Пятая часть
27 июня 2024 г., 22:16
I
20 августа, 1825 год
Антон просыпается поздно. Открывает глаза, избавляясь от томных оков сна, по велению странного и дурного видения — тяжелого, мутного и неразобранного. Его отголоски остаются в душе, но не в голове, и потому юноша не помнит, что ему снилось. Только, как свидетельство, сердце скоро и натужно колотится, ноги чуть млеют, а тело ломит от жара, вызванного тяжелым одеялом и накинутым поверх атласным покрывалом. У него так и не хватило сил и желания вернуться в свою комнату, и потому он остался тут — в комнате с тяжелыми синими шторами, белой мебелью и знакомым запахом чужого тела. Арсений уехал, как и обещал, по утру, а запах остался. Тяжелый, спертый, сладковатый, с отголосками луговой травы, лавандового масла и пота. Антон чувствует его на одеяле и на себе и прикрывает глаза, вдыхая слишком глубоко со странным счастьем и примесью горечи от расставания. Шастун вытаскивает одну ногу из-под одеяла и, лежа на спине, открывает глаза и выдыхает, глядя в потолок, на котором колеблется полоса солнечного света, просочившаяся из-за штор. Солнце цветом, как белое золото, а значит, еще нет полудня. Антон слышит, как за окном звонко лает собака и, стуча ведрами, заливисто хохочет служанка, с которой заигрывает паренек из крепостных. Ее кокетливый смех и говор парня заглушает ветер, который порывом налетает на кроны деревьев, срывая уже чуть желтоватые листья. Антон понимает, что сегодня ветрено. А еще, что скоро — осень. Мрачная, холодная, грозящая зимой. Осенью они куда реже видятся с графом — тот занят поместьем, урожаем, государственными делами, но когда встречаются, уставшие от службы и с потеплевшими глазами от желанной встречи, внутри все заливает что-то невероятно теплое, ласковое и облегченное. Что-то, что невозможно в промозглом октябре с пустыми полями и увязшими в грязи экипажами, но что у них есть — хранимое, убежденное и долгожданное. Полоска солнца на потолке чуть колеблется от облаков, гонимых ветром и закрывающих солнце. Но они закрывают его мимолетно, скоро проносятся мимо, и дребезжащий отголосок уходящего августа снова теплится в светлой комнатушке. Заливистый и игривый лай собаки за окном затихает, уносясь на задний двор, и Антон поворачивает голову к зашторенному окну, чувствуя что-то умиротворенное, ленивое и по-простому довольное внутри — со стойкой горчинкой, потому что мазать губами по горячей коже и прятать нос с темную макушку стало слишком привычно за те дни, что они с Арсением провели вместе. Антон глубоко вдыхает сладковатый и терпкий запах, прикрывает глаза и растягивается на постели, чтобы размять разнеженное со сна тело. То отдается сладким и звенящим млением, а после это чувство тут же сменяется истомной, болезненно-пряной и островатой болью. Антон чуть жмурится и неторопливо открывает глаза. Немного прислушивается к своим ощущениям и переживает их — внутри и снаружи. Тело, отвыкшее от ласк за то время, что они не были вместе, ноет и слабеет под натиском ожидаемой боли — сладостной, плавкой, как масло, и чуть колкой, как заросли шиповника. Это чувство находит и прокатывается волнами от шеи и до самых пят, и Антону нравится, как мальчишке, это ощущение доверительности, самозабвения и пряности, будто оно успокаивает, дает привычную ненавязчивую надежду и дурманит голову отголосками счастья. Он помнит, как бессовестно скулил и поддавался, просил, требовал, желал, сгорал от чувства того, как сильно он скучал. Он помнит Арсения, объятого ночной темнотой комнаты, взмокшего, красивого до безобразия, своего: который целовал отчаянно, шептал хриплым голосом свое чертово «mon amour» и касался, касался, касался… Эти мысли вызывают на устах Шастуна блаженную и мечтательную улыбку. В грудной клетке что-то вспыхивает, гулко стрекаясь, а зеленые глаза тоже улыбаются — влюбленно, глупо и зачарованно. Антон думает о Попове еще несколько мгновений, чувствует, знает, что нельзя, иначе точно сойдет с ума, но позволяет себе еще несколько секунд этого дурманного и светлого счастья, а после выдыхает, проводит рукой по спутанным волосам и садится на кровати, скидывая с себя одеяло с покрывалом. Тело пронзает сладкой и ноющей болью. На атласном покрывале — жирное пятно от лавандового масла для рук. Сапоги раскиданы у кровати вместе со штанами. И все это, каждый штрих — простой и памятный, а оттого прекрасный — является смущающим и трепетным воспоминанием о ночи. Антон выдыхает, улыбается чуть печально и все же беспамятно влюбленно, будто бы вчера все было впервые, а оттого он чувствует себя глупым мальчишкой. Свешивает ноги вниз, становясь ступнями на ковер, умывает лицо сухими ладонями, чуть надавливая на закрытые веки, и пятерней проводит по спутанным и разлохмаченным прядкам вьющихся волос. Полоска солнца на потолке дребезжит под натиском порывов ветра, по босым ногам пробегает сквозняк и оконная рама дрожит. Антон уже собирается подняться и надеть штаны, будучи облаченным лишь в одну рубаху и не желая поражать прислугу своим видом, как замечает на прикроватной тумбе сложенный лист бумаги. Сердце трепетно стукается. На губах расцветает смешливая и нежная улыбка, а зеленые глаза лучатся мягким укором и загораются в предвкушении увидеть знакомый почерк. Шастун тут же тянется к листу бумаги, касаясь шершавой тонкой глади теплыми пальцами, и разворачивает его. Маленькое, короткое письмецо, но оно так сильно согревает душу, что Антон не может перестать теряться в своих чувствах, каждый отголосок которых посвящен Арсению. «Я хотел разбудить тебя, mon amour, чтобы проститься, но не смог и изо всех сил противился своему негодному желанию. Ты — измученный сладостью ночи, умиротворенный, невинный и слишком красивый — едва позволил мне уехать и покинуть тебя. Мне отчаянно не хотелось, и Вы, mon cher ami, обрекли меня на безбожное страдание, даже не сознавая этого. Не сознавая своей власти надо мной. Я бы, наверное, так и не смог отлучиться, если бы не знал, что скоро увижу тебя вновь. Тебе ведь пришло вчера приглашение на бал от Александра Григорьевича Строганова? Я знаю, что пришло, поэтому не отказывайся от него, mon amour. Я буду там, и я знаю барона. Мне нужно уладить с ним некоторые государственные дела, а после, беззаветно, я буду принадлежать лишь Вам и не смогу удержаться от влечения увести Вас подальше от рук молоденьких барышень и бальной суеты.Навеки Ваш,
А.С. Попов»
Антон протяжно выдыхает, кажется, впервые за то время, в которое жадно внимал каждую строку записки. Шутливая, влюбленная и страстная нежность затапливает сердце ласково, не нарочно и пылко. Шастун улыбается слишком широко и мечтательно, облизывает губы и крепче нужного сжимает коротенькое письмецо в пальцах. Бальный вечер, закрывающий летний сезон, обещает быть уже завтра, и он не хотел туда ехать, несмотря на приличия и пришедшую записку от дядюшки, который требовал присутствия юноши там. Хотел сослаться на необходимость в совсем скором времени вернуться на службу или здоровье, но теперь, кажется, это было не нужно, потому что Арсений попросил не отказываться. Потому что он вновь сможет его увидеть, коснуться, заговорить с ним. Потому что он, кажется, снова отчаянно сильно влюблен и голоден до чужих глаз, как будто впервые. Антон выдыхает с улыбкой, еще раз проходя глазами по строкам — не ради того, чтобы вчитаться вновь, а ради того, чтобы прочувствовать прелесть мгновения и еще раз взглянуть на признания графа, трогающие сердце — шаловливые, искренние, счастливые и нежные. Взглянув на них и прочитав еще раз, Шастун наконец-то складывает записку пополам и поднимается с постели, держа бумагу в ладони. Он натягивает на бледные бедра штаны, чувствуя щекочущую боль внутри, скоро надевает сапоги и поправляет одной рукой прядки вьющейся челки, упавшие на лоб, а после смотрит на себя в отражение стекла книжного шкафа. Из-за задернутых штор оно хорошо отражает комнату, и Антон, глядя в него, поправляет пальцами рубаху, оттягивая края книзу и расправляя. На его шее красуется налитый кровью укус от чужих зубов и едва заметные нежно-розовые яблочки от поцелуев, которые сойдут быстрее, чем за день. Постель, которую видно в застекленный шкафчик, разворошена, солнце по-прежнему настойчиво дребезжит на потолке и стучится в окна, а на губах у Шастуна счастливая улыбка — такая, которая может быть только у того, кто любит, и это чувство взаимно. Когда Антон выходит из комнаты, оставляя дверь открытой, она не исчезает. Только лишь шаловливой белой змейкой переползает в глаза, и теперь светится тихим и рвущимся счастьем в них. По пути в свою комнату, Антон слишком радостно и шумно приветствует кухарку, отзывается на ее удивленное ворчание шуткой и хохотом, а ладонь продолжает сжимать записку с несколькими важными и прекрасными строками, которые оставил ему граф на прощание вместо поцелуя.***
