьет по каждому оголенному нерву, по каждой капли здравомыслия. Это кинжалы в его животе и раскаленные шампуры в его мозгу. Он не может дышать. Он засовывает лицо между ног Люцифера, ведь тот любит трахать его в глотку, и иногда этот жест срабатывает; иногда это на что-то влияет. У Сэма влажные приоткрытые губы, готовность и отчаяние, он рыдает и вжимается в промежность дьявола, как если бы он никогда не желал ничего большего. — Люцифер, пощади, пощади… И поскольку это рутина и ничего нового, Люцифер почти нежно отдергивает его голову, скручивает кулаком волосы Сэма, чтобы заставить его поднять глаза, и ласково, мягко и сочувственно шепчет: — Сэмми, помолчи ради меня, пожалуйста? — Н-не хочу больше играть, не хочу играть, прошу тебя. — Я знаю, что не хочешь. Но независимо от этого ты будешь хорошим для меня, да? — …да. — А если ты опять заговоришь? — Мы поджарим мой язык, и мне будет очень жаль. — Точно. Как насчет того, чтобы построить гриль на всякий случай? Сэм всхлипывает и дышит немного ровнее: — Хорошо. Какие-нибудь предпочтения, эм… предпочтения по размеру? — Удиви меня. Сэм вытирает слезы тыльной стороной ладони и кивает. Поскольку это хорошо, это отвлекает; это знакомо, а ему нужно знакомое, и он так чертовски благодарен: — Спасибо. — Не за что. А теперь тихо. Люцифер моргает и облизывает нижнюю губу, в нем чувствуется меланхолическая нежность, которую он больше не пытается скрывать. Почти обессиленный взгляд возвращается к Смерти. — Ты говорил…? Учитывая все обстоятельства, Смерть видел и худшее. Он и глазом не моргнул: — Неважно. Я бы хотел поскорее с этим разобраться. — Тогда почему мы все еще ведем этот разговор? — Я даю лучшему сценарию справедливый шанс. — А для меня есть лучший сценарий, Смерть? Потому что, насколько я могу судить, ты вырвешь его, и это разорвет его на части, или, хах, ты просишь меня уговорить его пойти с тобой добровольно. Смерть хмыкает и бросает нейтральный анализирующий взгляд на мальчика, строящего на земле гриль с нуля, такого человеческого и такого поврежденного, полузабывшего о мире, озабоченного своей игрушкой и своими механизмами преодоления, отрицание в нем настолько непогрешимо, что оно последует за ним наверх, если он когда-нибудь заберется так далеко в таком состоянии. Так что нет, это не пройдет. И Смерть вступает в переговоры. — Что ж. Рискну предположить, что твои инвестиции тут выходят за рамки мелочности. Если, что бы здесь не происходило, а мне не нужно знать или понимать, у тебя есть причина хотеть, чтобы мальчик был жив и в здравом уме, я предлагаю тебе разобраться с этим, Люцифер. Люцифер нервно проводит рукой по волосам, недоверчиво посмеиваясь, словно все его существование — жестокая космическая шутка, от которой он, похоже, никогда не сможет избавиться. Он качает головой, его лицо осунулось: — Я не хочу быть здесь. Я… я не хочу быть один. Только не снова. — И я не виню тебя. Но это произойдет в любом случае. Так как это будет, сынок? Люцифер молчит, красное мерцает яростно и страшно за его сосудом. И благодать, пульсирующая вокруг, сквозь и внутри души Сэма, дрожит и отзывается эхом, леденящим, обжигающим и чертовски громким. Сэм мгновенно это чувствует и вскидывает испуганные мутные глаза на архангела, находящегося в десяти футах от него, но в то же время прямо под его кожей. Он не издает ни звука. Люцифер подходит к нему, приседает рядом, и тяжесть, которую он несет с собой, безутешна. Он постукивает пальцем по почти готовой решетке и напевает: — Симпатично. А Сэм рассеянно перебирает решетку, цепляясь за то, что ему известно: — Нагревательные плитки или уголь? — Ни то, ни другое. Ты выходишь, Сэмми. — Пожалуйста, я не хочу играть. — Мы не играем. — Мы играем, то есть ты. Тебе скучно, а это новая игра, и я тебя утомил, утомил, прости, я исправлюсь, обещаю. Люцифер улыбается, и это ласково, это скорбно, это бушующий океан душевной боли: — Ладно, тогда последняя игра на дорожку. Помнишь свою карточку вето? — Да… — Помнишь, как ты никогда им не пользовался, потому что всегда было хуже, верно? Потому что я всегда мог сделать хуже, а ты хотел приберечь его на очень плохой день? Верно, Сэмми? — Мгм… — Вот оно. Используй его сейчас. Наложи вето на новую игру. Сэм дико смотрит на него: — Нет… — Тогда наложи вето на ложь. Я скажу тебе правду, несмотря ни на что. Сейчас, Сэмми. — Один вопрос? — Да. — Ты серьезно говорил о нас, обо мне, что никогда не смог бы полю… Люцифер прерывает его, обхватывая руками его лицо и притягивая к себе. Он шипит: — Задай правильный вопрос. — Я не хочу знать. Люцифер, пожалуйста, пожалуйста… — Сейчас. — Неужели Смерть действительно здесь… э-э, чтобы… чтобы забрать меня наружу? Сэм задыхается и хнычет, и у него все болит, потому что «снаружи» должно существовать только в его воспоминаниях, и больше ему некуда идти, он этого не хочет, не помнит, не может вообразить, не может представить себе ничего другого, кроме как здесь. Люцифер вдыхает его, и где-то дергается мышца, а потом он его целует, агрессивно, до синяков, отчаянно и слишком, слишком коротко, шепчет сквозь приоткрытые губы, которые всегда, всегда хотят большего: — Да. Что-то ломается, когда Люцифер отстраняется, что-то рушится, когда Сэм ему верит, и это похоже на конец света. И последующие воспоминания останутся искаженными, туманными. Тяжелыми, как кошмар, гнетущими и парализующими. Сэм не будет помнить ни деталей, ни последовательности, но запомнит ужасные пронзительные звуки собственных криков; он будет помнить, как его скручивало, выворачивало и корчило на земле, в бреду от горя, как он умолял, хватал, царапал, ломал и никуда без тебя не пойду обещаю пожалуйста. Он запомнит свет Люцифера, и такой холодный огонь, и вихрь ярости, ужаса, потери, и святого, и прекрасного, и всего, всего, что было и всегда будет. Истинную форму и истинный голос, обжигающий глаза и рокочущий, пронзающий уши, когда дьявол сбрасывает сосуд, рушатся стены, а его благодать отступает. Пустота и агония, ох, какая агония, и как сильно он хотел остаться. — Убирайся. — УБИРАЙСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ. — Сэм? Он будет помнить, как Смерть сказал ему, что он все забудет.