где зимуют журавли

«Не собираешься заниматься самокопанием, грёбаным самокопанием, не хочешь сетовать на тяжёлую судьбу художника, которого никто не хочет понять?»

«Киберпространство так напугало меня, что я наложил в штаны»

— Стивен Кинг, «Мешок с костями»

      — Ты помоешь посуду или нет? — Грозно рассекло воздух возмущение, заключённое в вопрос, и своей горячностью, будь это физически возможно, прожгло бы его. Не позволив уголькам дотлеть, голос не менее напористо продолжил. — Ни одного чистого стакана. На той неделе стояла гора — я помыл, ладно, чёрт с ним, но на следующий день уже новая выросла! А меня даже дома не было! Тараканов разводишь? — На последних словах женина голова высунулась из дверного проёма комнаты его сожителя, напоминая сцену из «Сияния» — не хватало лишь дикарской улыбочки и возгласа «А вот и Джонни».       Петя в свою очередь сидел на краю застеленной кровати — уж что-что, а комнату он держал в чистоте и порядке (вполне возможно, это связано вовсе не с маниакальным желанием стирать каждую пылинку с каждой полочки в своём уголке, а с редкими визитами квартиры в последние недели из-за высокой загруженности), хоть и не при полном параде — и читал книжку в потрёпанном переплёте. Название разглядеть было сложно, но становилось ясно — живёт на этом свете она далеко не первый десяток лет и повидала многое, ещё и переплёт мягкий — с такого ракурса он напоминал слегка пожёванный тонкий пласт мяса недельной давности; её и держать в руках страшно (Женя так вовсе лишний раз на неё не глядит, не дай бог ещё расплавится под его пылающим взглядом), а Петя с такой уверенностью и без капли жалости удерживал несчастного отпрыска типографии, ломая и без того испещрённый полосами сгибов корешок. Когда игнорирование постороннего присутствия оказалось невозможным, он смиренно поднял голову и, недовольно вобрав побольше воздуха в лёгкие, тяжело и медленно выдохнул. Губы обоих парней скривились, пока они вели поножовщину схлестнувшимися взглядами, книжка в руке Пети едва заметно мелко-мелко задрожала, а плечи Жени опустились, выравнивая осанку и демонстрируя готовность вступить в схватку (и, возможно, уже не только словесную).       — Хорошо. — Торопиться Гуменник не планировал, чем только сильнее раздражал оппонента; убрал книжку — название лишь на секунду промелькнуло, будто кривая вспышка молнии — «Человек-амфибия». Парень сложил руки на груди и так же натянуто-спокойно продолжил, — а ты тогда кого разводишь? Два дня прошу тебя мусор выкинуть — уже бессчётное количество раз пакет развязывал и снова связывал, в него уже ничего не лезет!       — Просишь? — Женя не рассчитал силу, которую затратил на напряжение голосовых связок, и одно слово вспыхнуло не менее неожиданно и громко, чем петарда на опасно близком расстоянии — Петя рефлекторно подскочил, но вкупе с его хмурым выражением лица картина складывалась таким образом, будто он — император, на которого поднял голос его подчинённый, коего монарх собрался собственноручно прикончить за неслыханную дерзость. — Когда ты меня просил об этом? Мы неделю не разговаривали! — Женя даже не дрогнул, полностью погружённый в свою тираду, как актёр, проживающий присвоенную ему роль и не способный отвлекаться на посторонние мелочи, непрерывно вмешивающиеся в ход событий вокруг. Парень напротив же потерял прежнюю непоколебимую стойкость — самую малость, но всё же его «императорская аура» сразу растворилась невидимой дымкой.       