Антон с жадным вниманием вчитывался в строки книжной страницы, обещая себе закончить на этой главе и крикнуть служанку, чтобы та сказала Аксинье накрывать на стол к ужину, когда в диванную, где он расположился, прошел лакей, докладывая о визите. Антон полулежал на двухместной софе, обитой зеленым бархатом, цветом, напоминающим молодые сосновые ветки. В руках юноша держал только-только распечатанную книгу Жан-Жака Руссо, и в свидетельство этого на чайном столике лежал позолоченный ножик для разрезания бумаги и обертка. «Юлия, или Новая Элоиза» была все еще популярна в свете, несмотря на неприличность слишком рьяной свободы чувств. Антон прочел немного, но язык и скандальные рассуждения Руссо захватывали, потому что были смелы и оттого красивы в своей правде. Солнце затапливало медовыми лучами диванную второго этажа — муслиновый тюль колыхался от теплого ветра, а окна были распахнуты, давая свет и свободу. Со двора тянуло смолой от срубленного на продажу елового дерева, свежим запахом ветра и полей, слышался стук топоров, отдаленные разговоры крепостных мужиков и птичье чириканье. Шастун опирался спиной, облаченной в грубую ткань белой рубахи, так бессовестно неприлично и трепетно пахнущей следами прошедшей ночи, на шелковую круглую подушку позади. Пальцы правой руки держались за уголок страницы, готовые вот-вот перелистнуть ее, как только глаза дочитают последние несколько строк. Мытье после пробуждения позволило притупить ту острую и болезненную сладость, которая сводила бедра и отдавалась в теле, но улыбку с глаз не свела. Антон попросил сбрить с его щек светлую щетину в цвет волос, и теперь выглядел совсем по-мальчишески с одутловатостью нежного лица и оттопыренными ушами, спрятанными за вьющимися прядками волос. Солнечный свет ложился на его рубаху с открытым воротом на груди. Ветерок колыхал дутые белые рукава. В голове была живая сценка из письма к Юлии с милордом Бомстоном, в душе спокойно, чуть-чуть волнительно и счастливо, а мир вокруг мерк, из-за чего Шастун не сразу услышал просящий зов лакея. Антон не слышал ни его шагов, ни кашля, ни коротенького «барин», и чуть удивленно обернулся на двери только тогда, когда зов стал громче и ближе: — Простите, барин… — Чего тебе? — непонимающе бросил Антон, прикрывая книгу и закладывая палец меж закрытых страниц. Ветер слишком сильно колыхнул тюль, заставляя разлетаться ее белыми крыльями, а со двора послышался топот лошадиных копыт. Лакейский слуга — молодой парень, в чуть поношенной провинциальной ливрее, с высоким лбом и манерой речью из селений в Подолье — снова чуть прокашлялся и махнул рукой, указывая на двери. — Там к Вам господин пожаловал. Говорит, Ваш товарищ со службы, — докладывает лакей, подергивая плечами в такт словам и внимательно глядя на барина, чтобы дождаться его ответа. Антон хмурится в непонимании и приподнимается на софе. Не ждал ведь никого, да и кто знать мог, что он остановился тут? — Он представился? — спрашивает юноша и не глядя заламывает уголок книги, откладывая ее от себя, чтобы подняться. — Да, барин. Макаровым Ильей Андреевичем кличутся, простят-с Вас, — отвечает лакей, снова кивая головой на распахнутые створки дверей. Антон глядит на него еще мгновение, испытывая странную смесь чувств внутри, когда удивление сменяется смехом и укором, а после отвечает, отворачиваясь от лакея с шебутной усмешкой на губах: — Проси. Лакей кланяется и, разворачиваясь, покидает диванную. Антон громко усмехается, качает головой и узнает старого доброго товарища Макара, который дознался и приехал без приглашения. Ветер ударяется в окно слишком сильным порывом — таким, что трещит старенькая рама, тюль разлетается, а по коже пробегает едва заметный табун мурашек. Антон перекладывает книгу на чайный столик, убирая ее с софы, и облизывает губы, продолжая нарочито пораженно, с шутовским и добрым укором усмехаться. Со двора через распахнутое окно доносится ржание коня и говор старого конюха, а с лестницы слышится гулкий, твердый и басистый голос гостя. Вслед за ним следуют такие же тучные и сильные шаги, и Антон слышит, как они останавливаются в дверном проеме, а потом умиротворенную тишину залитой солнцем диванной разрезает зычный голос: — Антон! — слышит Шастун радостное, шутливо-укоряющее и громкое, и наконец-то поворачивается, чтобы взглянуть на товарища. Тот стоит в дверном проеме между распахнутых дверных створок. Позади топчется лакей, ожидающий поручений, но за тучной фигурой Ильи его едва ли видно. Макар — прозвище, данное товарищами в гусарском корпусе из-за фамилии, — расставляет в стороны согнутые в локтях руки, будто бы представляя себя этим жестом, и смотрит с довольной и громкой улыбкой, чуть наклоняя голову в сторону. Антон знал его еще с детства. Отец Ильи — генерал-майор и герой Наполеоновских войн — водил дружбу с его семейством и владел небольшим именьицем Богучаровского уезда Воронежской губернии. Он был одним из немногих, кто не отвернулся. Был в Европе, носил ордена, был честен и верен, участвовал в заграничной компании, но зимой пятнадцатого года скончался в Петербурге. Илья был не единственным ребенком семейства Макаровых, но единственным, кто желал военной службы, а потому вместе с Антоном попал в одну часть — носил корнетский мундир и всегда был готов подставить плечо. Илья был высок и крепок. Всегда громко хохотал, ввязывался в глупые авантюры и был влюблен в среднюю дочь князя и генерал-адъютанта Александра Федоровича Щербатова — Екатерину Александровну. Она, кажется, была влюблена тоже, но этот брак был сложен из-за отсутствия приданого и наличия лучших партий, но Макар не расстраивался — верил в свое повышение по службе и знал, что отец Екатерины слишком любит ее, чтобы сделать несчастной, а потому продолжал писать влюбленные письма и делать визиты, откровенно и ясно выказывая свои намерения. Он носил коротко-стриженные рыжие волосы и опускал курчавую бороду, был с Антоном одного возраста, всегда смотрел с задорной искрой в маленьких глазах, говорил басисто и громко, был хорошим товарищем и другом Шастуна. Антон поднимается с софы нарочито медленно, живо усмехается, видя знакомый задор в глазах товарища, и, как только оказывается на ногах, видит Макара перед собой, тут же отвечая на пожатие руки и хлопая в ответ по спине. — Вот же черт, — по-доброму укоряет его Антон и, отстраняясь так, чтобы снова видеть лицо Ильи, спрашивает: — Ты какими судьбами тут? — задает Шастун мучающий его вопрос, даже не пытаясь скрыть в голосе удивление и любопытство, и незаметным мгновенным кивком и взглядом отпускает лакея. Ветер снова слишком сильным порывом вздергивает тюль. Со двора слышится чугунный грохот, а в нос ударяет запах дороги, табака, выцветшего одеколона и взмыленной лошадиной шерсти. Илья улыбается глазами и вскидывает голову, будто ничего очевиднее этой вещи нет и быть не может, а после отвечает с таким же почти что искренним удивлением: — Вот ты чудак, брат Антон! Строгановы же бал дают! Один из самых пышных в Москве после Неплюевых и Дашковых. Грех не прибыть, почти весь свет, кто в столице, собирается. То-то ты не знал? — басисто тараторит Макар, подергивая бровями и делая жесты руками — не всегда нужные, но привычные и живые. — То-то, брат Илья, — передразнивает Шастун, — из Петербурга, да из корпуса, да в Москву на бал примчался? Или там нынче летний сезон до зимы продлят и балов не справят? — посмеивается Антон, вторя в ответ с лукавством, потому как догадывается о причине этого приезда. — Аль, может, одна особенно хорошенькая барышня по имени Катерина Александровна — в свет нынче в столице выходит? — продолжает смеяться Шастун, едва не вгоняя Илью в краску. Тот ерепенится воробьем и разворачивается, делая два шага от Антона и бросая на ходу: — Да ну тебя! — Да полно тебе, Илья Александрович, — продолжая посмеиваться, окликает его Шастун. — У меня-то ты какими судьбами? — спрашивает юноша, до сих пор не понимая, откуда Макар узнал, что он остановился у крестной. — Я же из Петербурга сюда ехал верхом, — отвечает Илья, кивая головой в такт словам, будто бы это объясняло что-то больше слов, — и недалеко от имения крестной твоей, Анны Львовны, проезжал. Да и думаю, дай удачу попытаю — может, тут ты остановился, а не у дядюшки. Спрашиваю, а мне и говорят, что молодой барин тут уж чай сколько гостит, ну, думаю, моя удача. Повидаюсь, узнаю, что да как, да и, может, остановлюсь, коль хозяин разрешит — всяко лучше, чем на постоялом дворе, — в простой и привычной манере объясняет Илья, а после тут же проговаривает громко и живо, будто только-только опомнился. — Ты-то сам как? Отлучку взял, а потом и вовсе пропал. Я спрашивать хотел, да написать, так ведь не знаю куда. Али барышня у тебя тут какая появилась, что ты голову за ней потерял? — посмеивается Илья, с живым интересом и вниманием вглядываясь в лицо Шастуна. Антон усмехается, качает головой в развязной и шутовской манере, а у самого уши чуть рдеют от последних слов. Не барышня. Совсем не барышня. Но голову он потерял тут однозначно, и это ни капли не страшит. — Брось, Илья Александрович, — откликается Антон, встряхивая головой, и садится на нагретую солнечным светом софу. Голос звучит небрежно и скоро — так, чтобы отделаться от своего смущения и лишних расспросов. Макар, кажется, верит и не придает значения, усаживаясь на кресло рядом, обитое таким же зеленым бархатом в цвет сосны, и поправляет стягивающий мундир ремень, оглядывая обстановку дома и слушая. — Приехал крестную повидать, думал, что за пару дней обернусь. Тоже верхом решил дорогу скоротать, но не посчастливилось — гроза разошлась, вот и слег бог весть на сколько. А ко всему прочему, крестную так и не застал — к сыну с невесткой подалась в Петербург до осени. Да и я скоро обратно в северную столицу на службу — дней осталось по пальцам перечесть, — рассказывает Антон, обращая взгляд к теперь чуть колышущемуся тюлю. Ветер, кажется, ненадолго улегся, и теперь лучше слышен говор дворовых крепостных мужиков, рубящих еловые стволы на дрова. Илья хмыкает и выдыхает, даже задней мыслью не думая о том, что Антон мог солгать в этой обыкновенной истории. Шастун лгать не хочет, а потому не старается сильно сгустить краски, но по-другому им с Арсением все равно нельзя — ни говорить на «ты», ни касаться, ни иметь слишком много общего, иначе защитить то, что есть сейчас, станет невозможным. — Вот уж действительно история, — протягивает Илья, глядя перед собой задумчивыми маленькими глазами, а после, будто обдумывая все и восстанавливая всю прямую последовательность, выдает живо и радостно: — Так ты, выходит, на бал у Строгановых попадаешь еще! Антон усмехается, зная, что эта тема еще прозвучит, но нарочно молчит о ней, будто его это вовсе не касается. Обращает взгляд зеленых глаз на Илью, видя его радостную возбужденность от предстоящего празднования и мысли, что они отправятся туда вместе, и отвечает нарочито безразлично и чуть кичливо, вскидывая одну бровь: — С чего это ты взял, брат Илья? — Да полно тебе, Антон Андреевич. Все, кто в столице, явятся, и дядюшка твой такую возможность не упустит — уже отписался небось, что