Патология

Это шестьдесят шесть тысяч пятнадцатый день, двухсоттысячный, нулевой, миллионный… Время нелинейно, неизмеримо, неактуально, нереально. Сэму Винчестеру все равно. Сэм ходит на цыпочках по краю физики, раскинув руки и расправив плечи, влажные и теплые губы сложены в песню. Он позволяет себе вихлять влево-вправо, раскачиваться на пятках, играть с равновесием и гравитацией и регулировать их по своему вкусу. Он напевает древнюю мелодию с хором Небес в груди, не может точно вспомнить куплеты, но припев — хвалебная ода Бытию, достаточно цепляющая, чтобы запомниться. Он останавливается в том уголке вселенной, где когда-то, тысячелетия назад или вчера, неважно, построил маленький городок на вершине горы. Его архитектурный магнум опус стоит до сих пор. Он помнит, как целовался с Люцифером в переулке за почтой, руки блуждали, как у перевозбужденного подростка, ноги были раздвинуты, как у нетерпеливой шлюхи, а сердце, охваченное любовью, трепетало и требовало подпитки. И распятие, последовавшее за этим, продолжалось до тех пор, пока он не превратился в кожу да кости и разбитые рыдания, грехи исповеданные, явленные и прощенные, где-то на окраине города, где ярко светило солнце, а игра в прятки не принесла ему особой пользы. Как бы ни были жестоки их забавы, они не упустили ни одного места. Каждую улицу, каждое убежище, каждое заброшенное здание они помечали кровью, спермой и разговорами. Сэм бы скучал по этому, если бы оно не произошло, происходит и еще произойдет. Переплетение тысячи жизней, втиснутых в один момент и пережитых по отдельности, одновременно и подряд. Время вдыхает его, прошлое вызывает ностальгию, а будущее — уже выполненное обещание. Это всегда сейчас, а он всегда движется вперед. Он хватает расширенный горизонт, поворачивает его, и перед ним оказывается комната вскрытия. Женщина, первый эксперимент, увенчавшийся успехом, все еще лежит на столе, обнаженная, вскрытая и мертвая. Сэм гордится ею, хотя и скорбит: она идеально создана для поддержания жизни. Он не пропустил ни одной вены, не упустил ни одной клетки, воссоздал биологию с нуля и по памяти и наблюдал, как она делает свое дело и делает его хорошо. Это единственная модель, которую он не хотел убивать. «Если ты создашь сущность без когнитивных функций, сложных мыслей или самосознания, только с физической способностью чувствовать, испытывать боль, разве она не реальна, Сэм? Разве она не живая?» Какой бы бездушной и безмозглой она ни была, у нее все еще были нервные окончания, болевые рецепторы и, ох, голосовые связки. Она безостановочно кричала во время вивисекции, широко раскрыв дикие глаза, словно в ней было сознание, способное понять страдания, но не было слов, чтобы выразить их. И эта диссекция, эта диссекция была не совсем посмертной. Сэм все еще слышит голос на заднем плане, на его шее остался холодный и острый след призрачного языка. Слова вязкие, как мед, и ядовитые. «Итак, хотя мы не можем создать душу, вполне уверен, что мы можем создать это. Понимаешь, Сэм, сознание на самом базовом уровне — это электрический круг. Соедини провода и, бац, у тебя есть свет. А боль — это, ну, система сигнализации, механика. Не требует понимания, чтобы быть ощутимой. Простая причинно-следственная автоматика, которую я, а со временем и ты, можем программировать на лету.» Сэм помнит, как задавался вопросом, не намеренно ли Люцифер перешел на английский, потому что енохианский так неудачен для его аналогий. Эта непосредственность согрела его сердце. Он цеплялся за эмоции и отключал шумы. «Скажем, я посажу сто миллионов нейронов туда, сто миллионов сюда, простейшая сеть для передачи сообщения. Дай ему горло, такое же мощное, как твое, добавь положительную химическую реакцию на плач, мать твою. Сделай ему больно вот так…» И для наглядности, в этот момент Сэм будет корчиться на полу, кричать, выть и издавать бессвязные