Придурок Джонни

      — Ты уверен, что это будет безопасно?       — С каких пор ты не доверяешь мне?       Сержант тратит несколько секунд чтобы оглядеть скрытое под маской, частично отвернутое от него лицо, чтобы найти ответ на свой вопрос, прекрасно зная, что процент уловить его слухом будет заведомо слишком мал.       На этот раз их выкинуло совсем на незнакомые территории, без поддержки и без защиты своих со стороны. Надежда остается только на себя и друг на друга. Стандартная ситуация. Но без так называемой подушки безопасности в виде прикрытия своих ребят со спины, тревожно становится обоим.       Своему напарнику то Гоуст доверяет. Но не доверяет скорее себе, хотя очень хочет надеяться в виновность сложившейся обстановки на его состояние, лишенное всякой веры в лучшее. И веры в Соупа, в котором никогда ранее не сомневался. Наверное, это сильно по нему ударило и потом обязательно припомнится разочарованным взглядом. Ему сейчас также нелегко.       Сосредоточенный взгляд настороженно оглядывал все дверные проемы, давно выбитые, среди обшарпанных, полуразрушенных стен, а слух напрягался с каждым разом сильнее в попытке услышать хоть какой-то звук, похожий на трение подошвы о пыльный пол. Здание в котором они решили укрыться, спрятавшись от погони, медленно и верно разрушалось под давлением времени и войны. Полы еще выдерживали тяжелые шаги двоих солдат и выдержат еще, как выдерживали стены многочисленные взрывы и летящие пули. Правда, еще немного, и оно замертво рухнет.       Никто не планировал ни отвечать, ни говорить больше.       Действовать рискованно и изворотливо выкручиваться из любых наряженных ситуаций — несомненно лучшее умение МакТавиша, которым он не перестанет пользоваться по назначению даже сейчас. У него свой план и даже если никто не поддержит его, и не пойдет сломя голову вместе, он пойдет сам. В голове крутились самые различные варианты действий и исхода событий, как при вводе кода в программу, которая моментально высчитывает каждую ситуацию. И сейчас более разумной, но необязательно безопасной, казалась только одна идея.       Вражеские солдаты вот-вот поднимутся к ним на верхний этаж, он чувствует, и тогда у них не будет возможности оторваться и скрыться из виду. Время поздне-вечернее, солнце недавно спряталось за горизонтом и несмотря на сгущающуюся тьму вокруг них, прятаться как тени в ночи среди тесных стен — идея куда похуже.       В воздухе витает густая дымка пыли, ее частички видно невооруженным глазом. Дышать становится все труднее, она оседает в легких неприятной тяжестью. Скоро запахнет кровью, или выпущенными из винтовок патронами, отдающими порохом, если они не поторопятся. Забраться на четвертый этаж, самый высокий, было ошибкой, куда лучше было направить вражеских солдат наверх, засев на нижнем или среднем этаже и пока первые поднимаются, можно было уйти без особых проблем.       Но не сейчас им об этом думать. Что сделано, то сделано.       Сержант переводит взгляд на выбитое окно, на сияющие яркие огни города вдалеке, сжимая прижатую к груди винтовку теснее. Далековато их унесло. Саймон продолжал настороже осматривать окрестности и вслушиваться. Копошение внизу продолжалось, как и голоса, которые, к сожалению, или к счастью, невозможно разобрать с расстояния в несколько этажей. Но попытки не прекращает.       — У нас категорически мало времени. — буркнул почти сам для себя Гоуст, зажимая свободной рукой переключатель прикрепленной к бронежилету рации, в иной затертый раз проверяя, что слышны лишь помехи.       — Надо прыгать.       — С ума сошел? Вдруг внизу уже оцепили периметр?       — Отобьемся, нам ведь не в первой.       Сначала он говорит так, а затем еле влачится с перебитым плечом или коленом. Издав задумчивый хмык, в надежде, что его воспримут как недоверие к предложенной идее, Райли снизил бдительность. Глаза его проследили за тем, как Соуп стараясь ступать бесшумно, переместился к окну, осматривая что происходит внизу, особо не высовываясь.       Вылазка не планировалась проводиться в ночь, и по идее должна была кончиться, едва небо смеет почернеть. Всегда спасающее предчувствие на этот раз подвело и не заставило взять оборудование ночного видения, так, на всякий случай. Его бы отчитали за лишний груз на себе, но лучше так, чем быть застреленным, будучи загнанным в угол.       МакТавиш сощурил глаза, замедлил дыхание, вглядываясь в черную землю. Брошенный грузовик, который на наличие ключей в скважине зажигания не проверить к их неудаче; мелькающие туда-сюда тени ветвей деревьев, и наичистейшая тишина. Либо солдаты слишком тщательно спрятались, специально пользуясь ночной темнотой, либо все находились внутри. Двое как минимум должны стоять на входе, который находится в добротной сотне метров от места их предполагаемого приземления.       — Чисто.       — Ты в самом деле собрался полетать?       — А у нас есть выбор? — Джон кинул в лейтенанта хмурый взгляд. — Хочешь умирать здесь, можешь оставаться.       И правда же надумал. Гоуст окончательно переключился на напарника, который поднялся и выпрямился, получше рассматривая близлежащую территорию. Винтовку он держал наготове. Кажется, его больше не волновало быть замеченным: в любой момент готов был выпалить, или сигануть вниз.       Выбора оставалось действительно немного. Идущих к ним солдат едва ли можно посчитать по пальцам обоих рук, еще при побеге ими было насчитано около двадцати. Один точно не справится. Бежать от врагов поджав хвост, конечно, не их удел, но что делать, когда выбор между падением и жалким выживанием не радует.       Лишний раз осмотрев пустующие дверные проемы, внутри что-то предательски сжалось и сдавило легкие, словно воздух высосали подчистую, и сделать новый вдох невозможно.       Несмотря на непонятное удушения и плохое предчувствие, застрявшее в горле непроходимым комом, дополнительно мешающим дышать, Райли поднялся. Устоять на ватных ногах, привыкших за эти полчаса выдерживать весь вес тела в согнутом положении, с каждой секундой становилось все больнее. Надо лишь дать телу немного времени приспособиться. Еще немного, и им придется выдержать куда больше.       Медлить они больше не могут.       И больше задерживаться им некуда. Шаги, что звучали только снизу, теперь доносились наравне с ними, на одном уровне. Отвлекаться от движения чужих солдат тоже было ошибкой, на этот раз без шанса на исправление.       Шквальный огнем реальность резала слух, смешивалась с криками, преображалась в изуродованный комок невнятных звуков, и все голосили, били по воспаленным нервам, врезались крючковатыми охотничьими кинжалами и разворачивались на все 360, превращая мысли в адскую мясорубку.       Саймон не может пошевелиться. Его буквально заклинило на одном месте. Пули чудом пролетают мимо, оставляя кое-где истерзанную от их полета одежду, едва не попадая в тело.       — Гоуст, пора! На что ты там уставился?! — МакТавиш смотрел вполоборота на застывшего напарника и еле скрывался от свистящего свинца за обломками каменной стены, прижавшись к ней плечом.       Но Гоуст ничего не слышит. Только не его голос.       Выбора остается немного. Сержант выкидывает нервное шотландское «блядь», поскольку думать в экстренных ситуациях нужно о чем-то одном, и точно не над собственным звучанием и пониманием со стороны остальных солдат. Он быстро оглядывается по сторонам, пытаясь быть как можно больше незаметным, и чтобы ему в лоб по случайности не прилетело несколько миллиметров свинца, а затем контрольным оглядывает все так же стоящего на месте лейтенанта.       Голоса приближаются, выстрелов становится больше. Пожертвовать собой, но спасти другого, или оставить этого другого умирать, но спасти себя?       Гоуст не был из тех, кто бы не выбрался из абсолютно любой передряги, и оставив его сейчас на попечение собственных рук, можно с полной уверенностью рассчитывать на его спасение им же самим. Но что, мать его, с ним сейчас творится?       Счет идет на секунды. Излишне думать и совершать очередную ошибку, либо действовать хотя бы с каким-то шансом на спасение.       Блядство.       Отсутствие единого решения заставило его безоговорочно и сиюминутно сорваться с места, не думая совершенно о последствиях. Прошла только пара душераздирающих секунд, как он оказался в пучине событий, после которых быстро свалил с ног лейтенанта и отбросил вместе с собой в противоположную сторону, более ли менее безопасную. Как минимум огороженную от большинства пулевых попаданий.       Довольно больное приземление, с большим трудом, но заставило Райли выйти из оцепенения, когда спина заныла от впивающихся в одежду и кожу мелких камней. Кажется, болела также голова, ныла в затылочной части. Он быстро приподнялся на локтях чтобы осмотреться. Наконец звуки начали различаться, поэтому взгляд сразу приковало к источнику ошеломляющего рокота оружия. Вдали уже виднелись незнакомые силуэты солдат, медленно продвигающихся вперед и проверяющих территорию. Настроены они явно недружелюбно.       За короткий промежуток времени, пока находится на земле, он пытался понять что происходит, поскольку события нескольких прошлых часов расплылись в памяти, как бензин в лужах разноцветными разводами.       — Какого черта, Саймон? Надо скорее убираться отсюда!       Он поворачивает голову в другую сторону, откуда слышал, кажется, совершенно незнакомый голос, а затем суматошное копошение. Соуп, в отличие от напарника, приземлился грудью, и немного повлачился щекой по земле, где еще немного, и выступят капли крови от ссадин. Несмотря на боль, он попытался подняться, откашливаясь от пыли и сдавленности в легких.       Ты помнишь. Помнишь это лицо.