хочет видеть тебя и представить, — усмехается Илья, позволяя себе возможность говорить откровенно и чуть ли не пренебрежительно, потому как знает этого человека и знает, что Антон ничуть не лучшего о нем мнения. — Нынче Строганов на хорошем счету у императора, да и человек не дурной. Верный. С низов начал, с прапорщика, хоть и титул баронский, и мать его урожденная княжна Трубецкая, а все равно ордена на мундире не за даром висят. И на поле боя отличился геройством, и на дипломатической службе при дворе… А дочери у него… Загляденье одно, — театрально вздыхает Макар, протягивая последние слова и развязно расседаясь в кресле. — Старшая Мариамна и младшая Наталия. Жена тоже красавица, но слишком радушна и проста для света. Мариамна уже сосватана, а вот для Наталии блестящей партией выйдет или князь Голицын, или граф Попов. Черт знает, кто этот лакомый кусок урвет первый, — посмеивается Илья, обладая умением плавно говорить сразу обо всем, перетекая из одного в другое. Антон слушал его с ленивым интересом, но на знакомой фамилии внутри что-то дрогнуло. Невесомо, будто сосновая игла с мороза — крепкая и заледеневшая до колкой остроты. Шастун старался не придавать ей значения — незачем, глупо, стыдно, потому что был совершенно уверен в искренности чувств графа к нему и не смел сомневаться, но привыкнуть к этим разговорам все равно не мог. Злорадствовал совсем чуть-чуть, волновался и ревновал самую малость, а после сам себя одергивал, называя глупцом и вспоминая голубые, влюбленные и честные глаза. Влюбленные только в него. И честные до конца тоже только с ним, несмотря на недавний произошедший между ними разлад. Арсений был далеко не последним человеком в обществе — одних раздражал и пугал своей надменностью и острой холодностью, иных привораживал к себе, влюблял, воодушевлял. Арсений для общества был нечитаем — говорил обо всем и сразу же ни о чем, был скрытным в связях и делах. Вокруг него была лишь паутина загадок, которая ни за одну нитку не выводила, а наоборот, путала лишь больше, и этот таинственный ореол водил за нос каждого и приковывал внимание. О любовных связях Попова тоже не было известно доподлинно — одни шептались, что тот тайно женат на европейской красавице, другие, что влюблен в очередную юную княжну и вот-вот посватается, третьи, что водит интрижку с театральной примой, а четвертые, что свободен от уз, но безнадежно влюблен. Антон слышал все это от разных людей и знал, что ничего из этого не было правдой и не могло ей быть, но иногда все равно тревожная игла вонзалась в сердце, и с этим юноша ничего не мог поделать, а потому корил себя за его излишнюю пылкость. — Что это, неужто скандальный citoyen de Genève? — тут же, как только взгляд маленьких глаз падает на книгу, с развязной и бесовской усмешкой проговаривает Илья, не давая Антону ответить на его слова о семействе Строгановых. Он тянется к ней, беря в крепкие, чуть полноватые руки, и безразборно открывает где-то в середине, взглядом улавливая первую попавшуюся строку. –«Юлия, Юлия! Вечная владычица сердца моего! В сих местах некогда вздыхал, тоскуя о тебе, самый верный в мире любовник. Твой милый образ составлял все его счастье и приуготовлял блаженство, которое ты ему наконец подарила…» — с излишней восторженностью и театральностью оглашает Макар страстные и возбужденные слова, произнесенные чужим влюбленным сердцем, а после качает головой, обращаясь к Антону. — А каково? Сколько чувства, страсти, простой красоты! Отличнейшее творение своего века — принятое во всеобщее внимание, но с трудом признанное обществом, а жаль, — проговаривает Илья, вздыхая с кряхтением, и захлопывает книгу одной рукой, кладя ее на стол. — Признанное, только не принятое из-за укрепленных в головах убеждений слепых приличий и вычурной набожности, и вот это вот действительно жаль, — отзывается Антон, кривя губы в горчащей усмешке и отводя взгляд зеленых глаз к распахнутому окну, за которым чуть вдали виднеется небольшая рощица с соснами, осинами, кленом и совсем молодыми дубами. — Однако нынешняя молодежь этому редко подвластна, смотря на эти вещи уже иным взглядом, а значит, уже что-то не вечно и, быть может, когда-нибудь поправимо, — отзывается Илья, улыбаясь странно воодушевленно — впервые за их встречу не развязно и шумно, а мягко, чуть мечтательно и обнадеженно. Антон, слыша эти слова, тихо хмыкает, потому что звучат они свободно и откровенно, и чем-то напоминают то, что мог бы в таком случае сказать Арсений, думая и мысля также, и вовсе не пугаясь этого. Ветер с новым порывом залетает в диванную комнату. Колышет своим запоздалым дуновением рубаху Шастуна и лежащие на столе обрывки оберточной бумаги и, кажется, выводит Макара из его дум. — Остаться-то разрешишь до следующего дня, а, радушный хозяин? — снова заливисто и беззаботно спрашивает Илья, коротко посмеиваясь. — Лошади бы передохнуть, да и сам я, как волк голодный с дороги. А завтра — на бал в столицу махнем вдвоем… — взбудораженный предстоящим вечером, мечтательно и впечатленно тянет Макар, делая порывистые жесты руками и вращая глазами по комнате. — Махи вееров, волшебные ароматы дамских духов, шелест платьев, мазурка, вино… Вот, брат Антон, не зря мы с тобой встретились — покутим завтра на славу! — Боюсь, твой весь запал кутежа и восторженности иссякнет, как только в зале будет объявлено имя очаровательной Екатерины Александровны… Уж больно Вы влюблены и смущены перед ней, чтобы ударить в грязь лицом, — хохочет в ответ Антон, тут же замечая сконфуженное и чуть настороженное театральной обидой лицо друга, от чего начинает смеяться чуть громче и длиннее. Кудрявые волосы падают на лоб, а на лицо ложатся лучи вечернего медового солнца. Шастун морщит нос от смеха, а после протягивает, совершенно не чувствуя вины, звонко и радостно: — Ну полно тебе, полно, Илья Александрович. Пойдем-ка лучше поужинаем, да комнату тебе определим. Антон встает с софы, оставляя на ткани бархата после себя след, темнеющий из-за легших в обратную сторону коротеньких ворсинок. Илья встает следом, но все равно нарочито хохлится, продолжая забавлять Антона — взрослый такой, сильный, пугающий с первого взгляда даже, а на дела сердечные, как мальчик, отзывается — робеет, обижается и смущается до алых щек. Шастуна это веселит до доброго смеха и совсем немного греет сердце — Илья ведь не знает, что сам он такой с Поповым — влюбленный больно, сконфуженный страшно и готовый яростно защищать то, что так крепко любит. Макар занимает гостевую комнату на первом этаже — с зелеными тонкими занавесками и пестрым круглым ковром на полу. Просит почистить корнетский мундир от дорожной пыли служанку и дает указание кузнецу перебить лошади подкову на заднем правом копыте, потому что та начала приседать на задние ноги при ходьбе. Они с Антоном долго ужинают, засиживаясь до темноты — на столе стоит початое вино, печеная буженина, сыры, свежая рыба в заливке, похвалив которую Илья вспомнил презабавную историю о Нарышкине, куропатки и затвердевший хлеб. Илья, путем долгих уговоров, заставляет Антона согласиться утром отправиться в столицу, чтобы купить уже готовый фрак у одного из хороших столичных портных. Они разговаривают до самой ночи — особенно прохладной и темной, явно предвещающей скорые осенние дожди, а после прощаются у лестницы — Макар, чуть захмелевший от вина, слишком громко и восторженно благодарит Антона, говоря, как рад встретиться с ним, а Шастун шутит о его любви к молодой княжне, вгоняя в темную краску и заставляя сконфуженно и шумно удалиться. По лестнице юноша поднимается с добрым и заливистым хохотом. Заходя в свою комнату и притворяя дверь, Антон выдыхает и продолжает широко улыбаться. Илья скрасил его одиночество, не замолкая весь остаток вечера и заставляя искренне смеяться в ответ, шутить и спорить. На душе у Шастуна слишком хорошо — спокойно, чуть-чуть радостно и трепетно по-юношески наивно. Перед сном он вновь перечитывает записку, оставленную Арсением утром. Сердце от этого шалит и плавно теплеет. Проваливаясь в дрему, Антон зарывается носом в край зажатого между локтем и головой одеяла. На мгновение он жалеет, что на нем нет маслянистого запаха лаванды и полевой травы с мылом, которым так часто пахнут родные прядки темных волос.II
21 августа, 1825 год
На улице почти стемнело, когда Антон с Ильей ступили на притоптанную землистую дорожку баронской усадьбы Строганова. Было прохладно, вечерело, и накрапывала дождливая морось, заставляя листву осин и белоствольных берез, усеивающих вместе с соснами тропу, ведущую к парадному крыльцу усадьбы, по-особенному шуршать. Они чуть припозднились, но не опоздали — гости продолжали пребывать в экипажах, и, кажется, еще не прозвучал первый торжественный бал, данный в завершение сезона. Антон держался в седле уверенно и чуть нервно, но эта взволнованность и излишняя щепетильность перебивалась замирающим трепетом и теплым восторгом от запаха душной приближающейся грозы, душистых сосновых веток, света, освещающего всю парадную дорожку и крыльцо усадьбы, и сотни гостей — пышно одетых, с улыбками, чопорностью, в белых перчатках, в офицерских мундирах, фраках и пышных батистовых и газовых платьях. Это общество восхищало, впечатляло, заставляло трепетать и было непредсказуемо, но меж тем манило и пугало своим видом и влиянием. Илья, ехавший рядом и тоже верхом на своем рысаке в серое яблоко, говорил о гостях и нарочито безразлично высказывался о Щербатовых, будто бы храбрясь перед долгожданной встречей. Антон знал об этом и не злорадствовал, видя щекочущее волнение своего товарища, ведь сам неосознанно трепетал и отчаянно жаждал увидеть графа. Такие похожие и между тем совершенно разные ощущения и возможности от одного и того же чувства, будто каждая любовь особенна и неповторима в своем проявлении, хотя, быть может, так оно и есть, ведь у каждого она своя, и каждый по-своему любит. Впереди по главной дороге, ведущей к парадному крыльцу помещичьей усадьбы, было просторное