вариации «пожалуйста, хватит». »…и оно будет так же жадно кричать для меня.» И снова древние изношенные части Сэма, которые все еще привязывают свою идентичность к смутному представлению о внешнем мире, предлагают отпущение грехов: все это нереально. Только вот это пустое утверждение, аннулирующее само себя. Сэм не может вспомнить, что именно определяет «реальность», и было ли когда-нибудь четкое различие между истинным и ложным. Он не уверен, уклонение ли это, или убеждение, или апатия: думать о женщине и тех, кто предшествовал ей, и тех, кто последовал за ней, причем не оплакивая, исключительно как об очень интерактивных уроках анатомии. Поскольку если они не таковы, то Сэм породил некую форму примитивного сознания в Аду, чтобы оно недолго просуществовало в качестве подопытного кролика, а затем погибло в медленной агонии от его рук. Но хладнокровное убийство или нет, и в сторону морально сомнительное отсутствие вины, если он может прикоснуться к нему, если он может обхватить пальцами его твердую плоть, если Люцифер создал его, если он создал это, и оно имеет силу, скорость, равную и обратную реакцию, если оно смотрит ему в глаза, пока умирает, то как же оно нереально? А если это нереально, то реален ли он? Потому что, хоть убейте, он не может вспомнить ни одной версии своего бытия, которая не дрожала бы, не трескалась и не ломалась от одного только вопроса. А уверенность — неуловимая текучая субстанция, ускользающая сквозь пальцы, едва лишь закрадывается сомнение. И если базовой концепцией является cogito, ergo sum, то что, если его мысли, как и боль его подопытных, тоже искусственны? Вдруг он всего лишь проекция фантазии архангела, идея, сон, воспоминание. Или симуляция «я», которое думает, что оно думает. Сэм смотрит на себя сверху, видя блеклые очертания своего тела с высоты птичьего полета. Нити света, которые вьются и сплетаются в нем, входят и выходят из него, кружат и кружат. А те, что вырвались из петли, устремляются вдаль, как полуденные лучи, стремясь найти свой первоисточник, свою родину. Все остальное — глубокий океан черных мертвых звезд, падающих вниз, и бездна зовет его по имени. Он опускается на колени и молится от всего сердца. И вот они снова на лугу. Как в первый раз. Потому что это всегда первый раз. Неважно, как часто и насколько регулярно он теперь видит его, всегда есть эта чужеродная новизна, этот кульминационный переломный момент, момент окончательной истины. Словно визуальный поток сам по себе превышает пределы хранения его центров памяти, поджаривает его схемы, проникая, перегружает его систему, врываясь внутрь, заполняя его и забирая все. И хотя последствие — это клеймо и контракт, постоянный, необратимый и обязывающий, только полусгоревшие ошметки этих записей переживут вторжение. Сэм никогда не перестает жаждать этого. Полного разрушения. Красоты, пронзающей полуприкрытые глаза, пока они не разорвутся от слез, крови и благоговения. Той самой секунды, когда плотина прорывается, и Сэм раскрывается навстречу потоку. Ради монстра, ангела, который превратил себя в клетку, дом и идеологию, проповедуя свободу и даруя тиранию одному уже обращенному прихожанину. Люцифер, вся истинная форма и ослепляющий безудержный свет, порочный, ужасающий и блистательный. Божье мастерство, отпечатки ладоней и остатки чего-то темного, первобытного и зловредного, суть Рая и шрамы Ада. Сэм валится с ног, потому что каждая ткань его души изгибается и натягивается, чтобы достичь своей родни, втянуться, поглотиться и уничтожиться в генезисе всего этого, целого, ядра и суммы всех их частей. Бродячая комета, больная тоской, застрявшая на орбите Утренней Звезды, никогда не приближающаяся достаточно близко. И Сэм умолял о сближении, об абсолютном и тотальном уничтожении, если Люцифера это устроит. Но Люцифер не может получить свой пирог и съесть его. — Полегче. Сэм, Сэм, Сэм. Сэму