Предыдущая неделя выдалась тяжёлой: если говорить о той атмосфере, что поселилась в двушке юношей и без устали снедала оную, то её смело можно сравнить с раскалёнными просторами преисподней, температура которой накалялась всё сильнее, а от духоты не спасло бы даже открытое в разгар февраля окно. Дело было в предстоящем финале гран-при: всё больше заголовков — игнорировать их всё сложнее (да и само сознание рисует всевозможные картины и текста), всё больше разговоров, и всё сильнее соперничество и желание победить просачивалось в жизнь вне спортивной карьеры, как это часто бывает, разрушая её. Сначала парни, желая друг на друге свой негатив выразить, демонстрируя некое мнимое превосходство, ловили друг друга на чём-то крупном, вроде какой-то важной вещи, не возвращённой в назначенный срок, да и тогда претензии выглядели мягко и снисходительно; позднее же придирки становились всё более частыми и действительно мелочными, нарочно не придумаешь: дверь в ванную не закрыл нормально, носки не туда положил, кружка до сих пор на сушилке, а не в шкафу и тому подобное (было даже что-то из разряда совсем фантасмагорического про более левое и правильное положение, явно придуманное обвинителем наспех — сам не сумел объяснить, что там не так). Обе стороны первое время смиренно исправляли свои ошибки, но вскоре начали хамить и возмущаться, а после перестали и «исправлять свои косяки» — когда взаимная неприязнь и желание пустить в ход кулаки достигла своего пика, Петя с Женей максимально снизили вероятность встречи, избегая выхода из своих комнат без крайней необходимости: причём как-то само собой, интуитивно получалось выходить в разное время. И они и впрямь не проронили ни звука в адрес друг друга, даже самого крошечного и обделённого смысла, оградив себя вне дома бесконечными изнурительными тренировками, где удавалось выпустить хоть немного пара (а заодно с ним — изрядно количество физических сил, дефицит которых предотвращал саму мысль о драке), а дома — тоннами макулатуры, именуемыми в среде студентов конспектами. До тошноты занимаясь каждый своим делом, Петя с Женей без помех проваливались в сон, так ни разу и не повзаимодействав, ещё и с раздражением запирали свои комнаты изнутри, включали погромче музыку в наушниках.       — Записки на холодильнике я сам себе клею? — Уже не так громко, но с тем же напором произнёс Петя (хотя вид его окончательно потерял схожесть со сгустком гнева, утыканным конусообразными колючками (в стиле вирусов и микробов из рекламы лекарств), в человеческом обличье, готовым убивать всё живое на своём пути — и теперь больше вязался с образом злого котёнка, которого хозяин во время работы из раза в раз за шкирку оттаскивает от клавиатуры). Примечательно, что оба не спешили сокращать дистанцию, разделявшую их, так что недобрым искрам приходилось преодолевать нешуточное расстояние, чтобы найти своего адресата. Но напряжение росло самое что ни на есть опасное, и как-то синхронно в головах юношей пронеслась мысль параллельно с образом: вот они делают маленький шаг навстречу, больше похожий на колебание, и происходит взрыв — буквально стикер с котёнком, которым они частенько перекидываются в телеграме.       — Записки? — Женя от такой наглости едва не подавился — вдохнул и не рассчитал, куда и сколько затратит воздуха, потому как кричать не выходило, а после громких речей оставался ещё баллон воздуха, который мог бы спасти жизнь десятку астронавтов. Глаза округлились: в них застыло выражение негодования немого, но не менее страшного, чем выраженного в громких речах, обычно настолько эмоциональных, что упустить из виду схожесть с грызнёй бойцовских собак, брызжущих слюной. — Да ни я, ни ты сам их никогда не использовали! Я телепатически должен был догадаться о том, что у нас бумажные письма любви в моду вошли и что читать их — дело первой необходимости? — Женя распалялся всё сильнее, будто его гнев набирал обороты по наклонной — ускорение лишь росло, тогда как возможность завершить первый за восемь дней диалог на не то что позитивной — спокойной ноте — таяла на глазах.       В окно внезапно ударил сильный порыв ветра, однако, в отличие от стекла, обитатели не дрогнули, напряжённые до предела. Женя ощутил, как предательски кольнул глаз острый волос чёлки — взлохмаченной и окончательно потерявшей презентабельный для внешнего мира вид — и вместе с тем почувствовал новый прилив злости: даже поправить причёску не представлялось возможным, будто всё вокруг — какой-то симулятор, и он потеряет драгоценные очки, до безумия необходимые для выживания. Петя заметил перемены в лице парня, смахивающие не то на нервный тик, не то на частичное обморожение мышц лица, и даже мысленно не улыбнулся, видимо, играя с Женей в одну приставку и страдая не меньше.        — Ты сам сказал, что мы не разговаривали, — терпеливо начал разжёвывать Петя, будто вёл беседу с умственно-отсталым существом, которого человеком даже язык не повернётся назвать, — должны же мы хоть как-то поддерживать связь. Не разорвали же мы её! — На нём серая, сильно растянувшаяся в силу долгосрочной носки футболка с каким-то нелепым принтом, который из-за деформации ткани выглядел ещё более комично, и чёрно-серые клетчатые домашние штаны, не достающие до щиколоток — жаль, что вещи не имеют способности резко расти вместе со своими владельцами — ещё и на коленях провисают забавно. В представленном амплуа кровожадных бульдогов Женя выглядел более органично и выигрышно: футболка чёрная, не столь потрёпанная временем, брюки чёрные по размеру — ни дать ни взять, возрождение культуры готов, которого никак не вышло бы миновать, если бы юноша в этот день решился орудовать чёрным карандашом для глаз.       — А что мы сделали? — Женя повёл бровями, непроизвольно выдавая своё удивление, вызванное, по его мнению, невыразимой глупостью, которую адекватный человек в трезвом состоянии не выскажет. — Как ты себе это представляешь? Брачный период у экзотических птичек, когда они друг друга игнорируют? — подобно Пете, у парня даже желания посмеяться над своим ироничным сравнением не возникло в самом минимальном количестве — так сильно надоела вся эта неурядица в их взаимоотношениях, и каждый раз становилось лишь хуже, стоило попытаться в ход событий вмешаться. Правду всё-таки говорят: хочешь сделать как лучше, а получается как всегда…       По дороге снаружи пронеслась, нещадно сиреной трезвоня и вызволяя из вожделенных владений Морфея умаявшихся и изнеможённых работяг, в это воскресное утро только улучивших возможность, когда можно оставить пробуждение до послеобеденного времени, скорая. Или полиция. А может, пожарная, — не было времени на размышления; синеватый мигающий свет легонько огладил поверхность подоконника, словно из потустороннего мира дланью существа мифического донося — «Ребята, остыньте!» — как известно, синий цвет оказывает успокаивающее влияние на нервную систему. Дурманящий эффект, едва начавший осторожно, со знанием дела и с особой кропотливостью проникать в юношеские сознания, однако, не состоялся — раздался грохот, источником и виновником которого, судя по всему, оказалась какая-нибудь металлическая поварёшка, сваленная в общую кучу грязной посуды в раковине и лишённая устойчивой точки опоры. Иллюзорной оказалась надежда на наступление гармонии хотя бы в разгорячённых головах спортсменов — рассыпалась в точности, как вскоре поступит ранее упомянутая гора кухонной утвари.       — Я называю это сокращением взаимодействий! — Крикнул Гуменник и осёкся, сообразив, что шумы, сквозь которые он якобы пытался докричаться до собеседника — фантомны и сравнимы с тенью или эхом от реального шума, задержавшимися только в голове. — Мы же не прекратили общение! — Пусть интонация и осталась восклицательной, но исчезла прежняя пронзительность из голоса, показавшимся сначала неродным.       Абсурд. Одно слово, которое промелькнуло в мыслях Жени, следом на один краткий миг — почему-то особенно выделяющийся и одновременно ускоренный и замедленный — наступила полная тишина, словно его разум превратился в перрон, а все мысли были поездами, рейс которых задерживался. Но только на долю секунды. Потому как следом «поезда» понеслись по всем путям, друг с другом сталкиваясь и превращая «перрон» в настоящее минное поле, которое того и гляди взлетит на воздух. Начинала болеть голова, и тут Женя начал сдаваться, уступая свои жизнеспасительные очки, заполняющие воображаемую шкалу счёта: с силой сжал лоб большим и указательным пальцами, представляя, что тем самым сможет физически выдворить, вытеснить из