расширение, сделанное кругом для паркового ландшафта. По каждой стороне были расставлены скамьи из чугуна и дерева, а в центре был небольшой фонтан из темного мрамора с чашей, держащейся на плотной и элегантной ножке. В него уже нападало немного листьев — чуть желтоватых и больных, сорванных с деревьев прохладным ветром — и от этого он казался более живым, а не простым вычурным убранством. Антон с Ильей объехали его с правой стороны. Небольшой парковый кусок дороги закончился слишком быстро. За ним, завершая тропу, стояли по обе стороны дороги два каменных высоких вазона с желтоватыми цветами, а от парадного крыльца отъезжал экипаж, пока лакей в ливрее провожал двух прибывших господ и даму до праздничной залы. Ветер со странным остервенением зашумел в темнеющих и прячущихся в вечерней темноте кронах деревьев, а в лицо Антона на мгновение ударила мелкая и гадкая дождевая морось, заставляя отвернуться и качнуть головой, чтобы сбросить со лба волнистые прядки русой челки. Взгляд Шастуна на мгновение остановился на одном из окон второго этажа — светлом, еще не зашторенном и таком же непримечательном, как и остальные, если бы не две мужские фигуры, находящиеся слишком близко к окну, и одна из них, не кажущаяся смутно знакомой. Антон чуть прищурился и сжал на мгновение веки, чтобы лучше разглядеть двух явно спорящих мужчин, но образ тут же исчез, будто рядом с этим окном никто не стоял, и это лишь игра воображения, на мгновение позволяющая увидеть вековых духов старой усадьбы. Шастун задумался об этом лишь на минуту, а после и совершенно забыл, заслышав ржание своей лошади. Мерным шагом они с Макаром дошли до парадного крыльца и остановились у габардиновой дорожки, выстилающей путь. Рядом с гнедой лошадью Антона стоял лакей, держа ее под узды, из-за чего та и заржала, чуть мотая головой и пятясь. Шастун тут же мягко осадил ее по бокам, спешиваясь с кобылы вместе с Ильей и ступая туфлями на чуть запыленную и влажную ткань. — Видишь как, Антон Андреевич, только тебе верная, — посмеивается Макар, похлопывая Шастуна по спине и становясь рядом с ним. Оба зачем-то останавливаются перед парадными открытыми нараспашку дверьми. Они темнеют, но за ними, спустя несколько коридоров, уже ожидает россыпь света из тысяч свечей, играя странным и таким трепещущим внутри контрастом. Лакей уводит лошадей, и на мгновение они остаются одни. Ампировские колонны величаво белеют в вечерней мгле и вычерчивают свои замкнутые в круг очертания благодаря свету, льющемуся из окон. Антон чувствует, что волнуется. Из-за гомона голосов и легкой музыки, из-за оконного света, который отчего-то слишком тревожно приглушает собой вечернюю мглу, из-за общества, его блеска и пересуд, и из-за желания встретить графа. Даже эти колонны и крыльцо с подъемом без ступеней отзываются зыбкой тревогой, скручивающей внутренности живота. Эта секунда застывает в чувствах юноши — отпечатывается, замирает и волнует. Кажется, в нее затихают все звуки — ветра, листвы, мазурки, слов. Антон на мгновение прикрывает глаза, вдыхает, все еще ничего не слыша вокруг себя, а после мгновение исчезает — ускользает, как мука из сита, и все снова возвращается на свои круги. Макар, кажется, вовсе не волнуется — только лишь вместе с Антоном поддается моменту, дожидаясь, когда тот привыкнет и раньше времени не растрачивая свои восторженные чувства, а после все же говорит, выдыхая и поднимая глаза на полукруглое и высокое окно над крыльцом: — Кажется, я уже чувствую на языке привкус вина, а в ладонях тонкую талию какой-нибудь прекрасной барышни, которой, быть может, я отдам свое сердце, — воодушевленно проговаривает Макар, театрально, смешливо и поэтично растягивая слова. Антон усмехается — чуть нервно, на выдохе, а после качает головой и делает шаг вперед, оставляя Илью позади и подхватывая его порыв чувств: — Илья Александрович, боюсь, от Вашего сердца уже ничего не осталось, и все оно давно и беззаветно отдано. Так что придется лишить милых барышень такой награды, которую они так и не получат за всю свою прелесть и обаяние, — посмеивается Антон, позволяя себе пустить беззлобную и наигранную шутку в адрес товарища и расслабиться. Он шагает вперед, почти доходя до дверей уверенной поступью — только излишний блеск глаз, их тревожный бегающий взор и чуть заметная бледность выдает волнение, которое Шастун заставляет себя пересилить и о котором хочет забыть, отвлекаясь на беседу. — Ну, знаете ли, Антон Андреевич, — возмущенно, чтобы скрыть стеснение, отзывается Макар и потирает шею под высоким воротом рубахи — жест, который выдает его смущение с потрохами. Он отводит глаза в сторону, поджимает губы, выдыхает и тоже делает шаг, чтобы догнать Антона и пройти в парадную прихожую, где их тут же поклоном и жестом руки, указывающим путь, встречает лакей. Парадная прихожая, находящаяся за небольшой комнатой с верхней одеждой, тускло освещена в сравнении с бальной залой. По обе стороны расходятся ветки дубовой лестницы с гладкими и массивными перилами, ведущие на второй этаж, а впереди — две створки распахнутых дверей. За ними светло, как в самый ясный день. За ними шумно и слышится звон кадрили. За ними тот самый блестящий и светский бал, из-за которого Антон волнуется слишком сильно, пытаясь отогнать от себя все дурные мысли. Шастун тяжело сглатывает, вздыхает и прикрывает глаза. Останавливается так на мгновение, почти не дыша, а после, слыша возле себя тихий шепот товарища, чуть дергается и открывает глаза: — Не волнуйтесь, дамы тут любят уверенность и фатовство, хотя и на ваше бледное лицо тут тоже легко найдется романтическая натура, — с мягким смешком проговаривает Илья, чуть наклоняясь к Антону. Шастун кривит губы в усмешке, качает головой и делает шаг вперед, оставляя позади себя тускло освещенную лестницу и запах уличной сырости, смешанный с сотней духов.***
Зала — освещенная, большая, утонченная — восхищает своим великолепием и роскошью. Большие окна с золотыми тяжелыми и подвязанными шторами, лакеи с позолоченными подносами в парадных ливреях, столы с белоснежными скатертями и сладкими яствами по левую сторону стены, которая увешана дорогими картинами в оправах. Начищенный паркетный пол, оркестровая музыка, господа в офицерских платьях с наградами, дамы в тончайших шелковых перчатках и фланелевых пышных платьях, и тысяча запахов и звонких звуков, которые и создают собой то чувство, когда произносится слово «бал». Зала была элегантной, чистой и не вычурной — жена Строганова, Наталия Викторовна, была фрейлиной русского двора и урожденной графиней Кочубей, отличалась вкусом, была добра и красива, и содержала свой собственный салон, поэтому вкуса ей было не занимать. Антон наткнулся на нее тут же, как только переступил порог залы, и, только завидев баронессу, отпустил ей приветливый поклон, который та встретила с добродушной и простой улыбкой и ответным кивком головы. От этого радушия на душе стало немного спокойнее, но Шастун все равно чувствовал себя тут не к месту. Было волнительно и тревожно под взглядом всего общества — то ли от непривычки, то ли от горького осознания и опыта прошлого, то ли потому что это все вовсе не для него — не нужно, не приучен, не та жизнь, которая хороша сердцу. Илья почти сразу после коротенькой беседы прощался с ним на входе, тут же отправляясь к небольшому столпотворению дам в обществе двух кавалеров. Одной из барышень оказывается Екатерина Александровна. Антон тихонько шутит вдогонку о жестоком товарищеском предательстве, хотя на губах появляется ласковая улыбка, вызванная видом чужой влюбленности — прекрасной, окрепшей, робкой и по-настоящему первой. Увидев, как Илья завязал почти приятельский разговор с небольшим кружком совсем незнакомой ему, Шастуну, молодежи, Антон выдохнул и отвернулся к большому зеркалу, висящему позади, в выпуклой и позолоченной оправе. В нем отражалась вся зала такой, какой она была. Светлая, роскошная, заполненная высокопоставленными гостями и светскими разговорами. Она была большой и величественной, а потому немного пугала, вгоняя в ступор. С потолка свешивались зажженные люстры с переливающимся хрусталем подвесок, и свет от них играл и отражался на серебряной посуде и до скрипа вымытых бокалах с вином и шипучим шампанским. Он ложился на паркет, который то и дело обметали подолы пышных и шуршащих платьев, падал на окна, за которыми вот-вот прорвется небо, позволяя пролиться на землю почти осеннему дождю, обволакивал фигуры кружащихся в танце господ, заставляя глаза блестеть, а лица быть открытыми в том виде, в каком они есть. Музыка была не танцевальной — медленно и протяжно выла скрипка в такт с наигрышем рояля, давая время на разговоры и приглашения. В двери зала вошли две фигуры — мужчина в полковничьем мундире с командорским крестом на груди и Святым Владимиром первой степени и женщина, наверняка, его супруга, в темном пурпуровом платье и такой же темной батистовой шали, которая лежала на чуть оголенных плечах. Они прошли прямиком к хозяйке дома, и Антон уловил запах душной грозы и жасмина, который слишком сильно ударил в нос, а после в одно мгновение растворился в запахе свечей, вина, горького шоколада и сладких духов. Антон пришел сюда лишь для того, чтобы увидеть Арсения и не обидеть Илью своим необоснованным отказом, который расценивался как первая минутная боязнь находиться в обществе с непривычки и пугливого понимания, что он здесь не к месту внутренне, нежели внешне, потому что по всем правилам имеет право тут быть гостем. Сзади слышался смех, шорох вееров и муслиновых подолов, переговоры, звон хрусталя, глухая и светлая какофония музыки и беспрестанные разговоры, за которые сложно зацепиться, потому что те мешаются с десятками слов и сотнями звуков. Но для Антона они меркнут и расплываются за сознанием, потому что зеленые глаза напряженно, но сдержанно, чтобы не подавать виду, выискивают в зеркальном отражении макушку темных волос. Арсений обещал быть здесь по делам с хозяином дома, а значит, должен появиться