приходится сотни раз быстро и бешено моргать, так как сейчас он видит на 360 градусов, и то, что открывает ему зрение: макрокосм и микрокосм, микроскопическое и макроскопическое, ультрафиолетовое и инфракрасное, спектр безымянных и немыслимых цветов, — это больше, чем он может выдержать одновременно. И он щурится и дрожит, потому что только так он может взглянуть на Люцифера и уговорить свой перевозбужденный мозг реконструировать клубящиеся морфирующие узоры света, благодати и жидкой материи в нечто узнаваемое, понятное, в то, на что он может смотреть и, хочется надеяться, не потерять себя в его абстракции и возвышенности. Парейдолия, знает Сэм. Его человеческое зрение приближается и фиксирует формы и очертания облаков, преобразуя их в рисунок, который он не может развидеть, но которого на самом деле нет. И если он сосредоточится, если поверит, то сможет увидеть очертания бесполой гуманоидной фигуры, возвышающейся над ним. Лицо искажается по мере того, как меняется эмоция, переходя в мягкую движущуюся картинку, нежную, завораживающую и прекрасную, черты острые, четкие и необычные во всех отношениях, насколько они знакомы, настолько же они потусторонни. У него хорошее настроение, а Сэм едва в состоянии соображать. Оттенок сияющей лазури, обращенный к нему, безоговорочно добр, ледяной огонь спокоен, а тайфун звездной пыли и статического электричества прямо там, где должно быть его сердце, игрив и снисходителен, терпеливая ласка и успокоительный шепот. Другое дело, когда он злится. Совсем другое дело, когда он хочет тебя напугать. Когда багрово-красный заливает все его текстуры, и он — сила природы и оружие массового поражения. Когда очертания его лица смещаются и искривляются, превращаясь в морской торнадо и черную дыру, а его голос — в грозу, и он весь — глаза и адское пламя, дикий, неоспоримый, превосходство, сырая безграничная сила, злобная, волевая и могущественная, излучаемая каждой его гранью, наносящая урон так тщательно, так безрассудно, так идеально. Когда у Сэма лопаются барабанные перепонки, и у него идет пена изо рта, а его душа превращается в съежившееся застывшее нечто и ужас, ужас, ужас… Сэм хотел задать важный вопрос, но не мог, не получалось сформулировать мысль. — Ты не очень хорошо справляешься сам, Сэмми. Но там есть намек на улыбку, и Люцифер укоряет мягко и сочувственно, будто обращаясь к ребенку, чьи неудачи и искренние усилия восхитительны и ценны сами по себе. А Сэм до сих пор зачарован видом лабиринта вантаблэка и золота на массивных великолепных крыльях. Распахнутых только для него, панорама великолепия и метеоритных дождей. И маленькие, разрозненные разрывы в ткани космоса, любезно оставленные падением, неписаная история, задокументированная во плоти. Сэм хочет заполнить собой эти прорехи и снова сделать все целым. Он придвигается ближе, чтобы прикоснуться. — Не хочу быть один. Прости. Сэм знает, что его одиночные вылазки в их общее пространство головы, в неизведанные территории за дверью его комнаты, которая теперь почти никогда не запирается, необходимы. Ему нужно многому научиться, со многим примириться, а еще к большему привыкнуть. Что путешествие по закоулкам памяти, видение глазами архангела, бескрайний безграничный мир у его ног должны расширить его кругозор, научить чему-то. Он не уверен, чему именно, и не похоже, чтобы Люцифер когда-либо изменил конечную цель своих уроков. И все же Сэму кажется, что он не вынесет разлуки, не выдержит громадного объема слишком живого, слишком сюрреалистического, слишком эфемерного, слишком яркого, слишком темного, слишком многого. Не без якоря, не без холодных пальцев, обхвативших его собственные, ведущих за собой, указывающих путь. И так постоянно, всякий раз он в конечном итоге скатывается в… — Люцифер, я реален? Я существую? Он прижимается к потоку легкой, приятной безмятежности, почти