черепной коробки всё лишнее. Несмотря на собственную оппозицию и недавнее безразличие ко всему, что связано с Семененко, навязанное желанием во что бы то ни стало победить и доказать, что его мнение — единственно верное, — Петя почувствовал лёгкий укол совести (а может, чего-то другого, ведь вины за собой никто по-прежнему не ощущал, как и не сомневался в правильности своего решения и точности своей точки зрения) и едва удержался от порыва подойти к парню и в приказном порядке усадить его на кровать, следом отправившись за обезболивающим и стаканом холодной воды (жаль только, что все стаканы — грязные).       — Это одно и то же. — Женя говорил практически сквозь сжатую челюсть, сам едва себя сдерживал, чтобы не принять сидячее положение, но уж очень не хотелось смотреть на Петю снизу вверх — он и без того ниже, так никуда не годится. — Мы даже есть в разное время ходили, потому что видеть друг друга не могли, — подобно кукле, ниточками привязанной к палочкам, он выпрямился силами какими-то чужими, как ему казалось, и вновь заговорил твёрдо, напористо. Душевный порыв Петра обнять своего партнёра и позаботиться о нём улетучился — тот и глазом моргнуть не успел, — иначе собачились постоянно.       Петя разозлился. Не на шутку разозлился. На себя, на машину, на ветер, на поварёшки с кружками, на поезда (что? Ему невдомёк, откуда в его мыслях всплыли какие-то поезда), на соседей, которые наверняка сладенько посапывают, пока его обстоятельства вынуждают решать какие-то межличностные конфликты, когда нервы и без того шалят и пока разве что не занимаются самоистреблением; и на Женю, в конце концов. Стоит, приосанился, недовольство излучает (будто у него самого нет причин попричитать), важничает и тыкает его во всё, как провинившегося щенка — точно! именно маленького, глупого и шкодливого щенка: даже слово какое выбрал — «собачиться». И страшно надоело ему всё это разбирать, искать какие-то точки для мягкого урегулирования ситуации — какой прок от его стараний, коли навстречу Женя идти не желает? Злость преодолела столько новых вершин, закипая и бурля, всё отчаяннее желая выбраться, находя такую перспективу всё более реальной, что едва не достигла критической отметки. Но всё же нет, ещё не время — не настолько Петю ситуация раздосадовала, чтобы он всерьёз решился ударить парня. Всё ещё теплилось внутри слишком много нежности к этому живому воплощению большинства хороших моментов его жизни, чтобы задуматься о том, чтобы его ранить или принести боль. Но кольнуть всё же хотелось.       — Да пошёл ты, раз такой умник, — нельзя назвать это уколом, но Петя хотя бы попробовал показать своё недовольство через лёгкое пренебрежение.       — И ты мне ещё говоришь, что мы не разорвали связь! — «Ты меня даже не пытаешься услышать», мысленно заканчивает Женя, наяву размахивает руками, как крупная птица, наблюдая за Гуменником, который стремительно оборвал контакт, со всей серьёзностью подойдя к вопросу поиска наушников. — Хотя буквально ливаешь с обсуждения проблемы! — его буквально распирало негодование, он тянулся по направлению к собеседнику, будто словам, срывающимся с его губ, иначе не хватало импульса, чтобы до последнего добраться. А Петя остался непреклонен — музыка в наушниках, уже устроившихся на макушке парня, ещё не включилась, а он уже глух и нем: забился в дальний угол кровати, согнул ноги в коленях, отыскал несчастную, прошедшую дантовский ад книгу и уткнулся в неё, будто прячась от ночного кошмарного наваждения (смотри в одну безопасную точку — и всё будет хорошо).       