Придурок Джонни

      Всегда людей манили непостижимые ответы на извечные вопросы: почему, зачем и как. Далекий космос, тайны глубин океана, источники психических заболеваний, проекты творчества и многое многое другое. Людям присуще изучать неизведанное и все равно оставаться в тени.       Реальность никогда не дает достоверных и единых ответов. Поскольку сама не знает и половины себя.

      Он всегда воспринимал себя как набор качеств и стандартных генераций мыслей, слов, чувств, что не меняются с течением никакого времени. Все как под копирку и заведомо предсказуемо. И совершенно не хотел верить, сколько скелетов прячется в пыльном его шкафу, сколько груды костей он оставил от своих прошлых вариаций себя.

      Что происходит с нами после смерти?       Саймон отныне сможет ответить – ничего.       Белая пелена затмевает сознание, совсем не ангельская, а послесмертная. Не остается тела, никакого физического ощущения. Хочется кричать и ударять кулаками о стены, жаль, что теперь он ничего кроме пережившего телесную оболочку сознания. Оставшиеся мысли выедают сами себя.       Сколько себя не ломай, заложенная с рождения роль будет прорываться. Прячься под масками, выжигай на себе шрамы окурками сигарет, режь плоть по живому. Сколько не обрывай ниточки марионетки, кукловод привяжет их к своим рукам обратно снова и снова.

Думал, что сможешь выбраться из этого?

Твои руки никогда больше не смоют иссохшую кровь. Ты в ней заляпан по самые уши. Слезы не омоют испачканные копотью щеки и не прочистят увиденные тонны грязи с глаз. Ты ведь знаешь, фортуна сыграла с тобой злейшую шутку. Отыграла самые наихудшие сценарии, которые только могла придумать, чтобы посмотреть, как вы, несовершенные слабые людишки, переходите в режим первородного выживания в попытках сохранить жизнь. Свою, или любимого, родного, ближнего...

Ее это забавит. Она смеется тебе в лицо, твое измученное лицо со следами страданий и невысохших слез.

      Разум трепыхается как больная бешенством собака перед усыплением. Как нейроны бесперебойно бьются о сдерживающие стенки, так мысли неустанным бурным потоком играют наперегонки с летальным исходом. Эдакая игра — кто умрет большее количество раз.       Каждый раз от такого пульсировала и изнывала голова тупой болью. И кажется, болит прямо сейчас. Куда сильнее и пуще обычного.

А кого ты видел в лице своего потенциального убийцы?

      Ничего не помнится. Последние годы жизни — вступление в американские войска, начало спасительной карьеры и переломанное, раздробленное прошлое, которые пытались похоронить вместе с Саймоном.       Очередная миссия. Начиналось до жути банально и беспроблемно. Разведка территории, зачистка при надобности, попытки отвлечься и забыться в концентрации внимания на объектах, а не на собственных заморочках. Затем удачное попадание в раскрытый и хорошо спрятанный вражеский капкан. Погоня, преследование, многоэтажка. Запах пыли и звуки шагов.       Он был не один.       Больше не всплывают образы внутри тонких стенок черепа, избитых и истертых. Клубятся только слова, буквы, предложения если повезет. Какой-то незнакомый голос твердит все убедительнее и громче, давит его самого, сжирает живьем и не оставляет косточек.

Ты сам перемешал свое настоящее с прошлым, потому что не можешь его отпустить. Оно само не может разомкнуть пасть и перестать тобой питаться. Ты ей это позволяешь.

      Нашивка шотландского флага на униформе. Та деталь, которую он упустил. На протяжении многих лет учили замечать и учитывать малейшие детали. И вот, безупречный солдат среди серой темной своры обломков, не заметил синий прямоугольник с белыми полосочками, как отличительную ту самую черту. Посмотрел бы по сторонам, наконец, хоть однажды.       Психованный ублюдок.       Это был МакТавиш. Никто другой.       Именно его, такая непривычная для солдата тонкая шея белела под пальцами.       Все могло бы быть иначе.

В этом виноват только ты.