человеческой, но не совсем, божественной и непостижимой, зная, что именно там есть ответы на все вопросы, ощущая, как крылья феникса складываются вокруг него и притягивают к себе, что чуть теснее — раздавят все его кости, но здесь мягко и уютно, и нет места для беспокойства. Люцифер всегда твердый, осязаемый и не такой уж холодный, когда возникает потребность в физической близости, а он в достаточно ласковом расположении духа, чтобы обеспечить ее. И Сэм так благодарен, так влюблен, что не может, блядь, этого вынести. — Что было на этот раз, детка? Сэм пережевывает стыд и выплевывает это, как плохое извинение: — Комната вскрытия. Женщина, которую я… и то, что ты… что ты сказал. — Заканчивай предложения. — Женщина, которую я создал, разрезал на части и убил. — Ах, конечно. Ты никогда не забываешь своего первого, хм? Думаешь, ты бы научил ее алфавиту, если бы мы ее оставили? Периодической таблице? Как глотать твой член? Сэм зарывается лицом в перья и свет и зажмуривается: — Прости. Я не знаю. — Сделай лучше, Сэм. Ты же знаешь, я ожидаю большего. Когда Люцифер разочаровывается, это сенсорная депривация, клаустрофобия, преждевременное перерезание пуповины, и Сэм голодает, чахнет и умирает. И он чувствует, как к горлу подступает кислота, страдание, тревога и истерическое желание угодить. — Я не знаю, что я сделал, и я не знаю, кто я. Я знаю, что ты настоящий. Я знаю, что ты — единственная реальность, которая имеет значение. Я не знаю, как существовать вне тебя. Не знаю, существую ли я вне тебя. Это не чувство вины. Клянусь, клянусь, это… Люцифер цокает языком. — Это жалко. Ты скорее подвергнешь сомнению само свое существование, чем позволишь себе быть чем-то большим, чем-то могущественным, совершенным и прекрасным. Ты предпочитаешь маскировать свою вину, свои тривиальные моральные дилеммы под приступы паники и экзистенциальные кризисы. Я не допущу твоего умышленного невежества, Сэм. Возвращайся в свою комнату. И Сэм вцепляется в него, когда тот отзывает свои крылья, когда забирает свою привязанность, и он бьется в конвульсиях от ненависти к себе, отвращения и зияющей уродливой пустоты там, где должно быть одобрение Люцифера. Она сжигает его внутренности и сокрушает его, пробивает его легкие и топит. — Нет, Люцифер! Нет, нет, нет… сделай мне больно, накажи меня, прости меня, пожалуйста, нет, пожалуйста… — Возвращайся в свою комнату, Сэм. — Люцифер, нет, нет. Я сделаю сотню других. Я замучаю их до смерти. Я сделаю все, что угодно. Люцифер наклоняет голову, безрадостно усмехаясь: — А потом ты притворишься, что это выдумка. Что я заставил тебя сделать это. Кого ты обманываешь, Сэм? — Себя. Я обманываю себя. Прости меня, прости, пожалуйста, прости. И Сэм рыдает так, будто мир только что разбился вдребезги, потому что так и есть. Потому что когда Люцифер отправляет его обратно в его комнату, он запирает дверь, запирает обе двери, и Сэм отрезан от всего, что он знает, всего, что любит, всего, на что способен; и там чертовски жарко, так чертовски сухо, это Сахара в августе без его благодати. И маленькую вечность Сэм задыхается от горячего песка и потерь, от своего разбитого сердца и своих никчемных молитв, и он не может, не может, не может, он просто не может. Иногда Люцифер проявляет жалость. Ведь он знает, что Сэм старается. Он знает, что Сэм не может ничего поделать со своей человечностью настолько, насколько Люцифер не может не возмущаться случайным проявлением худших ее частей. Где-то во всех его проявлениях есть жесткость, которая способна смягчиться. Не всегда, не часто и только понемногу. Люцифер хватает его за челюсть, прижимая большой палец к нижней губе: — Дыши. Медленнее. Сэм пытается, но он растерян до невозможности и едва может даже заикаться: — Мне так… мне так жаль. — Я знаю. Тебе повезло, что я люблю тебя. — Не отказывайся от меня. Не оставляй меня. Не вынесу