Придурок Джонни

      Прохладный ветер тонкими струйками пробирался под одежду и скользил по коже, рассыпая толпы мурашек по спине и рукам, и даже открытой шее. От прежнего обжигающего тепла в горле больше ничего не осталось. Заместо него только леденящий, влажный, чистый воздух.       Начало марта.       Приятные весенние ночи. Не нужно наряжаться в сто одежек, чтобы согреться. С послезимним ночным холодом закаленное тело справится наконец само. Путь оказался на удивление молчаливым. Обменявшись затертыми, банальными фразочками в самом начале, больше никто не произнес ни звука. Даже всегда донельзя разговорчивый сержант не выкинул какую-нибудь идею из головы; мирно шел прямо, устремив взгляд ровно перед собой, и лишь иногда оглядывался по сторонам, когда слышались посторонние звуки поблизости.       Кроме них на улицах больше никого не было. Неудивительно, в такой-то поздний час. Но оставаться настороже нужно всегда. Гоуст посчитал совместное затишье как должное. После проведенного времени в шумном баре, хочется простой человеческой тишины. Правда, он до сегодняшнего момента не был до конца уверен, что отличный от него по характеру напарник тоже того же мнения.       Они шли почти нога в ногу. Райли следовал за вторым вместе с ним идущим, и немного отставал. В конце концов, дороги до нужного места он пока не знает, и не против был быть ведомым. Озираться из стороны в сторону из-за подозрительных звуков не его удел, они не на миссии, и тратить лишнее внимание попусту удовольствие сомнительное. Смотреть в едва освещенную темноту улиц тоже не хотелось. Чего он там не видел?       Оставалось одно.       Черная футболка, огибающая мышцы, слипшиеся между собой прядки волос на затылке от мелкого дождя, падающие почти на всю линию шеи — зрелище намного лучше, чем дверь, на которую пришлось смотреть дольше, нежели на быстро уходящую фигуру. Но видя ее теперь все время поблизости, становилось куда спокойнее, но одновременно боязно. А вдруг, снова утеряет, вновь по глупости упустит его из виду. Нет, потеряться он не боялся, равно как и оставаться одному. Это чувство было чем-то больше, чем страх, одиночество и потерянность вместе взятые.       От того и жутко.       Минут пятнадцать, а может, и двадцать тихого блуждания по разбитым временем, опустелым улицам, и поблизости, на пустыре, сквозь кирпичных домов, уже возвышалась телекоммуникационная вышка, стоит только поднять голову. Она не светилась огнями, как обычно светятся телебашни, но была все еще запитана проводами, судя по всему, такими же нерабочими, как и она сама.       Дошли они быстро. Вокруг теперь совсем отсутствовало фонарное освещение, и если на улицах они еще были облиты приглушенным светом, то сейчас едва можно было разглядеть почву под ногами. Именно почву, потому что пустующее пространство пустыря не асфальтировалось. Хорошо, что трава не давала влажной земле пачкать ботинки. Иначе пришлось бы жертвовать драгоценным временем отдыха еще и на оттирание обуви от грязи.       Впервые за мимолетно пролетевшие полчаса МакТавиш остановился и обернулся. Несмотря на темноту, его лицо было отчетливо видно. Лучше, кажется, чем при свете, если бы он здесь был. Неужели он действительно способен светиться изнутри еще и физически?       Похоже на пьяный бред, но какой, мать его, правдивый.       Вздохнув, Гоуст остановился следом и сразу перевел ожидающий взгляд, и увидел, как ему указывают глазами на еле заметную лестницу наверх.       — Старшие вперед, лейтенант. — Соуп усмехнулся. Это еще как посмотреть, кто из них кого оказывался старше, если не судить по статусу. — Если будешь падать, можешь рассчитывать на меня. Я поймаю.       — Уж не сомневаюсь. — с таким же глухим смешком съязвил Райли, мотая головой. — Только потом не жалуйся на сломанные косточки.       Тем не менее, предложение полезть наверх первым он принял. Сейчас совсем не утро, но окидывая взглядом лестницу в чертов километр, он понимает, что начать жалеть о пяти выпитых стаканах виски надо уже сейчас. Зачем он на это согласился?... Он не соглашался. Что-то внутри него решило и дало ответ за него. И раз у него есть какая никакая, но подстраховка в виде сержанта... Больших неприятностей быть не должно.       