      — Потрепало же тебя… Вот каково будет мне отправляться на очередные передряги без тебя? Пока ты лежишь здесь, пропустишь все самое интересное.       Наверное, именно это он бы и сказал, сидя под моросящим весенним дождем на могилке, для драматичности. Пришел бы в ночь, специально, когда переживания особенно гложат. Мертвым не присуща боль, но видеть помрачневшую, опустившуюся голову и некогда солнечное лицо с отсутствующим взглядом и нулевыми полностью эмоциями, точно бы переломало кости от сотого переворачивания в гробу.       Если бы, конечно, смог выжить. Если злосчастные руки его не сдавили слишком сильно.       Сомнения снова поселились в свободном белеющем пространстве. Оно бескрайне бесконечное, думай, сколько хочется. И это самая отвратительная свобода из всех, что только может быть — свобода мысли и человеческих раздумий.       Сержанту хватило нескольких и секунд что-нибудь с этим сделать. Райли железно уверен. Пусть не в себе, но в напарнике точно. Он-то не уйдет так просто, не сдаст по тормозам, ни перед кем. Сама смерть гоняется за ним и замахивается ни то косой, ни то заряженной винтовкой и всегда промахивается. Выпущенные вслед пули только придают дополнительной скорости.       Сейчас он бы улыбнулся. Если бы не выбеленный белый свет вокруг.       Воспоминания теплотой разлились где-то… Где-то совсем глубоко. Не здесь. Не в этом месте и, черт бы его побрал, неведомом измерении.       Однако, если же Гоуст все же притормозил его, настолько, что бы хваткие объятия смерти захватили их обоих, почему он не видит его в месте, в котором оказался сейчас?       Или как минимум не чувствует никакой своей невидимой фиброй.       Всем нутром ощущается лишь неподдельный холод, необъяснимая пустота и монотонное, пунктирное отсчитывание секунд, проведенных в бессознательности. Он пытался считать каждый сигнал, как считают люди бессонными ночами прыгающих через забор пушистых барашков. Как итог: каждый раз сбивался со счета, когда цифра переваливала на четырехзначную.       Значит, несколько измученных часов он точно провел здесь. Сколько еще проведет, и что ожидает дальше, известно кому-то, но далеко не ему.       Постепенно приглушенный писк показателя проходящих секунд звучал все противнее. Словно кто-то неустанно нажимал на кнопку с новой силой. На послание азбуки морзе было не похоже — только пунктиры. Точек нет.       Попытки разгадать зашифрованное послание от безделья увенчались помутнением выбеленного простора. Медленно, как растущими под землю корнями, коричневатая серость растянулась по углам и останавливалась ближе к центру. Должно быть, изменение обязано напугать переходом на следующий уровень, Бог знает какой.       Лейтенант при жизни видел слишком много, что бы удивляться подобным сущим пустякам.       В конце концов, идеальное белое полотно разделилось едва разглядываемой чертой пополам, жирной и размытой по краям. За ней проглядывалось непонятное движение, а если приложить немного больше усилий, «разлом» раскрывался на несколько миллиметров, но из-за нехватки сил захлопывался снова, и снова не до конца. Кто он, если не постарается сейчас выпутаться из этого отвратительного совершенства пустоты, поскольку при жизни то не смог даже удержать себя в руках. Попытка доказать самому себе, что хоть в такой загробной жизни может повлиять на иной исход событий.       Реальность тебя готовила к этому, а ты просто не заметил. Оно опустошило тебя, что бы нечего было терять.       Сплошные неразборчивые линии, белоснежные полосы с элементами темных соединительных частей, как свет от ламп с холодным светом. Светит в обрамленном окошке, пока вокруг сдавливала опустошенность, серая, почти черная, с такими же сливающимися в единый комок различимыми чертами. Путь ли это прямиком в рай через заветный коридор забвений? Как-то он не слышит звона ангельских песнопений и свору белых крыльев разрезающих воздух. Ничего, кроме режущего слух писка.       Нет и святого образа, что проводил бы к райским вратам. На ад это тоже не похоже.       Да и выход в свет казался странным, словно дверь поставили горизонтально. Он вытянут, и находится на высоком пороге. А за ним еле видные нормальные двери. Две, по обе стороны, одна с начала и вторая с конца. На первой красная табличка и снизу цифры, порядковый номер, на второй так же, правда, без таблички.       Свет. Зеленое мерцание мелькало с левой стороны, куда не повернуться.       Мысли застыли, сознание предельно настороженно. Ничего страшного не наблюдалось, и не ожидалось, но жизнь научила ждать беды отовсюду.       Он слышит. Наконец слышит нечто большее, чем собственный угнетающий голос и порядком надоедающий звук какого-то прибора. И не мог разобрать, что именно доносится до слуха. Все перемешивалось в единую палитру, а его голова погружена в пучину вод. Не различить ни звука.       