этого, пожалуйста. Отчаяние настолько острое, что Люцифер чувствует его вкус. Он вонзает ноготь в потрескавшуюся кожу губ Сэма, всегда искусанных и приоткрытых, приобретающих темно-розовый оттенок, когда он весь дрожит. Момент затягивается, мальчик томится. А потом Люцифер успокаивает. — Не буду, Сэмми. Я знаю, тебе нужно время. Я знаю, что у нас все получится. Сэм лихорадочно кивает и окунается с головой. Он полон преданности, которую не может выразить словами, но ему нужно, как же ему нужно доказать. Он целует, кусает и поклоняется. Он сосет каждый кусочек и облизывает каждый уголок. Это очень физически, очень грязно, не должно считаться. Но Люцифер улыбается и отплачивает ему тем же. Он проникает сквозь все его поры, проникает в сам воздух, которым он дышит, вливается в него и вытекает, натягивая каждый нерв. Он погружает руку в его грудь, обхватывает пальцами его душу и сжимает. Крепко, внезапно и грубо. И Сэм кричит, ужасно и пронзительно, почти нечеловечески, его конечности дергаются вперед, а глаза закатываются. А потом стонет. — Хаа… да, да. — Детка? — Твой. — Хочешь посмотреть? — Пожалуйста. Люцифер крутит и дергает, и Сэм в агонии, дрожит, трясется и теряет свой гребаный разум, и это хорошо, это так хорошо, это так успокаивает. Это любовь, поддержка и убежденность, и он сияет, раскрасневшись от страдания, светясь им. И он смотрит вниз и видит это. Сфера света, потускневшая от тьмы, покрытая шрамами и обугленная, но все еще такая яркая, сплетенная и пульсирующая, мерцающая в ладони Люцифера. Искалеченная, как однажды сказал Михаил. Совершенная, как говорит Люцифер каждый день. Тончайшие паутинки шелка и энергии, сплетенные с ангельской благодатью, затейливые и текучие, их свет едва различим, они кружатся в тандеме непрерывно, и Сэм не может сказать, где чья. Это непреходяще. Это бесспорно. Это реально. Глаза Сэма устремляются вверх и замирают, покрасневшие, влажные и блестящие. И между криками он смеется, он задыхается, он словно маниакален. Его голос — задыхающийся шепот, непристойный стон, гимн. — Люцифер, мы великолепны. Ты прекрасен. Я люблю тебя. Я чертовски люблю тебя. Люцифер выглядит очарованным, выглядит удовлетворенным, сияет ох как ярко. И это, возможно, было заверением, которое работало в обе стороны. — И я доверяю тебе, Сэмми. Я верю в тебя. Ты не сможешь понять, что это значит, даже если попытаешься. Сэм думает, что понимает. Потому что архангел или нет, дьявол или нет, Люциферу нужно во что-то верить. Идол, даже если ему придется лепить его по своему образу и подобию, даже если ему придется строить его блок за блоком. Лишь бы он устоял. Лишь бы не подвел его. Не снова. Эти древние шрамы еще не зажили. Такая любовь — это полное потребление или вообще ничего. Вечность. Пока не закончится вечность. Как водится, в бесконечном потоке сейчас есть определенная точка, устанавливающая хронологический порядок. Это место решительно позиционируется как «после», тогда как любой другой момент — «до». Оно не существует подвешенным в неопределенной временной шкале. И оно определено само по себе, потому что само по себе является достаточным определением. Люцифер чувствует его приближение, осознает его как таковое, и не то чтобы он этого не предвидел. Но слишком рано, слишком рано. И Сэм, возможно, почувствовал резкую перемену в воздухе, возмущение их энергии, как атмосфера померкла и потемнела, а несколько его небольших архитектурных проектов утонули в цунами. Как падший ангел в его постели, в его голове, в его сердце, душе и крови окрасил все стены в красный цвет и, похоже, не упивался этим. Сэм мог видеть предзнаменования, признаки конца дней, ярость, которая сотрясала землю под его ногами и наказывала его за это, поскольку любила его чертовски сильно и была так чертовски напугана. Но Сэм не знал, не догадывался, ни на секунду не задумывался, что это наконец-то Смерть у двери.