Придурок и идиот, — думают друг про друга, но молчат, как партизаны, и вдогонку подбрасывают ещё парочку нелестных высказываний, подливая масла в огонь, стремительно разгорающийся в их головах, и наблюдая за ним, наивно полагая, что его можно не тушить — сам потухнет, когда обуглится последнее полено. Женя закатывает глаза и выходит, подавшись корпусом вперёд, всем телом крича о сокрытом внутри бешенстве, готовом, вопреки всем его усилиям, вырваться наружу любым способом: человек слаб и не способен совладать со смертным грехом, если тот не соизволит сдаться. Петя боковым зрением, сквозь пожелтевшие и помятые странички, наблюдает за этой зрелищной и бесперспективной борьбой между человеком и Гневом, замечая про себя с иронией и упрёком — ну давай, ещё топни ногой и дверью хлопни! — и сам же своих мыслей стыдится, густо краснея, будто он — новый герой шоу Трумана (то бишь шоу Гуменника) и за ним публика, обладающая сверхспособностью читать мысли или владеющая предметом, наделённым таким свойством, наблюдает. Текст в книгах не плывёт, как обычно гласит различная проза, с особой живостью описывая внутреннее напряжение своих героев, а мысли не собираются — Петя по одному предложению скользит, впитывает, следующее читает и не помнит уже, к чему его цепляет. Каждое предложение в итоге живёт своей жизнью, отдельно от предыдущего — прямо как он со своим непутёвым возлюбленным. И каждое предложение для другого теряется — не хотелось бы повторять такой пессимистичный путь.       «Первому, кто осмелится подняться ко мне, я размозжу голову!»       Петя усмехнулся, чувствуя, как мало-помалу начинает остывать, и ощущая, насколько точно эта фраза описывала состояние, в котором он пребывал минуту назад — несмотря на это наблюдение, прочитана оная была тоном чересчур театральным. Хлопнула входная дверь, хлопнула громко, заставив вздрогнуть и оставив за собой неприятное послевкусие и шлейф из тишины более натянутой, чем нервы парней во время их спора, и всё казалось, что она лопнет и привнесёт затем что-то крайне неприятное. Чувство опустошения настигло Петю, так и не включившего музыку в заслушанном до дыр плейлисте — да и не хотелось уже ничего слушать, шквал мыслей оказался насыщеннее любого концерта. Он отложил книгу.       Женя ругался. Женя рвал и метал — конечно, только мысленно: в своём воображении он уже до основания разрушил весь дом и отправился следом за ним уничтожать мир и наказывать всех упёртых любителей разбрасываться записочками в доме — весь город полыхал, все Петры Гуменники молили о пощаде и взывали к милосердию, осыпая Евгения тысячью и одним извинением. В реальном же мире, сотканном из разочарований, боли, непонимания и вечной битвы (где все люди изначально проиграли), он лишь с чувством пнул ногой дверь да и то — не своей квартиры. Жалко как-то. А ещё не хотелось показывать его обожаемому (в этот момент Женя отнёсся к этому эпитету с пренебрежением и издёвкой, а не с искренней и чистой, как родниковые воды, любовью) соседу, насколько глубоко он переживает их размолвку и развитие событий в её сценарии. Нога отозвалась болью уже на последнем десятке ступенек, отделявших её от площадки первого этажа. Какой же идиот, — думал Женя, прихрамывая скорее от нервной дрожи, чем от неприятных ощущений, и не в силах определить наверняка, кому теперь предназначалось ругательство. В руке с правой стороны болтался толстенный чёрный мешок мусора (в некоторых местах отходы настолько сильно выпирали, поддаваясь давлению себе подобных, что полиэтилен истончался, становясь серым), невольно показавшийся красноречивым и несколько гротескным олицетворением его нервной системы — как ни забавно оно было, а посмеяться или для начала проронить какой-никакой короткий смешок, больше похожий на ухмылку, что-то не удавалось.       Ложку дёгтя во всю эту и без того безвозвратно испорченную бочку мёда добавлял ещё и тот факт, что встречаться с владелицей квартиры, которую парни снимают, снова придётся Жене — как всегда, впрочем. Не то чтобы ему было в тягость передавать оплату этой безобидной даме каждый месяц, но именно сейчас, когда нервирует абсолютно всё, что не является положительным в их с Петром (когда Женя злился, мысленно всегда называл его исключительно полным именем) совместной жизни, это стало своеобразным триггером, запустившим механизм потока ругательств в адрес партнёра. Хозяйка, к слову, уже поджидала его — разместилась на одинокой косой лавочке: облупленная краска и весь её вид, напоминающий умирающего после тяжёлой жизни, наполненной всеми известными недугами, навевали тревогу — не развалится ли эта рухлядь под несчастным тельцем ничего не подозревающей девушки, отважившейся испытать её на прочность. Пётр примерно так же испытывал Женьку, — вот на этот раз парень всё же выдавил из себя непринуждённый смешок, забрасывая мусорный пакет в контейнер.       — Здравствуйте! — за несколько метров до злосчастной лавочки произнёс Женя, решив, что бесшумное возникновение перед носом порадует разве что побитого жизнью изнемогающего от голода волка, перед мордой которого вдруг предстал беспечный заяц. Но девушка всё равно легонько вздрогнула, как от дуновения ветерка — её белокурая макушка поколебалась и двинулась в направлении вальяжно шагающего Жени — по крайней мере, он старался идти непринуждённо, чтобы не досаждать своим скверным настроением лицам, не вовлечённым напрямую в причину его возникновения.       — Здравствуй, Женя, — ответила на приветствие девушка и растянула тонкие губы в улыбке. Оказавшись перед ней, Женя едва удержался, чтобы не выдать своего испуга, вместо этого используя в качестве обороны дежурную улыбку. Он давно заметил, что с каждой их встречей хозяйка квартиры выглядит словно хуже и хуже — как цветок, который давно не поливаешь, но каждый день смотришь на его медленно увядающий силуэт, уже не гордо вытянувшийся над горшком, а горбящийся под тяжестью собственного веса. Вот и девушка, казалось, тоже вся скрючилась, осунулась, а глаза, которые из-за чуть приподнятых у переносицы бровей и так всегда казались заплаканными, стали красными-красными и такими пустыми. Вся некогда цветущая живость их серо-зелёного цвета пропала, куцые ресницы не справлялись с прикрытием этой ужасной тайны, а теперь и волосы показались не благородным украшением маленькой головушки, а потускневшим оперением, лишь ухудшающим общее впечатление.       И как ни старался Женя унять своё лезущее наружу беспокойство, выраженное в испуге — данное ему воспитание позволяет быть уверенным в том, что любой девушке будет обидно увидеть подобную реакцию на её внешний вид, — ему это не удалось. Поднялся ветер, колыхнул светлые волосы его собеседницы, предпринял попытку вызвать хотя бы намёк на румянец в области её лица, где некогда были щёки, а теперь остались лишь ямки под острыми лезвиями-скулами, и очень быстро сдался, осознав тщетность своих действий. Вокруг больше никого не было, несмотря на то, что погода в этот февральский день всё больше стремилась стать похожей на весеннюю. Женя стремительно уселся на лавочку, наблюдая одновременно за тем, как поджимаются искусанные губы девушки и опускаются в разочарованном взгляде глаза — кажется, его «сделать лучше» снова сделало своё «как всегда».       — Моя мама уже давно очень тяжело болеет, — собравшись с духом, заговорила девушка. Её голос звучал подобно одинокой струне на гитаре, сёстры которой лопнули, оставив её в одиночестве — она была настроена и звучала верно, но всё же была одна и слаба перед лицом тех, кто желает послушать полноценную мелодию. Как ни парадоксально, но ощущения, что сейчас её голос сорвётся на плач, не было. Быть может, отчаяние так давно царит в её доме, что его градация уже не имеет никакого значения — сил на страдания нет ни малейших. Женя вытягивается, всем телом поворачивается к собеседнице и смотрит на её куцые, ещё более светлые, чем волосы, ресницы, не имея возможности заглянуть в глаза, потому как они по-прежнему исследуют землю под их ногами. — Все деньги, которые вы с Петей мне платите, уходят на её лечение. И даже больше этого. Я уже не знаю, что делать. — Она почему-то улыбнулась, и эта улыбка показалась Жене одной из тех вещей, которые он навсегда запомнит как вещи, принёсшие за короткий срок самую большую боль, которую способен ощутить человек. Больно-больно кольнуло в груди и до тошноты отвратительно защекотало от живота до самого горла — вымолвить ни слова не выходило. Да и не мог он придумать ни одного такого, которое способно залечить болезнь, медленно лишающую жизни и блеска в глазах сразу двух человек. — И я очень устала, — довершила она свой ёмкий рассказ и умолкла. Только сейчас взгляд упал на её руки, нервно сжатые в замок: пальцы побелели и ходили ходуном, теребя друг друга.       