Если это нелепая штука дьявола, поскольку рай ему, видимо, не светит, то она действительно была плохой.       Чего он вообще заладил про людские выдумки наличия ада и рая? Так банально, что скоро начнет воротить несуществующий нос. Наверное, это пока единственное, о чем можно размышлять, и давать отчет о происходящем.       Изменений снова нет. Картинка застыла, как в неисправном телевизоре.       Двести двадцать два. Двести двадцать три. Двести двадцать четыре.       Снова сбился.       Грани начинают прорисовываться. Фантомная легкость сменяется тяжестью, словно к воздушному шарику привязали груз во много килограммов. Одного наполненного гелием шарика недостаточно, чтобы подняться в воздух снова. Недостаточно и сил, чтобы сбросить балласт.       Какая-то чертовщина творится у старушки смерти.       Гоуст продолжает убеждать себя, что сугубо от его мышления зависят происходящие с ним вещи, потому старается думать только о чем-то хорошем, вспоминать какие никакие, но хорошие пережитые моменты из прошлого, а то и вовсе придуманные и беззаботные, в которых ни разу ни был. Или просто забыл о проведенном хорошем времени под гнетом навалившегося бытия.       Последней каплей стало движение прямо под боком. Что-то большое и округлое приподнялось и зависло в воздухе. Оно имело продолжение где-то там, внизу, но единственное нормальное освещение яркого прямоугольника не доставало, чтобы осветить все.       Фокус удалось переместить на определенную точку движущегося силуэта. Сначала это была просто непонятная продолговатая тень, затем начали вырисовываться детали, будто вылепливали из пластилина каждую впадинку, выступ, неровность. Образовавшиеся изгибы переросли в человеческий профиль.       Здесь есть люди?       Прежде, чем он успел осознать существование совместного пребывания в лимбо, вроде так называют место для застрявших душ, не прошедших отбор, очертания исчезли. К нему повернулись лицом. Разглядеть бы его.       — Саймон..?       Он снова слышит. Предельно ясно. И именно этот голос он слышал когда-то раньше, возможно, в прошлой жизни, или...       — Господи, приятель, я уже думал, ты в ближайшие недели не очнешься.       Сидящий мужчина повертел головой в сторону окна. Это было окно, прямо в помещении, выходящее в коридор. Такие обычно делают в больничных палатах, для удобства. Врачам и медсестрам не приходилось заходить и выходить множество раз в палату, достаточно взглянуть в прозрачное стекло и проверить, все ли в порядке. Никакого личного пространства. Райли никогда это не нравилось. Обычно он всегда сверлил взглядом проходящих мимо людей, смотрящих прямо на него. Те же старались после таких гляделок проходить мимо, не поворачивая головы в сторону.       И если это то, о чем он думает... Вопросов становится больше.       Между ними повисла неловкая пауза. Гоуст не мог разговаривать, он в принципе ничего не мог сделать, а незнакомец продолжал держать голову отвернутой, о чем свидетельствовало положение ушей и причудливой полоски отросших волос, тянущейся ото лба до шеи.       Не вечно же ему вот так бесцельно валяться непонятно где. Как подобает настоящему солдату, не знающему отлынивать от работы, он постарался оторвать голову от липких подушек, как и свое тело с неприятно стерильных простыней.       — Нет-нет-нет, не поднимайся. — МакТавиш постарался довольно аккуратно надавить на плечо напарника, вынудив его приземлиться обратно на койку. Ощущения собственного тела начали возвращаться, раздаваясь неведомым ранее теплом начиная с плеча, которого только прикоснулась чужая ладонь. Далее перетекло на шею и лицо. Его слегка сдавливало кислородной маской, толстая трубка которой уходила куда-то вниз к стоящим на полу большим приборам.       Кажется, кожа спины окаменела и превратилась в единый пласт. Сколько он уже здесь находится? Это ведь все не по-настоящему?       — Я бы позвал врача, но боюсь, меня выгонят отсюда. — он неловко хмыкнул и не стал выпрямляться, наклоняясь над напарником. – Ты скажи, если что-то сейчас неладно, тогда мне придется кого-нибудь позвать.       Сведенные в одну точку на переносице светлые брови вынудили его натянуть непроизвольную ломаную улыбку.       — Или подай какой-нибудь сигнал, ладно.       Выражение лица не поменялось ни на грамм. Светящиеся в темноте глаза продолжали с недоверием смотреть прямо на него.       — Врачи предупреждали меня, что из-за травмы ты можешь кратковременно потерять память. Но шансы все вспомнить высокие. — лицо сержанта на мгновение помрачнело. — Только не говори, что не вспомнишь еще и меня.       