Мужчина ухватился руками за мокрую от дождя перекладину и начал не спеша карабкаться на самый верх. За ним, как и говорил, отправился и Джонни.       — А ты навещать меня будешь? — вскоре спросил последний откуда-то снизу, в какой-то легкой насмешке в голосе, но одновременно с нотками ненаигранной надежды. Если в самом деле на него приземлятся всем своим большим весом, в военной то больнице будет невыносимо одиноко.       — Несомненно. Буду личным докладчиком новостей, и втихую проносить чего-нибудь выпить. А лучше, чтобы до такого не дошло.       Такой ответ его устроил, даже больше, чем нужно было. Ему всегда нравилось слышать, а лучше видеть реакцию самого холодного здоровяка. Совсем ведь не забавы ради. Чистый интерес, что же на самом деле скрывается под маской, что прячет Саймон, и что так тщательно ему на поводу скрывает Гоуст. Кто бы что ни говорил, но две эти личности различные, разношерстные, и ничем не похожие друг на друга, и каждую из них ему хочется изучать, сравнивать, анализировать.       Безумно хочется. Буквально тянет каждый раз увязаться хвостом и довольствоваться безотказностью в компании. И эта тяга ему нравилась. Единственное занятное увлечение в вечной, нескончаемой бойне. Ему даже не осознать полностью, что он ощущает по отношению к своему же напарнику, но точно может сказать, это нечто большее, что-то готовящееся, растущее, и вот-вот соберающееся выйти наружу.       Саймон давно заметил проявление нездорового партнерства со стороны сержанта, или наоборот, слишком для него здорового и такого незнакомого ранее. Непривычного. И это одновременно угнетало его до дрожи, и успокаивало. Он однозначно был рад тому факту, что его принимают целиком и полностью, каким есть, ничего не требуют и не отворачиваются. С другой же стороны... Джонни — причина непрекращающихся мыслей. Породитель всех-всех чувств, тщательно когда-то запрятанных в самый глубокий ящик, откуда, как казалось, им нет выхода.       Есть. Еще как есть.       Просто нужен был один слишком назойливый человек; он беззаботен, искренен, он не понимает и грамма испытываемых Саймоном чувств. По крайней мере, так казалось. Его намерения чисты, и одним, да даже вторым, и третьим взглядом не понять, дружеская это симпатия или попытки выудить у него нечто большее.       Но сейчас ли им разбираться в этом? Сейчас, буквально в данный момент, лейтенант уже завершал предпоследнюю десятку лестничных перекладин, и еще немного погодя, поднялся на решетчатую платформу. Прежде, чем осмотреться или что-то предпринять, он дождался, когда МакТавиш достигнет края, и подал ему руку. Предложенную помощь безукоризненно поднимающимся приняли. Взобравшись на платформу также, Джонни сделал пару шагов к огороженному краю, зацепился большими пальцами за лямки жилета, и устремил взгляд вдаль. Его примеру последовал и второй мужчина, вышагивая вперед, пока до ограждения не остались считанные сантиметры.       Ночной город простирался прямо перед ними, такой необъятный взглядом, и в то же время крохотный, светящийся разного рода и цвета огнями. Неподвижными и движущимися. Кажется, само ночное небо спустилось на землю и залегло полотном под ногами.       Это не первый раз, когда Гоусту удавалось подобное наблюдать, но точно впервые в спокойной, он бы даже сказал, безмятежной обстановке, когда никто не подгоняет не стоять на месте и пули не летят мимо ушей. Находясь здесь, создавалось ощущение, что мир отдален от него, от них двоих, просто существует сам по себе, и дела в нем сами собой образуются. Они — только наблюдатели, которым никакие тяготы и городская суета не тревожат разум и душу.       — Я прихожу сюда иногда. Перевести дух или просто подумать.       Джонни поворачивает голову немного в сторону, видя уже перед собой два огня саймоновских глаз. В них отражался весь городской простор под ночным мраком, и выглядел намного лучше и привлекательнее. Сам того не замечая, он расплылся в улыбке.       Он знал, что Саймону здесь понравится. Знал, и даже ни на минуту не сомневался. Приняв чужие слова как факт, Гоуст сделал еще шаг, а затем осторожно опустился на платформу, свесив ноги вниз. Все-таки, пришли они сюда не просто постоять. Это лишь подтверждало, что уходить никто в скором времени не собирался, что не могло не тешить сержантское самолюбие. Сам же сержант наметил место, где обычно и сидел, когда приходил один, и уселся с сидящим рядом, запрятав руки в карманах брюк.       