Придурок Джонни

      Который раз он засиживается здесь, за тем же столиком, с пятым по счету стаканом виски со льдом?       Он уже и не знает. Не хочет знать, как и считать каждый обремененный скукой вечер. Райли снова тупит взгляд в царапины на потертой поверхности стола и изредка проворачивает стакан кругом пальцами. Чтобы удобнее было пить, низ балаклавы пришлось чуть ли не нацепить на нос, обнажая небольшую, нижнюю часть лица. На коже уже выступала отросшая щетина, обрамляя челюсть. То ли прижатые от балаклавы, то ли просто сами по себе, светлые волоски росли в разные стороны, но при этом не выглядели неаккуратно. Даже больше сказать, дополняли. Он не боялся показать хоть и часть своего лица в этом гиблом месте – накинутый на голову капюшон не давал заглянуть в лицо хотя бы сбоку. И на том спасибо.       День сегодня выдался чертовски изматывающим – что, в принципе, и подтверждает само его присутствие в баре. Голова изнывала тупой пульсирующей болью, суставы ныли, прося пощады, и единственный способ забыться, да забыть о реальности – достичь дна бутылки виски, а может совсем и не виски, и даже, возможно, не одной бутылки. Все зависит от степени измотанности и его личного предрасположения к планам на вечер. Однако сегодня он решил ограничиться. Лишь одно точно остается неизменным из раза в раз – непрекращающийся говор Джонни под боком. Он-то всегда не позволял лейтенанту топить разум в алкоголе и терять связи с реальностью.       Не заметив, как пролетело время, и едва уловив в нескончаемом потоке звуков и чужих голосов голос Джонни, он ясно почувствовал, как его плеча касаются ладонью, чтобы похлопать по нему на прощание.       — Не засиживайся, элти.       Он всегда покидал бар первым, а Гоуст никогда не находил ни смелости, ни нужного момента ответить что-то ему вслед. Только бросал отчаянный взгляд на растрепанный на затылке ирокез, да на хорошо сложенную спину, выглядящую всегда такой миниатюрно-аккуратной. Каждый раз он буквально заставлял себя отвести взгляд от пустой входной двери. МакТавиш уходил, не оборачиваясь, и даже не замечал как на него, и на его давно ушедший силуэт продолжают смотреть. Его не было в стенах бара больше, но он всегда был перед глазами. И в сегодняшний вечер – не исключение.       С шумным вздохом Саймон подхватывает пальцами очередной стакан виски и обжигает им горло. До дна. Снова. Не поведя ни единым мускулом. Он не был трусом или неразговорчивым, чтобы выкинуть хотя бы простое «бывай» напоследок. Наоборот, ему очень-таки хотелось. Но не моглось. Что-то неистово непреодолимое давило на глотку так, что выдавить из себя и клочок воздуха было тем еще испытанием. И это был совсем не алкоголь. Не похоже.       Еще один стакан проливается в несчастный желудок. Он, вероятно, пожалеет об этом на следующее же утро, но сейчас ему не хочется об этом думать.       После ухода МакТавиша, его надоедливые истории, описанные во всех красках, и непроизвольно засевшие в голове, сменились прожорливыми, клыкастыми, вечно голодными мыслями, что умножаются с каждым проведенным в баре лишним получасом. Райли переставал слышать пьяные бредни остальных солдат, и не только их поблизости, недовольные возгласы намечающейся драки за спиной, играющую отвратительным звуком музыку из изношенных колонок. Он слышал только непрекращающийся белый шум в своей голове и порой... Ладно, говоря откровенно – всегда вытаскивал из этого порочного мысленного клубка одну ниточку мысли, что с удовольствием бы променял такое добро на очередные рассказы о странных шотландских традициях.       Он помнил их все. Все традиции и даже истории. Помнит каждый испытанный восторг Джонни, когда тот говорит о своей родине. Его глаза всегда искрятся после слов о том, что, когда это закончится, он не прочь снова окунуться в пучину беззаботных дней, и до победного, каждым вечером, дотемна провожать уходящие вдаль корабли, стоя на мостовой, с бутылочкой чего-нибудь легкого. А если повезет, можно посчитать прибывающих и улетающих уток. Их всегда легко было заметить в стаях горчащих чаек, поскольку те бросались в глаза. Это Райли запомнил особенно хорошо.       