до начала бала, но Шастун не видел его в бальной зале, и хозяйка принимала гостей без мужа. Чуть взволнованно и ожидающе оглядев макушки гостей, Антон остановился на своем лице — чуть растрепанные волосы, бледные щеки — неясно, от недавних следов болезни или легкой тревоги, упирающийся в шею воротник рубахи и блестящий в ярком свете тысячи свечей взгляд распахнутых глаз. Упираясь взглядом в зеркало, юноша поднял руку, чтобы убрать растрепанную ветром челку кудрявых волос со лба. Пальцы коснулись непослушных и пушистых прядок, смахивая их в сторону, а бледно-розовые губы выдохнули теплый воздух. Стоять дальше здесь было неприлично — стоило пройти в зал, поздороваться с гостями, и этот жест с упавшей на лоб челкой только лишь помогал оттянуть момент слияния с обществом. Антон осознавал это, но не признавался, надеясь выторговать еще пару секунд, ожидая, что вот-вот заприметит голубые глаза, и тогда станет легче. Но те упорно прятались в гуще гостей и комнатах дома. Музыка стала затихать, а мотив сменялся, подстраиваясь подо что-то звучное, ласковое и живое. Вальс. Самый нежный, чистый и пьянящий своей близостью, настоящий бальный вальс. Антон неосознанно повернулся к гостям, поправляя воротник и поддаваясь этим прелестным секундам. Глаза тут же нашли Илью, который склонил голову и протянул руку Екатерине Александровне. Чуть грузная и высокая фигура товарища выглядела очаровательно в преданном поклоне милой барышне, и Шастун подумал, что глупо было склонять голову и не глядеть в глаза, а только ждать, когда ее рука коснется его ладони. Тогда Илья смог бы разглядеть в светлых глазах теплые искры и волнение, охватившее влюбленное и милое существо. Губы Антона тронула смешливая и мягкая улыбка, когда она коснулась его руки, а он едва заметно, сильнее, чем принято, и откровенно, сжал ее маленькую ручку. Другие кавалеры тоже приглашали барышень, а гости расступались, оставляя центр залы вальсирующим парам. Живая музыка разыгрывалась, но начальные ноты еще не звучали, давая время. Свечи дрожали и полыхали в позолоченных люстрах, бросая блики на хрустальные бокалы и паркет. В зале было душно — десятки духов, сладких блюд, пьяного вина и жар чужих дыханий смешивались в один клубок шерсти, но не мешали танцевать и восхищаться вечером. Рядом с Антоном стали приглашенные гости, отступая от центра залы, а пары почти сбились, и вот-вот обещал раздаться шумный бальный вальс. Шастун чувствовал в этом танце что-то особенное — что-то восхищающее, трепещущее, не лживое, забывая о тревоге и оглядывая дам в бальных платьях, кавалеров в офицерских мундирах и сюртуках, и прелесть удушающего и чарующего мгновения, которое вот-вот должно тысячами звонких осколков разлететься вокруг. Взгляд юноши блестел и оглядывал гостей; с лестницы, совсем рядом, послышались мужские голоса и робкий вздох девушки, звучащий на французский манер и явно обращающийся к отцу чуть волнительно и с наигранной укоризной: «Ах, папá». Но Антон не придал этому значения, запоздало поворачивая голову, чтобы взглянуть на мгновение на прибывших господ, а после вновь вернуть взор сияющей зале, но так не выходит. Взгляд замирает, останавливаясь на фигурах, входящих в зал. Сердце волнительно стучит, а глаза останавливаются, теряясь в разношерстных чувствах и замирая на Арсении, который держит под руку милую юную барышню и в товарищеском тоне переговаривается с бароном Строгоновым, который идет позади них. Граф одет совсем не для бала — чересчур выделяется, не по-русски, а по-европейски, в рубахе с дутыми рукавами, в шелковом галстуке, охотничьем темном жилете, плотно примыкающем к статной фигуре, и не напомаженными волосами. Антон оглядывает его жадно и волнительно — красивый, вызывающий, дерзкий, явно не собирающийся принять участие в бальном торжестве по закрытию сезона, но бросающий вызов обществу и кажущийся здесь на своем месте больше других. Профиль лица — заостренный, живой, но закрытый, а голубые глаза глухо блестят и лукавят. Антон цепляется за него, но не может разгадать, а к жадному взору, вожделению и волнению примешивается что-то болезненно злое и по-дурному тревожащее, и с этими чувствами становится сложно совладать. Вальс еще не разрывается громом по зале, но для Антона не меркнет, а словно звучит сильнее, заполняя всю залу, путая и смешивая здравые мысли. Барышня, которая мило краснеет и очаровательно смущается, очевидно, является дочерью Строганова. Антон догадывается об этом слишком запоздало, но резко, по уличающему и капризному «папá», и ее схожести с матерью. Арсений идет с ней в ногу, ведет, поддерживая под руку. Его ладони без привычных перчаток, а голубое, словно морская вода весной, платье из воздушного и шуршащего муслина касается его брючных штанов. Оно тянется по полу, пачка пышный подол, а розоватые нежные плечики открыты, и на вздымающейся груди, стянутой корсетом платья, блестит серебряный кулон. Пшеничные локоны собраны и завиты раскаленными щипцами, на щеках девичий, добродушный и счастливый румянец, а зеленые глаза блестят и искрятся по-детски чистым и прекрасным светом. Барон Александр Григорьевич Строганов шагает сзади, опираясь на трость. На офицерском мундире качаются ордена, а выпирающая грудь показывает важность и простодушие, пока на полных губах едва-едва теплится улыбка и усталость. Музыка продолжает звучать, и последние пары собираются, но Антон больше не смотрит на танцующих, не имея сил отвести взгляда от графа, который перешагивает порог залы, не выпуская руку совсем юной баронессы. Заметившие их гости также обращают к ним взгляд, но не такой, как у Антона, — не явный, любопытный, внимательный, — тут же отнимая его и перешептываясь. Антон этого не делает, продолжая смотреть и отчаянно ожидая, когда Попов взглянет на него, но тот не смотрит, хотя, кажется, может почувствовать, ощутить взор зеленых глаз на себе. Но на него смотрят другие глаза — тоже зеленые, девичьи, нежные, игривые, и он отвечает им. Поворачивается, кланяется, пока где-то раздается глухой звон хрусталя. Юноша жадно глядит на то, как Арсений отходит от барышни и кланяется, ждет, требует, вот сейчас, еще мгновение, и он оставит ее, взглянет, а после окажется рядом, коснется руки и незаметно опалит его ухо дыханием, пока в груди разрастается что-то отчаянное, не признающее и злое. Еще секунда. Еще мгновение. Еще один миг, и что-то страшное, завладевшее сердцем отступит, опустив путы, но случается иное. Арсений протягивает руку и смотрит прямо в зеленые глаза. Чужие. Не Антоновы. Арсений просит принять его приглашение на вальс, и, когда в открытую ладонь графа без колебания ложится маленькая девичья ручка, Антон чувствует, как у него спирает легкие и подкашиваются ноги. Александр Григорьевич улыбается, провожая их взглядом, и остальные пары глаз тоже цепляются за опоздавшую фигуру. Рука Арсения плавно ложится на тонкую девичью талию, а другая сжимает ручку в белой перчатке в своей ладони. Их пара теряется среди других, но Антон продолжает видеть ее, не ощущая ничего вокруг себя. В голове набатом звенят слова Макара — хорошая партия, младшая дочь, сватовство. В мыслях тут же всплывают тысячи вопросов, а сердце разрывается, не понимает, стучит слишком громко и равно, пока сознание подбрасывает сотни деталей. Довольная улыбка Строганова, такой открытый жест для общества, неотложное дело Попова, появление на балу вместе и этот взгляд… Антон не верит, задыхается, но этот взгляд стоит перед глазами — голубые глаза, посвященные не ему, смотрящие с мягкостью и вниманием в чужие. Шастун чувствует паническое биение сердца. Не может избавиться от таких очевидных мыслей, теряется в окружающих звуках и разговорах. Наталья… Сватовство… Отличная партия… И кажется, паркетный пол уходит из-под ног. Зала меркнет, гром оркестра тоже, и становится слишком душно и невозможно думать. Хочется на воздух. Хочется не видеть, как его ладонь уверенно ведет в танце, хочется сбежать, не видеть, вернуться назад и не приехать на этот бал, чтобы не знать. Зеленые глаза находят в толпе знакомую макушку, а чувства захлестывают. Неужели правда? Почему держит ее? Почему не смотрит на него, на Антона? Здравый смысл меркнет, теряется в тысяче совпадений и под властью жестоких чувств — злых, непонимающих, отчаянных, преданных, ревностных, пока гости шепчутся, а вальс гремит, разносясь и отталкиваясь от стен зычным пением. Шастун не верит, сознает головой, что это неправда и это просто жест приличия, но это осознание глохнет и затемняется, позволяя сомнениям и волнующемуся от непонимания, пренебрежения и растерянности сердцу торжествовать и греметь растерянной грозой внутри себя. Вальс отражается от стен — аккорды вздрагивают и вздымаются пыльцой, которая после вихря плавными мазками ложится на землю, кружит под волей ветра, а после вновь поднимается бьющей струей в воздух. Подолы пышных, шелковых, муслиновых, бархатных платьев сметают с паркета невидимую пыль, а фигуры, как по велению одного кукловода, кружат в аккуратных и шумных взмахах, и только дамские платья касаются друг друга оборками. Антон старается не глядеть столь пристально на толпу, но взгляд все равно находит нужную фигуру. Рука без перчатки покоится на стянутой корсетом талии барышни, а другая, отведенная в сторону, покоит в себе маленькую ручку, чуть сжимает и властным, знающим жестом держит и ведет в танце. Шастун не видит лица — только темный затылок и статную спину, зато видит лицо Натальи Александровны, глаза, которые искрятся и смотрят прямо перед собой, а губы что-то шепчут — разговоры между мужчиной и женщиной в вальсе больше не считались неприличными — в них угадывалась своя близость и красота. Сзади какая-то высокая дама в темном и наглухо застегнутом платье что-то шептала своему супругу — низкорослому чиновнику и обмахивалась веером. Антон не слышал слов — только шум шепота и прохладу от веера позади, который обметал ее лицо. Кто-то вновь вошел в злосчастные двери бальной залы, вызывая шум и внимание стоящих