      Его лицо.

      Ты уже был здесь.       Как несколько затертых лет назад, которые так тщательно пытался закинуть в самые дальние отделы памяти, куда перекинуло нашпигованное мыслями сознание. Боль усиливалась, между ребер разъедало кислотой. Та же темнота, запах сырости вперемешку с пылью.

Тот же человек.

      МакТавиш не успевает встать, да даже устойчиво подняться на колени, как его снова сбивают с равновесия на пол, на этот раз не он сам, а саймоновские руки, утягивающие на себя за одежду.       — Да что с тобой, а? — единственное, что он успевает пробурчать хриплым шепотом, перед тем, как его впечатывают в пол, обхватывая ладонями горло.       Гоуст самовольно отказывался принимать реальность такой, какая она есть. Все, что сейчас имело значение, это не риск быть застреленным, а солдат перед ним, чье горло, как влитое, отлично уместило его руки на себе.       Ненависть пробила стенки сердечных сосудов и провела новые тропы артерий и ветвистых вен по всему телу, особенно в ладони, которые сейчас крепко пережимали горячую глотку, и кажется, сейчас послышится хруст позвонков или трахеи.       Он помнил каждый момент своего прошлого, которое так усердно прятал настолько глубоко, насколько только мог раскопать внутри, копая точно могилу для старого «себя». Прежнего «Саймона». И никак не мог забыть того, кто вынудил возненавидеть все свое существо целиком и полностью.       Лицо Джонни, давно выученное до каждой родинки, полностью стерлось, перемешалось, как краски художника после дождя в одно серое месиво, и перед глазами предстал только Робба. Этот больной ублюдок, принесший вместе с собой только безудержные смерти, и нестерпимую боль, оставшуюся ядовитым осадком до сих пор. Он взбалтывается при каждом упоминании пережитого тогда времени, отравляя настоящее и будущее.       Но сейчас упускать возможности отомстить он не станет.       Джонни судорожно хватается за чужие руки, но расцеплять их со своей шеи было бы бесполезно. Будучи запыхавшимся еще после падения, он тщетно старался набрать в легкие побольше воздуха, но получалось лишь ловить обрывками витающую в воздухе пыль и от нее в придачу задыхаться. Чужие пальцы сдавливали слишком сильно. Практически не удается повернуть головой.       Перед глазами стремительно темнеет, сердце в груди колотится, как загнанный в клетке зверек. По его то венам разлился самый настоящий животный страх, заставляющий привести в движение конечности, но как бы он не пытался оттолкнуть Гоуста ногами или оттянуть его руки, надежды оставалось все меньше.       Краски вокруг мутнеют, и все что остается кристально ясным — безумные, переполненные яростью голубые глаза, смотрящие на него за маской, почти выжигающие дотла. Это не тот взгляд, который он видел вчера, не тот, который наблюдал месяцы назад до их сближения, и совершенно не тот, что всегда смотрел на него.       Он больше не узнает Гоуста.       И он действительно его задушит.       В спутанной растерянности, не зная, что еще делать, Соуп чувствовал как бесперебойно бьющаяся мышца в его груди обессиленно отбивает ребра все медленнее, а тело слабеет. Маска черепа перед ним теперь кажется лицом самой смерти и теперь он на себе ощущает то, что чувствует каждый задушенный или убитый другим способом враг от рук Гоуста.       Но такие мысли лучше отбросить. Еще не поздно.       Он не умрет. Нет. Только не сейчас.       Только не вот так.       Глаза слезятся, и горячие бесцветные капли ползут вниз по вискам. Руки немеют, и кончики пальцев почти не чувствуют ничего, но он протягивает руку в сторону, быстро шаркая по полу, пытаясь нащупать хотя бы что-то, чем можно треснуть по голове напарника в очередном припадке.       — Ты!.. Это ты испортил меня. Посмотри, кого ты из меня сделал! — Саймон не прекращал. Лишь сильнее давил на кожу, побелевшую от давления. Кровь уже значительно покинула эту злосчастную часть тела, соединяющую туловище с головой.       Наконец МакТавишу удалось нащупать что-то твердое, похожее на оружие, вроде бы, какой-то камень, или пистолет. Его грудная клетка уже начинала изнывать и дергаться в предсмертных конвульсиях, словно вот-вот что-то прорвется из него наружу, чтобы сделать полноценный вдох.       Не разбираясь что к чему, он старательно схватился за предмет, лежащий почти рядом с линией пояса, наугад нацелил так, чтобы попасть куда-нибудь в лоб, или висок, неважно, и уже хотел замахнуться, сколько оставалось сил.       Но не заметил, как случайно сжал настолько сильно рукоять заряженного пистолета, все-таки, насколько бы хватило, чтобы выпустить пулю.       Выстрел.       Разъяренный взгляд застывает холодным пламенем, запечатляя ужас на лице напротив. Райли замирает полностью. Он не почувствовал боли, только услышал пронзительный звук спускового механизма.       Горячая кровь стекает со лба вниз, впитывается в ткань балаклавы под маской, спускается на третье веко и кровавой слезой ползет дальше по щеке.       И этого он не чувствует. Больше ничего, кроме опустошающего звона, отдающего эхом о холодные стены черепа. Перед глазами совершенная пустота, смазанная картина разнообразных красок, и застекленный слезами взгляд МакТавиша совсем не светится, не выделяется среди серости.       Хватка обхвативших шею рук слабеет.       Соуп также остановился, заклинило время вокруг него, все перестало существовать и иметь какое-либо значение в одно мгновение. Оглушающий звон в ушах мигом разогнало резким звуком, как лающих собак.       Дыхание возобновилось, сначала нервное и резкое, а затем крайне быстро выровнялось само собой. Сердце освободилось от давящей хватки страха, настолько, что свобода казалась пропастью, черной дырой, в которой ничего живого отродясь не было и быть не могло. Собственный пульс перестал ощущаться в висках.       Исчезло все.       Руки больше его горло не сжимали. Взгляд устремился в замершие глаза Гоуста цвета пыльного неба, такие безжизненные и отныне навсегда холодные.       Теперь его небо заливалось кровью. Она капала на щеки сержанта с чужого лица, и каждая капля прожигала жгучей магмой.