Женя молчал — не получалось даже сказать банальное «я очень вам сочувствую» или «желаю скорейшего выздоровления» — мысли как-то сами собой завертелись, приводя его к простому итогу — как бы ни было всё плохо у тебя, всегда найдётся тот, кому ещё хуже. Интересно, — вдруг сделали мысли очередной крутой поворот, — а мы с Петей тоже выглядим хуже в последнее время? Не настолько, конечно… А глаза сами собой метнулись в сторону окна — сидит ли он, вчитываясь в свою видавшую виды книжку, или смотрит на него? — ага, делать ему нечего, — сам собой пришёл ответ.       И только посеревший от пыли тюль и сам Петя, понуро облокотившийся на подоконник, знают, что, хоть дел у него и полно, но есть тот, кто их поважнее. А на экране телефона светится «масло», ежедневно подливающее огонь в их накалившиеся отношения — заголовок очередной статьи: провокационный вопрос о заклятых соперниках и шансах на реванш гуменника. Статья — яма, комментарии — куски грязи, которыми бросаются обыватели, вознося одного фаворита, чтобы забросать ими его соперника; а зарывают в эту яму не причастную к ним личную жизнь спортсменов.       Женя всё ещё не может найтись с ответом: сидит молча, старается дышать как можно тише, выражая абсолютно немые сочувствие и поддержку, смотрит вдумчиво вдаль, сквозь дома и жизни, кипящие внутри безжизненных холодных блоков.       — Наверное, — вдруг зазвучал голос арендодательницы, напоминая о её присутствии, — ты не понимаешь, зачем я это говорю? — Может, она и кажется отрешённой, но зрит в корень. — Вы очень хорошие жильцы — не доставляете проблем и справляетесь о моих делах, да и по вам видно, что вы хорошие люди. И я благодарна Богу за то, что хотя бы с вами у меня не возникает проблем. Обычно, когда наша жизнь практически рушится на глазах, мы не замечаем тех сфер, где всё хорошо, но я хочу цепляться хоть за что-то хорошее, что даёт мне судьба. — Она замолчала на несколько секунд, но Женя чувствовал, что она готовится сказать что-то ещё в унисон с ветром. — Может, я лезу не в своё дело, но мне кажется, вы с Петей очень близки, больше, чем просто друзья, — Женя сделал усилие над собой, чтобы собственные округлившиеся глаза не выдали его: удивляла ли его безоговорочная проницательность девушки или же то, что она решила заговорить на такую тему, он сам не успел понять, — берегите друг друга. В любой момент может наступить день, когда будет слишком тяжело, и его будет проще пережить не в одиночку. — Девушка медленно поднялась, опуская голову и поправляя волосы, — любовь всегда стоила дорого, а теперь, кажется всё стало ещё сложнее. Не позволяйте негативу отнимать у вас бесценное, — наконец сделала она своё заключение.       Женя поднялся следом, чувствуя странную пустоту и тяжесть в душе — когда он посмотрел «Реквием по мечте», почувствовал примерно те же эмоции. Словно, углубившись в чужую жизнь, которая тебя никогда не коснётся, перенимаешь её тяготы и невзгоды и какое-то время не можешь себе позволить жить свою по-прежнему — с полным спектром положительных эмоций. Скрипнули старые качели, противно царапая слух и раздражая без того напряжённый мозг, на который будто накинули сверху груз весом в пару сотен киллограм. Жене кажется, что по нему проехались катком и, пожалуй, не только сегодня — по нему точно проходят катком несколько дней подряд без перыва на обед. А беседа в мрачных тонах добавила сверху добротный слой цемента.       — Спасибо, — тем не менее произнёс он и протянул девушке конверт с оплатой за проживание, — всё наладится, только не сдавайтесь.       