рядом персон, а сбоку показался лакей в ливрее с позолоченным подносом. Шастун ощущал себя странно — приказывал, требовал дождаться, когда вальс стихнет и наткнуться на Попова, но пальцы, обтянутые перчатками, холодели и тревожно кололи. Было чувство, словно что-то не так. Что-то изменилось. Что-то произошло. И это чувство схватывало сердце в тиски, скручивало живот и мешало здраво думать. Глупость, глупость, глупость. Несусветная глупость испытывать такую отчаянную тревогу, подкрепленную обрывками взглядов и фраз, и думать, что она обоснованная, живая, не ложная. Думать, что Арсений мог предать, мог так поступить, мог солгать. Антон не верил в это — не смел, не желал, но что-то отчаянно противилось и не позволяло одуматься. Вальс гремел, кавалеры размеренными поворотами и выточенными жестами умело вели, гости восторгались прелестью невинного зрелища, а запах духов и вина кружил голову. Ладони Антона невольно потянулись к вороту рубахи, чтобы немного оттянуть и разжать, а глаза снова наткнулись на танцующих — граф улыбался, смотрел нечитаемым и льстивым взглядом и что-то шептал в ответ. От этого стало душно. Зрелище было похоже на пытку, потому что сомнения и страхи снедали изнутри, и Антон не знал, кто был виновен. Он сам, не имеющий сил перебороть взволнованное, напуганное и обиженное сердце, слова и сплетни, которые теперь сковывали сильнее здравого смысла и казались правдивыми, или Арсений, которого он отчаянно желал видеть в эту же секунду перед собой, но который своим молчанием и отсутствием любого отклика позволял сомневаться в нем и в себе. Скрипки звенели и смешивались с гулким звоном, а за стеклами, кажется, разгулялся ветер, но окна на фоне светлой залы были почти черными, и разглядеть можно было лишь вблизи рассыпчатые и дрожащие от ветра ветви. Рядом с Антоном остановился лакей, и пожилой усатый офицер взял один хрустальный бокал с шипучим вином. Лакей откланялся и пошел дальше, намереваясь пройти мимо юноши, но тот неосознанно его остановил. Рука сама тронула прохладный хрусталь и поднесла к себе. Мучила жажда. Хотелось отвлечь себя и чем-то заполнить руки. Продолжая упрямо глядеть на танцующие пары, Антон поднес к губам толстый край фужера. Сухие бледные губы опалило холодным и пьяным вином, а в нос неприятно отдало хмелем и горечью. Вальс начал затихать, а фужер в похолодевших от безудержной тревоги руках, был пуст. За окном раздается первый раскат далекого грома. Когда танец заканчивается и музыка плавно стихает, оседая в воздухе и просачиваясь сквозь стены и полы, кавалеры и дамы отдают друг другу знаки уважения, кто-то из них — видимые улыбки на устах, редкие говорят чуть больше — глазами. Барышни аккуратно приседают, невинно подминая в руках складки платья, а мужчины склоняют головы и играют разожжёнными, ласковыми взглядами. Антон снедает глазами одну единственную фигуру, не желая дожидаться, когда любезности подойдут к концу и граф соизволит подойти. Внутри воют волки и шумит вьюга, требующие убедиться, что всё в порядке и это глупые домыслы. Антон знает это где-то внутри, но что-то отчаянно толкает увериться. Для этого всего лишь нужно взглянуть глаза. Не улыбаться, не говорить, а только лишь взглянуть, и поэтому Шастун так отчаянно ищет синие глаза, но те упрямо не смотрят, доставляя еще больше волнения нетерпеливому и горячему сердцу. Ладони сжимают ножку хрустального фужера, а звуки музыки окончательно стихают. Танцевавшие пары расходятся — кавалеры за руку выводят дам из круга и еще раз кланяются, и зала вновь наполняется стуком блюд, разговорами и светским шумом. Арсений под руку доводит свою спутницу до края обозначенного круга, который понемногу начинает стираться, и Антон цепляется за этот жест обнадеженно и отчаянно. Делает несколько шагов, чтобы встретиться с графом, останавливается и ждет, высчитывая секунды, которые набатом отбиваются в подкорке. Юная баронесса тут же оказывается в кругу отца, матери и небольшой кучки людей, с которыми беседовала жена Александра Григорьевича, когда Антон только вошел в зал. От лихорадочного румянца, смеха и звонкого голоска юной барышни внутри что-то жмется и болит, потому что все эти перемены вызваны Арсением, который не отходит от кружка, а лишь только выпускает чужую руку. Он улыбается, кивает и смотрит нечитаемо, попеременно обращаясь то к Наталье Александровне, то к Александру Григорьевичу, пока Антон выжидает, когда закончатся эти мучительные секунды. Но они не кончаются. Тянутся, убивают, разрывают, просверливая в груди дыру. Звуки музыки снова начинают играть. Антон смотрит зелеными пронизывающими, ждущими и молящими от бессилия глазами на круг людей, и на губах застывает тихое и немое: «Ну же, прошу, взгляни на меня» — слишком жалкое и отчаянное сейчас. А после слова и вовсе застывают в глотке. Звучат звуки кадрили, и Арсений на слова юной баронессы кланяется и протягивает руку, мягко и светло заглядывая в глаза. Антон отворачивается, чувствуя, как сердце протыкает штык. Оно стучит в ушах, смешивается с музыкой, чужими разговорами и своим дыханием — громким и частым. Зеленые глаза потерянно упираются в паркет, а дамы, ведомые кавалерами, направляются к центру. Смотреть назад Антон боится — внутри полыхает бессилие, обида и злость, потому что все общество знает, что значит во второй раз подряд пригласить одну и ту же даму на танец. Одна юная девушка задевает его платьем из светло-желтого муслина по ноге, потому что юноша стоит близко к танцевальному кругу, мешая собирающимся парам пройти. Руки немеют, словно замороженные январской стужей, и кончики пальцев подрагивают. Зеленые глаза упираются в паркет и не моргают, а думать становится страшно — только брови хмурятся, противясь мыслям и отгоняя увиденное, и сердце стучит натужно и гулко — неверящее, рвущееся, сжатое в комок с болезненной силой. Зал меркнет, и звуки мешаются — хочется зажмуриться и сбежать, но этому чувству что-то протестует, что-то, что не укладывается в голове и не может быть правдой после всего, что было, только теперь это неощутимо и никак не объяснимо. Что-то извне, как естественный инстинкт, удерживает и вводит в замешательство, не позволяя уйти, но разрешая злостному страху, обиде, отчаянию залезть в душу. Антон не осознает времени и происходящего, с головой уходя вовнутрь себя. Начинает разыгрываться кадриль, и где-то у столов с закусками слышится громкий и гулкий скрип, будто кто-то случайно задел бедром край стола. Он не знает, сколько бы простоял так еще, но в следующее мгновение на плечо ложится чья-то большая и теплая ладонь, заставляя вздрогнуть. Антон чувствует чью-то большую фигуру сзади, но не ощущает внутри ничего, кроме разлада и отчаяния, а потому поворачивается к ней медленно, безразлично и растерянно. Глаза тут же упираются в широкое лицо Ильи. Его маленькие глаза блестят и улыбаются, пухлые губы трогает живое веселье, а щеки чуть алеют, словно на морозе. Антон видит, что его товарищ, несмотря на десятки танцев, только после этого, с ней, чувствует себя влюбленным и счастливым гимназистом — робким, довольным малым и нечаянным взором, полоснувшим его прикованные к ней одной глаза. Макар смотрит рассеянно, пьяно от духоты и чувств, и развязно, не имея сил заметить серое лицо Антона и потерянный взгляд. Шастун думает, что оно к лучшему, потому что чужую радость и восторг от вечера ему омрачать совсем не хочется и причину открывать никак нельзя. Он пытается собраться, выдохнуть так, чтобы грудная клетка не колола иглой, и улыбнуться, хотя внутри жгучее отчаянье и пустота, кишащая злобой, бессилием и потерянностью. Глядеть на собравшихся танцующих Антон не хочет, поэтому смиряет взглядом лицо Ильи и напрягает слух, прилагая усилия к тому, чтобы услышать, что говорит друг. — Что, Антон Андреевич, ни одна барышня не согласилась, али ты такой разборчивый? — с добрым укором посмеивается Илья. Антон бессмысленно кривит губы в улыбке, не имея сил сконцентрироваться на чужих смешливых и басистых словах. Еще час назад он ответил бы такой же товарищеской колкостью, но сейчас находит силы лишь на вымученную и потерянную улыбку, не зная, куда себя деть и теряясь в пространстве. Глазами искать Арсения не хочется — страшно до чертиков и отчаянно больно, поэтому лучше не видеть и обмануться. Кадриль начинает вступать в полную силу, и, перебивая следующие слова Ильи, которые тот собирается сказать, какой-то кавалер, спешащий успеть с барышней на танец, ненароком задевает Антона рукой. Шастун чуть качается и делает маленький шажок вперед, замедленно поворачивая голову. Пара быстро проходит мимо, и Антон лишь успевает разглядеть спину молодого человека в сюртуке на фоне круга танцующих, высоких потолков и лепнины. На открытых окнах едва заметно блестят капли моросящего дождя, и если прислушаться прямо у окна, то можно услышать лошадиное ржание и говор лакеев на парадном крыльце. Предплечья Шастуна снова касается большая ладонь, перетягивая на себя. Она отводит от толпы собравшихся танцующих пар и сквозь редкие кучки господ проводит к тому углу залы, где недавно стоял граф со Строгановыми, но Макар не останавливается там, а идет дальше к накрытым столам. Антон мельком замечает барона, говорящего в кругу мужчин и двух дам, одна из которых старая генеральша в мрачном вдовьем платье, но тут же отводит пустой и режущий взгляд, пряча глаза в спине Макара. Платья шуршат и звон кадрили отталкивается от стен. Они останавливаются у стола. На нем сладкие яблоки в меду, фигурный шоколад, французское печенье и вино. Илья тут же берет со стола фужер, передавая его Антону, и наклоняется за вторым, попутно говоря о сегодняшнем вечере. Антон пытается вслушаться в его зычный голос, который перебивает кадриль, но упорно не может уловить целые фразы, а после и вовсе теряет нить разговора, когда глаза в толпе танцующих пар цепляются за чью-то темную макушку. Внутри вспыхивает пожар, а щеки бросает в жар, хотя на самом деле они неимоверно бледны, как полотно. Сердце пропускает удар, и Антон тут же отводит глаза, выпивая красное и отдающее хмелем вино в три глотка.***