На самом деле, ему тоже хотелось почувствовать каждой частичкой кожи безмятежность вместе с морскими порывами ветра, уловить взглядом каждое уплывающее неспешно вдаль судно, услышать пронзительные крики попрашающих чаек и даже кинуть им несколько слайсов чипсов, прихваченных вместе с пивом, чтобы ради бога замолчали. А особенно ему хотелось видеть, слышать и ощущать рядом с собой Джонни, смеющегося с очередной тупой, выкинутой им же шутки. И Саймон бы смеялся тоже.       Мог бы смеяться. Если бы не тот кровопролитный ужас, творящийся вокруг них. Творящийся внутри него. Он просто не может дать чувствам волю над собой. Он просто не может полюбить. Только не снова. Война и так забрала у него слишком много. Она буквально оторвала у него самого себя, и место раны, чтобы не кровоточило и не болело, заморозило к чертям собачьим, выкинуло в криогенную камеру, да чтобы еще жило и мучилось.       МакТавиш слишком близко. Непозволительно рядом. Еще немного, и он проломит своей упертостью пятую стену, третью, вторую, все, блядь, наконец, и прорвется в самую пучину. Его извечно приподнятый нрав заставит заледенелые артерии оттаять, залиться холодной от оттепели водой, и вынудить Саймона задыхаться. Захлебываться в самом же себе. Он не может это себе позволить. Не может допустить пробить в нем брешь. Не позволит слабостям вновь охватить его разум и тело. Но сколько бы внутренний зверь не скалился и не вздымал грубую шерсть – все равно норовит опустить уставшую голову к чужим ногам, уложить морду на теплые руки, что всегда к нему тянутся.       Но как бы сердце не болело, и как бы не скулело, нельзя.       Ему банально страшно. Страшно и разъедающее, до замирания в сердце, видеть, как в единственную нужную ему душу, из-за всего происходящего дерьма, летят пули, одна из которых может стать роковой. Последней. Это его переломает окончательно. Выбросит, как ненужный балласт болтаться в бескрайности штормового моря.       Биться ради мира, спокойствия и победы – это он выбирал. Этому хотел отдать всего себя. Но никак не мог себе представить даже, что сражаться придется ради того, кто идет с ним плечо к плечу на поле боя, и, черт возьми, почти каждый вечер, жужжит под боком в дешевом баре, по нескольку часов, без умолку. Он станет слабым, если покажет хоть капельку банальной привязанности. Люди, а тем более враги, те еще тошнотворные крысы – разнюхают все, выскребут с подкорки мозга, а потом зверски используют, и будут только рады найденному эффективному способу вытащить из него все. И когда есть живой объект, за кого он готов умереть, лишь бы сберечь его – дерьмо.       Он боится любить. Он боится себя. Впустить во весь творящийся внутри ужас еще и Джонни – равно погубить и его. И не только морально.       Эти раздумия давно трубили по его черепушке изнутри и почти никогда не давали покоя. С каждым разом они лишь увеличивались и били все сильнее.       Голова начинает трещать по швам и вот-вот взорвется, измажет вскипевшими мозгами безвкусные, жалкие стены бара. Спертый воздух больше не насыщает и без того сжавшиеся легкие.       Пора выбираться отсюда. Гоуст поднимается с места, и, преодолевая головокружение, покидает въевшиеся стены паба. Стоит ему захлопнуть за собой дверь, его рука первым делом тянется к балаклаве. Но прежде, чем перетянуть ее вниз, привычно закрывая нижнюю челюсть, он наоборот поднимает ткань еще чуть повыше, чтобы сделать глубокий вдох чистого воздуха.       На улице уже давно стемнело. Гробовая тишина непривычно давит на перепонки после многочасового вброса разношерстных звуков. Но от того лишь легче. Надышавшись как в последний раз, мужчина спускает балаклаву с черепом уже на все лицо, прячет руки в карманы и делает первый шаг в сторону по дождевой слякоти, подальше отсюда.       — А я знал, что ты не задержишься.       Не сделав и пары шагов, он останавливается, с прищуром глаз оборачивается через плечо. Опять он. Стоит, соприкоснувшись лопатками о облезлую стенку, сложил руки на груди. И лыбится. Чертов Джонни.       Когда его заметили, сержант с характерным хмыком отрывает спину от стены, и налегке сделав несколько размеренных шагов, равняется с напарником. Его по прежнему теплая, невосприимчивая к ночному холодку ладонь, вновь умещается на массивном саймоновском плече.       — Помнишь, я обещал тебе показать заброшенную вышку?