Спокойно. Бескрайняя тишина, исходящая от беззвучного неба, растворялась только в нескольких метрах над самой землей, и переходила в гул проезжающих редко машин, шум бьющихся друг о друга из-за ветра ветвей деревьев, и шелест дождя, ежесекундно падающего на засыпающий район.       Кажется, мир никогда так не замирал раньше, как сейчас. И ничего не могло разбудить тихие улицы от полудремы.       Только краем глаза МакТавиш успел заметить, как Гоуст, полностью задумчивый, погруженный куда-то глубоко внутрь себя, по инерции рыщет в карманах вечно завалявшуюся зажигалку. Пачку сигарет он уже нашел. Это было намного легче. Повезло по пьяне на этот раз не оставить ее на барной стойке. Сигарета тянется к его губам, а затем, щелчок огнива. Огонек разлился теплым светом по маске и новой вспышкой отразился в глазах, также невероятно быстро, как и потух.       — Скажи мне, Джонни. — он делает первую глубокую затяжку и выпускает густой дым влачиться ввысь вместе с ветром. — Ждет ли тебя кто-нибудь, там?       — Только если младший брат. Много я ему рассказывал про свое бытие, уверен, он часы считает до моего возвращения. — отвечающий усмехнулся. — Родителей мы давно потеряли. А дальние родственники вряд ли о нашем существовании и знают.       Джонни снова повернулся, чтобы рассмотреть лицо, а точнее, заглянуть в темные глаза, находящиеся буквально по его правую руку, в жалком полуметре.       — Но, а тебе? Есть к кому возвращаться?       Тихо настолько, что слышна очередная глубокая затяжка, а вместо исчезнувшего огонька, в темноте, желто-алым светится тлеющая сигарета. Лейтенант лишь пожимает плечами.       Пусто и молча.       Поскольку пусто и молчаливо у него внутри.       Безбашенные, давно сорвавшиеся с цепей псы выели все копошащиеся мысли и, сытыми, довольно улеглись друг на друга кучкой. Положили головы на костлявые хребты и скрестили мозолистые лапы. Им тепло и спокойно.       И только едкий сигаретный дым заполняет на пару секунд запустелые легкие, невесомо ползет по венам, прямо в мозг, одаривая приятным головокружением. Лучше уж так, чем невыносимая тяжесть и несносная боль. Ладони мягко немеют, и кажется, вся земля улетучивается из под ног.       Когда ему еще станет так спокойно?       На его Гоуста это не похоже. МакТавиш редко оставался без ответов. И видимо сейчас — исключение. Лейтенант был непривычно ему открыт, но в последний месяц что-то стряслось. Пока не было понимания, что именно, отчего беспокойство только нарастало. Он стал... Подозрительно тихим, нервным, нетерпеливым, как подменили.       Это ему еще предстоит выяснить. Он был бы не собой, если бы не вытащил из напарника все, что хочет знать. Порой что-то узнавалось через резко сказанные шутки, порой — тихие и честные признания. Молчание — что-то поистине новое с его стороны. Обычно ему затыкали рот или бурчали, мол, «сосредоточься», «не отвлекайся»...       Зануда.       Но больше тревожить не стал.       Причину молчания поймет только сам Саймон. Дать сейчас ответ труда бы не составило — никто, и уже ничего, нигде и никогда его не ждет, и не будет ждать. Джонни это не порадует. Стоит ли перекладывать с больной головы на здоровую?       Лучше уж сохранить совместную идиллию, когда только ветер огибает тело, шумит мелко срывающийся дождь, да слышится хлопанье пролетающих мимо черных птиц.       Как бы это ни было стыдно, неловко, или эгоистично осознавать, Райли однозначно порадовала... Незанятость его напарника семейными, ну, если быть точнее — любовными отношениями. Он бы точно тогда свихнулся. От одной только безобидной мысли пробирает в дрожь и пронизывает собственническим гневом. Этому даже не найти объяснения, ни одного обосновывающего повода. Хотя предположения были. Отвратительные и точно внимания не стоящие.       Нет, это не блядские чувства, не блядская любовь. Что это вообще за понятие такое? Звучит смазливо и по детски. Но если уж дело бы дошло... Не определить, кому бы всепоглощающая ярость разгрызла глотку первым: самому Гоусту, Соупу или кому-то третьему.       Помотав головой, Саймон выкинул докуренный до самого фильтра бычок, так ничего и не ответив.