      ... Если я перестану быть полностью нормальным, не бойся и не медли меня застрелить.

      Он не мог в это поверить. Точнее, не хотел верить. Или еще точнее, пока не мог.       Но ему пришлось, когда спустя целую вечность тело Саймона сначала пошатнулось, а затем приземлилось на землю почти рядом с ним, и почти на него.       Сделав глубокий измученный вдох, от которого грудную клетку, словно сломанную, окатило волной давящей боли, сержант захрипел, прежде чем приподняться. Он повернулся набок, в сторону упавшего напарника. В глазах все еще плыло, но ничего не мешало увидеть распахнутые голубые глаза, смотрящие в пустоту.       Дрожащими от бессилия и немощности ладонями он потормошил тело Райли за плечо, все еще не веря, что все закончится вот так просто.       — Поднять руки, живо!       Приказной тон подошедшего солдата заставил опомниться. Не желая огрести проблем еще больше, как окаянный, Джон выпрямился, стоя на коленях, и поднял ладони на уровне головы.       — Этот сдох. — пробормотал второй незнакомый солдат, ногой проворачивая застреленную голову лежащего рядом тела, чье лицо спрятано под маской.       — Отлично, одной проблемой меньше. Делают нашу работу за нас. — видно, главный из всех усмехнулся, а затем полноценная темнота от накинутого на голову мешка.       Он скроет испытываемые эмоции от затянувшегося осознания своих действий.       Но только на время.