Бал продолжает звучать и разбиваться сотней осколков звуков. Зала — светлая, пышная, душная, элегантная — не замечает черноты ночи на улице и бьющегося в окна дождя с громом, от которых развезет дороги и перепугаются кони, месящие грязь на улице. Некоторые барышни в затянутых платьях щебечут в кружках с кавалерами, внешне не нарушая правил приличий, а некоторые — воодушевленные и раскрасневшиеся от духоты и танцев, со скоро вздымающейся грудью — наперебой рассказывают маменьке или тетушке о том, как он был мил и хорош собой. Кавалеры в офицерских мундирах или сюртуках говорят чуть тише, заглядываясь в толпе на приглянувшуюся барышню, или наоборот — хохочут громко и развязно, фатовским и смелым взглядом обводя гостей. В одних кружках собираются чиновники и генералы в годах с женами — такими же старыми и чопорными, больше не волнующими свет, потому что их время прошло, в других — помещики, меценаты, офицеры и служащие во дворце императора приближенные, толкуя о новостях в свете, которых было не перечесть. Столы с закусками почти не тронуты, а вина из погребов теплеют, и хмель в них становится ползучим, тягучим и ярким. Паркет перестает блестеть, выметенный платьями и сотнями шагов, свечи на позолоченных люстрах полыхают с той же силой и величественностью, не думая гаснуть, а гости не перестают говорить и танцевать, словно бальная суета стоит на месте и не поддается времени. Нет ни усталости, ни раздражения, ни безразличия — что-то знакомое, закованное в рамки приличия и торжественное, продолжает мешаться с тысячами запахов и только лишь расслабляет, позволяя привыкнуть к атмосфере и обществу. Антон не сконфужен и пьян сильнее, чем позволяют приличия. Его щеки больше не отдают бескровной белизной, а пылают неестественным румянцем, как зимние яблоки — розовые и ядреные в своем цвете. Ворот рубашки чуть расслаблен, а пальцы покалывает от возбуждения и свободы. Первый бокал красного вина у стола перед кадрилью затуманил голову, а следующие смешали чувства, поэтому сейчас внутри у Шастуна полыхала жгучая злость, ревность и насмешка. Хотелось избежать, забыть, не помнить того, что он видел, а потому повел себя как мальчишка, сейчас чувствуя отчаянный румянец на щеках и путаницу в мыслях. Арсения он больше не видел, так же как и барона Строганова в зале, который извинился перед гостями, сославшись на важную отлучку из-за службы, и граф наверняка отправился с ним. Антон успел станцевать дважды — не по желанию, со зла, сам не зная зачем, с барышнями, лиц которых спустя неделю не смог бы и вспомнить. Хотел отомстить, доказать, не думать, но не получалось, потому что между тем графа хотелось ненавидеть и видеть отчаянно сильно, чтобы молить и злорадствовать одновременно. Илья смеялся и был весел, не замечая состояния Шастуна, — представлял кому-то, хохотал, хлопал по плечу, и Антон с жаром поддерживал каждый жест друга, снедаемый бессильной злостью и ревностью, пока внутри не стало совсем тошно от себя, лицо не горело от жара, а мысли смешивались и обостряли чувства. Хотелось сбежать, и между тем танцевать до умопомрачения, чтобы затушить обуревавшее безумие. Звуки танцевальной музыки стали звучать реже, а за окнами разыгралась непогода, но гостей не убавилось — дамы обмахивались веерами от духоты и танцев, глаза кавалеров блестели, и почти никто не покинул торжества, несмотря на время, близящееся к ночи, которая обещала последний прохладный ливень и мрачную летнюю грозу, которая так и останется незамеченной в своей яростной и отчаянной красе за окнами освещенных зал. Хозяин дома так и не объявился на вечере, графа Антон тоже больше не видел, и с ядом на языке лгал себе, что не искал глазами знакомую темную макушку. Юная баронесса почти не танцевала и отказывала кавалерам — лишь раз согласилась на мазурку, — из-за чего по зале гулял болезненный для сердца юноши слух — граф Попов женится на дочке Строганова, составляя блестящую партию. И эти слова, шепоты, усмешки, взгляды будто нарочно впивались когтистыми птичьими лапами во встревоженное сердце, не оставляя место разуму, затуманенному злостью и теплым хмелем. Хотелось никогда не видеть графа. И между тем Антона снедало отчаянное желание встретиться глазами, увидеть, коснуться, ревниво и отчаянно говоря обо всем, что бушует в душе. Они с Ильей стояли в небольшом кругу у застеленных столов — Макар о чем-то громко говорил, раскрасневшийся и веселый от хмеля, Николай Веревкин — сын московского коменданта с небольшим имением, с жаром отвечал, поддерживая спор, а две милые барышни — княжны Теляковские, заглядывали в глаза окружавшим их кавалерам, отзываясь наигранно сладко и скрывая улыбки кремовыми веерами. Антон не слышал, о чем шел спор — слушал, забывался, но с жаром соглашался и протестовал, совершенно не вникая в суть. По окнам неслышно стучал мокрый ветер, в зале было душно, а вино пьянило и разгоняло кровь. Хотелось забыться в толпе разодетых господ и между тем вдохнуть свежего и холодного воздуха, чтобы остудить голову и привести в порядок тот разлад мыслей, который вызывал бурю в душе. Длинные пальцы, которые держали хрустальный фужер, были без перчаток — от вина в них появилась непривычная чувствительность и ломота, и Антон чувствовал небольшое головокружение и шаткость в ногах, не желая вот так проходить залу и варьировать между гостями. Время замерло, растворилось и потеряло счет. Илья продолжал о чем-то говорить, и по залу скорым шагом прошли два лакея, торопясь на кухню. Антон не следил за временем и гостями, чувствуя хмельное и обидчивое безразличие, которое сковывало все существо. Прозвучал один полонез, а после музыка снова стала живой, отдаленной и тихой, добавляя вечеру простую и заполняющую пространство красоту. Молодые люди в их небольшом кружке не сменялись, а хрусталь в руках Антона нагрелся и оставался неизменным, оставляя в себе шипучий и оседающий на языке хмель. В одно мгновение такт мелодичной музыки стих — в окно ударилась мокрая ветка, а разговоры в зале смешались, стали нескладными и разношерстными. Отчетливо слышался звон посуды, хрусталя и стук обуви о затертые полы, пахнуло гарью свечей, парами вина и сладким сливовым вареньем, а высокие двери, ведущие в залу с парадного входа и лестницы, распахнулись шире, пропуская в зал две фигуры в сопровождении лакея. Антон повернулся к ним не спеша и совершенно не желая. Его щеки пылали, а губы отдавали синевой из-за терпкого вина, пока зеленые глаза блестели — совершенно непривычно, диковинно и мутно. За напомаженными париками и завитыми дамскими локонами было плохо видно вошедших, но гости понемногу расступались в круг, слыша затихающую музыку и замолкая. Круг молодых людей, в котором был Шастун, тоже замолчал, обращая свои взгляды на вошедших в залу. Впереди шел барон Строганов с супругой, чуть поодаль от них темноволосый лакей в ливрее с зачесанными назад волосами и согнутым локтем, на котором висела салфетка, а за ними шла Наталья в сопровождении молодого поручика, имени которого Антон вспомнить не мог, хотя очевидно слышал. Разговоры гостей понемногу затихали совсем — все ждали слова хозяина дома, которое должно было прозвучать вслед за остановившейся музыкой. Барон, держа под руку жену, остановился в начале залы, лакей стал чуть поодаль, а его дочь — с тоненькой шеей, открытыми нежными плечиками и веером в правой руке — что-то тихонько шептала сопровождающему ее поручику, очевидно уже зная, что скажет ее отец. Антон смотрел на них чуть рассеянно и хмуро, силясь расслышать медленный и мерный говор барона, а после звук чужого голоса и вовсе поблек, когда взор наткнулся на знакомую фигуру в дверях залы. Попов стоял там не один — рядом с ним стоял и что-то говорил, сложа руки за спину, в мундире с орденами за взятие Парижа и военные заслуги и отличия генерал-майор Орлов. Граф, по-прежнему разодетый не для торжества, но красивый и бросающий вызов обществу, молчал, отзывался несколькими словами на говор князя, слабо кивал и без внимания смотрел на Строганова, незаметно и внимательно оглядывая затемненными, из-за слабо освещенного прохода, глазами толпу собравшихся господ. Арсений делал это лениво и ненарочно, чтобы не дать другим повода думать, что кого-то ищет, но Антон, завидев этот внимательный и уверенный взор, почувствовал, как сердце болезненно и кротко сжалось в надежде и неясном страхе. Голубые глаза несколько раз обвели толпу собравшихся гостей — дамы прикрывались веерами, кавалеры держали в белых перчатках хрустальные фужеры, кто-то трогал карманные часы под сюртуком, а кто-то тихо шептался, но все вслушивались в размеренный голос барона — глухой, уставший, но все еще сильный и зычный. Они неторопливо и безразлично оглядывали собравшихся, но на донышке горел внимательный и желающий найти одного нужного человека огонек, который никто не смог бы разгадать. Антон стоял поодаль, видя рыскающий синеглазый взор, который его не замечал из-за слушающих слова хозяина дома господ. Шастуну хотелось встретиться с ним, но глухая ревность и пылающий в крови хмель отваживали, протестовали, мешали по-ребячески глупо и зло, поэтому Антон молчал, не поднимал головы, делал вид, что вслушивается в говор барона, хотя не слышал ни слова из его торжественной речи, и сжимал в руке полупустой фужер с красным и вязким вином. Илья рядом что-то тихо говорил на ухо, наклоняясь так, чтобы никто не расслышал, но Антон не слушал — в голове отчего-то странно шумело и путалось. Время странным сгустком ложилось на залу, свечи изредка подрагивали в люстрах, а ветер бился в окна загнанным и свирепым зверьем. Мгновение тянулось неумолимо долго, но между тем растворялось в сознании и оставалось быстротечно до той секунды, когда в зале прозвучало торжественное объявление: — Вальс! Голос барона сник, а шорох платьев и голосов взметнулся вверх. Антон вздрогнул и ослабил хватку на фужере, поднимая голову и чуть отступая в