Райли то помнил. Правда, окончательно еще не пришел в себя для вопросов и тех же ответов. Он все еще не чувствовал себя полноценно живым. Нижние конечности, вроде, были на месте, взгляд переполз на вытянутые ноги, укрытые белым, легким одеялом. Руки сложены по бокам и нашпигованы иглами с капельницами — на самом же деле только одной.       — Ничего особо серьезного. Несколько пуль ты словил, но ничего важного задето не было. Одна прилетела в голову, и еще немного, пробила бы тебе черепушку, если бы не шлем.       Джонни протянул руку к перебинтованной лейтенантской голове. Сквозь повязки торчали маленькие пучки волос, и каждый раз видя его в таком виде, забавная улыбка сама рисовалась на лице, пока сердце сжималось до размера грецкого ореха. Он коснулся места, где еще проступала кровь, и впитывалась алыми точками в бинты. Убирать ладонь он не стал, а осторожно уложил на щеке как мог, несмотря на закрепленные ремешки на лице, надежно закрепляющие кислородную маску.       — Ты заработал себе трещину. Хотя медики и уверяли в твоей скорой поправке без осложнений, я все равно... Волновался.       Прикосновение к голове пробило разрядом электричества, что расплылось по телу и осталось кусаться иглами где-то в прожилках конечностей. Или то пробило долгожданное осознание, что максимально оттягивалось и пряталось, постоянно петляло туда-сюда бед возможности ухватить за хвост.       Перед ним, ведь, его сержант, живой и целый. Совершенно плевать на любые ранения и собственное состояние, будь он окончательно измученным и мертвым, знания о целостности напарника хватило бы для успокоения.       Наконец он чувствует что-то не схожее с физическими ощущениями. Чувствует, как под давлением растекается теплая и нежная кровь, заполняя легкие и каждый новый вдох проталкивает вязкую смесь глубже, дальше.       Руки не слушаются. Окружение снова плывет.       — Э-эй, ты чего расклеился?       Джонни подключил вторую ладонь, обхватывая уже ими обеими лицо напротив, как только почувствовал влагу на коже кончиками пальцев, и то была совсем не кровь. В надежде утешить, он, слегка беспорядочно, но осторожно распределил капли горячих слез по всей свободной поверхности щек с целью спрятать чужие слабости. Самому же ему щемило в грудной клетке настолько, что вот-вот взорвется и зарыдает навзрыд. Шуметь было нельзя, и сил хватало сдерживаться.       Никто не знает о его местонахождении здесь. Пришел действительно в самый глухой ночной час, смог обойти охранников и дежурных врачей. Прайс строго запретил тревожить Гоуста еще с самого первого дня госпитализации во избежание переутомления и сам посещал палату только ранним утром единожды за пару дней, что бы молча постоять и уйти.       А МакТавиш с ума сойдет без личных проверок состояния своего лейтенанта.       Больному оставалось только неловко переместить взгляд в сторону и больше прежнего нахмуриться. Эмоции все равно держали над ним вверх, в кой то веки они не были задавлены, и беспроблемно выливались вот так просто. Признавать слабости — вправду не про Саймона, а тем более их показывать. Потому стыдливо прятал застекленные глаза и делал вид, что его не существует и это не он как маленький искренне радуется продолжению жизни. Своей, и сержанта.       Сколько бы не молил судьбу рано или поздно оборвать порочный круг неудач и душевных бедствий.       — Не думаю, что тебе полезно будет сейчас вот так расстраиваться.       Придвинувшись на офисном стуле, стыренном неподалеку, Джонни, пытаясь скрыть и сдержать уже свои волны нахлынувших слез, уложил голову на неравномерно вздымающуюся грудь лежащего мужчины, прежде убрав ладони с его лица. Одной он стал опираться о койку, а второй сжал кромку одеяла, накинутого на тело Саймона не доходя до линии ключиц.       Живой. Лежит сейчас прямо перед ним, напичканный лекарствами и проводами, как человекоподобный робот. МакТавиша режет без анестезии и рвет плоть на куски, так мягко и безжалостно. Он стерпит, если напарника отправят в отставку, долгосрочный отпуск для восстановления, назначат инвалидность в силу осложнений и перекроют полностью путь к их общей цели. Плевать.       Не выдержал бы он только одного.       Неизменного краха стольких обещаний друг другу и заветных совместных мечт.       Теперь Саймон сложил недостающие пазлы картины в голове. Верится ему с большим трудом в произошедший хрен знает когда припадок, ведь совершенно не знает, сколько с того момента прошло времени, и какой день он пролеживает больничную постель в четырех серых стенах, как и в правдивость нынешней реальности.       Но а пока иллюзии не подтвердились, он, справляясь с неимоверной тяжестью, укладывает ладонь на склонившуюся на него голову, перебирая онемевшими пальцами пряди.       Не оборвется жизнь, пока жив ты.