сторону, давая место для торжественного танца. В голове роились мысли об Арсении, но, когда взгляд зеленых и чуть пьяных глаз метнулся к высоким створкам дверей, графа уже не было. В зале начала разыгрываться музыка — громкая, величественная, нежная и живая — и разбиваться пары, потому что этот вальс был последним вальсом этого лета. Шастун пустым, неловким и ушедшим в себя взглядом оглядывал проходящих и сменяющихся приглашенных дам и кавалеров. Илья торопливо откланялся, уходя искать Екатерину Александровну, и Антон тоже захотел удалиться из залы, чувствуя слабость в ногах и желание освежить голову, но кто-то его окликнул, заставляя повернуться и мешая отставить фужер на свежую скатерть. Зеленые глаза тут же наткнулись на Алексея Иосифовича Долона — сына графа и генерал-майора, служившего в Изюмском гусарском полку, водившего давнюю дружбу с Веревкиным и будучи знакомым Шастуна. Тот был одет в гусарский мундир, каштановые волосы были кучеряво растрепаны, а на губах играла шальная улыбка, выглядывающая из-под отпущенных и пышных усов. Антон улыбнулся и неловко ответил на рукопожатие, а Веревкин крепко обнял старого товарища, тут же задавая вопрос и чуть отступая, чтобы смотреть в глаза. Мимо скоро прошла пара из юной барышни с высоким лбом и рыжими локонами волос и кавалера в сюртуке, пошитом на английский лад. Шафрановый подол платья — тяжелый и пышный — взметнулся и накрыл собой голень Шастуна, вынуждая отступить, а в нос ударил тяжелый запах сладких духов, от которых стало дурно. Приблизившись слишком близко к беседующим товарищам, Антон уловил обрывок развязной и фатовской беседы и запах табака, исходящий от Алексея, а после взгляд ненароком обратился к парадному выходу, у которого стало значительно свободнее. Присутствующие на балу, не сговариваясь, расступились в круг, давая место последнему вальсу, а музыка начала звучать сильнее — все такая же нежная, дрожащая, по-лебединому сильная и осторожная, но рокотом и величием отражающаяся в хрустале залы и мурашками проникающая во внутрь всего существа. В начале залы, у распахнутых дверей, ведущих в затемненный парадный коридор, и высоко зеркала в оправе, стояла хозяйка дома — жена Александра Григорьевича, а рядом с ней ее дочь Наталья, которая слишком восторженно и нарочито капризно говорила о чем-то маменьке, периодически обращаясь то к кавалеру, стоявшему рядом с ней, то к графу Попову, стоявшему с Орловым. Тот отвечал ей мягко, задиристо и покорно, словно непослушному дитя, держа одну руку за спиной на охотничьем жилете, а вторую у груди, делая незамысловатые и элегантные жесты в такт словам. Князь Орлов улыбался как-то по-отечески лукаво, смиряя эту картину внимательно и добродушно, а Антон ощутил болезненный укол в сердце — не по-детски осознанный и не яростный, а напротив — очевидный, глубокий и смиренный, потому что то, что он видел — было правильно. Арсений смотрелся чертовски правильно в этом свете. В глазах общества, в глазах госпожи Ставрогиной, в глазах юной красавицы Натальи он смотрелся правильно, как нужно, как должно быть — рассудительный, внимательный, придерживающий приличий общества. Ведь разве, смотря на Антона таким же мягким, раболепным и ласковым взором, он будет в нем принят и не осужден? Ведь, также целуя его руку и смеясь взахлеб с ним, будет ли в ответ тот же мягкий взгляд общества, а не смердящее ядом и недоумением нареканием? Антон всегда думал об этом, всегда боялся, и сейчас этот контраст и эта неосознанно выложенная картина из незатейливой правильности и приверженности тупым ножом входила в сердце. Арсений продолжал мягко сверкать светлыми глазами и очевидно шутить, вызывая смех и улыбку Натальи и ее окружения, пока музыка вальса гремела в хрустале и отражалась от стен залы, а Антон не мог отвести взгляд, хватаясь беспомощно, отчаянно и цепко за идеальную картинку. В душе вскипало что-то непривычное, звериное и раненое, из смешанных чувств и чего-то, что ранее было ощутимо не так сильно и страшно, чего-то, что ранее так не пугало и не казалось столь осознанным и реальным. Пары в вальс почти сбились, и музыка начинала набирать полную силу, граф продолжал стоять подле Натальи Александровны, о чем-то говоря, а Антон глядел слишком яро, хмуро и отчаянно, неосознанно сильно сжимая в руке хрусталь, наполненный в глубине недопитым вином. Внутри что-то стучало — что-то зловещее, пугливое и по-волчьи загнанное, боящееся и требовательное, и это отражалось в полностью отданном воле случая взгляде глаз — зеленеющих, пустых, слепых к остальному миру. Музыканты продолжали играть свой троекратный последний летний вальс. Пары вальсирующих господ сходились, менялись местами, сметали паркет подолами платьев, играя, все как один, в свой причудливый счет, звучащий на «раз», кончающийся на «три» и заходящийся заново с нужной расстановкой и выражением — «раз, два, три», «раз, два, три», «раз, два, три». Антон видел плавно сменяющиеся макушки, словно в тумане, где-то в темноте холодной и мокрой ночи ветер стучался в окно, качая порывами ветви деревьев, Арсений продолжал улыбаться ей, а музыка набирала темп, готовясь разбиться в зале сотнями драгоценных осколков. Шастун слышал ее — тяжелую, торопливую, величавую, слышал этот счет, видел, насколько нежны и ласковы голубые глаза, чувствовал, как внутри что-то трещит, сжимается, рвется и болит, как вальсируют десятки пар, как звенят сотни разговоров, как томится за окнами гроза, как пахнет вином, помадой и духами, как голову кружит от этого запаха и того, что он видит — как Арсений протягивает руку Наталье, как в груди вскипает, поднимается, пенится и разбивается о скалы морская волна из чувств неподвластных человеку, а после как все это стихает в одно мгновение со звоном лопнувшего хрусталя. Антон не сразу чувствует боль от осколков. Не сразу ощущает себя вновь в заполненной гостями зале. Не сразу осознает устремленные в него взгляды и свое положение. Только взор голубых глаз, тревожно и пораженно устремленных на него, он видит тут же — смотрит в ответ несколько секунд, не понимая произошедшего, а после пусто и безразлично смотрит перед собой на битый хрусталь у ног. Музыка стихает в одно мгновение, а пары в круге сбиваются — некоторые от неожиданного происшествия, невольными свидетелями которого стали, некоторые от оставленных звуков затихшей скрипки. Взгляды гостей устремляются на юношу, взирая с тревогой и хмурым непониманием, и кто-то оказывается рядом с Шастуном, намереваясь предложить помощь и удостовериться, все ли в порядке, но Антон будто не замечает и не слышит участливого вопроса. Мягкая и распоротая кожа кровоточит, пачкая длинные рукава рубашки, и Шастун только теперь начинает осознавать случившееся. Руку пронзает острящей болью, которая, словно укус, врезается в плоть, а осколки хрусталя заседают в ладони и сгибах пальцев, мешаясь с кровью и разлитым вином из лопнувшего фужера. Зеленые глаза мечутся и слепо, словно ища поддержки, обращаются к толпе собравшихся и смотрящих на Антона господ, но десятки устремленных, пытливых и напуганных взглядов врезаются в сознание. Шастун смотрит на них, загнанно и потерянно стараясь зацепиться за что-нибудь, но дыхание учащается, спирает, будто в зале не хватает воздуха, а сердце стучит по-заячьи торопливо и тяжело. Он отступает, задевает ногой осколки на паркете, наступая и разминая их в переливающуюся крошку, и этот звук пугает, врезается в память и подталкивает волну схватившей за горло паники. — Вы в порядке, мой друг? — участливо спрашивает чей-то голос рядом, а тело прознает крупной дрожью от того, что чья-то рука ложится на предплечье Антона. Испуганные и загнанные глаза тут же обращаются к чужому голосу — мягкому и участливому, натыкаясь на низкорослого мужчину в напудренном парике Екатерининских времен и тонких очках. Маленькие и низко посаженные глаза господина смотрят мягко, под стать голосу, заставляя угадать в повадках доктора. Шастун кивает, таращась во все глаза, будучи неуверенным даже в том, что правильно расслышал вопрос, а после отступает назад, желая покинуть залу и слабо выдергивая руку из чужой участливой хватки. Он делает несколько шагов спиной, размазывая по полу накапавшую кровь, перемешанную с вином и хрусталем, которая успела затечь под рукав рубашки и намочить локоть, а после, оказавшись за пределами накрытых столов, разворачивается к выходу из залы. Хочется сбежать прочь. Укрыться от чужих глаз, переждать, а что потом — Антон не знает, не может думать, чувствуя, как задыхается и пугается сам себя. Толпа гостей расступается перед ним, провожая и цепляясь глазами, молча, пока не шепчась, но это к лучшему. Одной рукой Антон хватается за запястье рассеченной ладони, чтобы сжать и не чувствовать острой боли, а зеленые глаза упираются в пол, замечая порог залы, но переступить через него он не успевает. Его мягко останавливает хозяйка дома, кладя ладонь на спину и заставляя взглянуть на нее. Большие глаза, некогда нежные и всегда по-девичьи смущенные, смотрят с тревогой и вниманием, вызывая внутри Антона противоречия, потому что хочется уйти, не видеть, не слышать ни жалости, ни насмешки. — Вы в порядке? Я приглашу доктора, Вы… — начинает Наталья Викторовна, с особенной заботой и волнением вглядываясь в лицо юноши, от чего сердце Шастуна сжимается еще сильнее, а после взгляд зеленых натыкается на фигуру, оказывающуюся слишком близко, и от этого в душе что-то рвется и мечется — хочется уйти, сейчас же, тут же, не представая перед графом в таком свете. Антон перепугано и моляще смотрит на хозяйку дома, мотает головой, сглатывает и дрожащим голосом шепчет, не давая договорить: — Простите… Голос дрожит, словно продрог после дождя, ломается и умоляюще сипит. Антону стыдно, невыносимо стыдно за это, но находиться более он тут не может, чувствуя, как чувства рвутся наружу. Он опускает голову вниз, чтобы не столкнуться с голубыми глазами, и торопливо разворачивается, перешагивая порог и быстрым шагом направляясь вон из залы.