Она несколько раз уныло кивнула и тихо поблагодарила его — на протяжении всей беседы её голос постепенно стихал — так начинает более тускло светить гирлянда, когда батарейки в ней доживают свой срок, и это тот случай, когда никто не может предсказать, как скоро появятся новые батарейки.       Хоть путь до квартиры был до смешного короткий, Жене этого сполна хватило, чтобы хорошенько «обмозговать» случившийся разговор — мысли, конечно, томились не о бесконечном сочувствии к хозяйке квартиры (они были зачинщиками, но улетучились под гнётом иных), а спешно перетекли к собственной жизни. Виток успеха равноценен двум виткам усиления внимания и трём виткам новых потоков ненависти — и первое никогда не обходится без двух сопуствующих, это заклятые спутники, всюду следующие под руку друг с другом. А уж если получаешь не просто виток успеха, а целую катушку — из всей тройки можно смело связать свитер, который будет согревать и в то же время неприятно колоть у шеи. Если они с Петей продолжат шествовать в этих свитерах и срывать раздражение друг на друге вместо того, чтобы спокойно поговорить о том, как же надоело чесать шею, победителей в такой схватке нет и не предвидится.       В квартире стояла мёртвая тишина — обычно каждое помещение имеет свой запах, необъяснимый, ни на что не похожий, а также свой звук — тишина это тоже своеобразная мелодия. Однако сейчас Женя зашёл в коробку, изолированную даже от шума сталкивающихся атомов — мышцы сковало в ту же секунду, а челюсть сжалась сама собой, как если бы над ним нависла молчаливая, но при этом имеющая угрожающий вид тёмная фигура. Петя никуда не ушёл — его обувь и одежда стояли ровно там, где и раньше, лишь гора посуды, воздвигшая в раковине собственную крепость, уже готовившуюся получить звание исторической, ретировалась: каждый предмет занял отведённое ему место и был вычищен до блеска. Женя вздохнул, и этот вздох так резко разорвал абсолютную тишину, что ему стало не по себе, а тело непроизвольно содрогнулось. Следующим звуком, сызнова наполнившим квартиру жизнью, стал шум нагревающегося чайника.       Петя едва успел закончить с посудой — прошло меньше минуты с момента, как он вновь занял нагретое место на кровати и взялся за книгу, которую, как он честно себе признался, уже не хотелось ни читать, ни видеть, когда он услышал скрип дверной ручки, возвестивший об окончании «прогулки» его сожителя. Ему надоели склоки с Женей, но вымытая посуда явно не искоренит проблему: Пете вообще казалось, если парень застанет его, моющего посуду, то будет язвить и причитать, пока они не вспылят ещё сильнее и не выскажут придуманные в ту же секунду придирки друг другу, чтобы ещё больше отдалиться друг от друга. И ради чего? Чтобы доказать что-то толпам безликих комментаторов, жертвуя тем, что действительно дорого. Интернет — вроде, эфемерная, но такая опасная вещь, способная косвенно влиять на твой мир, — подумав об этом, Петя почувствовал себя жалким.       Когда Женя безмолвно зашёл в его комнату, Пете с трудом удавалось сдерживаться и не смотреть в его сторону. Кружка звонко брякнула о поверхность стола — не вздрогнуть было ещё тяжелее, чем попросту не смотреть, однако Петя выдержал этот удар судьбы. Женя же никуда не уходил, продолжая стоять спиной к нему, но по одной лишь спине можно определить степень его напряжения; по комнате медленно растекался аромат ромашкового чая, достигая и обоняния своего жильца.       — Извини, — сам Женя повернулся, а голос прозвучал так искренне, так чисто, без той едкости, которая сопровождала каждый их разговор. И в одном этом слове, кажется, было сказано гораздо больше, не говоря уже о вложенных чувствах. Петя ответил не сразу, сначала не находя в себе достаточно сил, чтобы оторвать взгляд от книги и тем более посмотреть в родные глаза.       — Хочешь чайком остудить мой пыл и успокоить нервишки? — бровь саркастично выгнулась, а голос сквозил пренебрежением.       Идиот. Просто идиот, — ошпарили Петю собственные мысли в тот же миг, когда он договорил последнее слово, точно он дал сам себе хорошую оплеуху. Ведь совсем не это он хотел сказать.       — Вообще-то, я проявляю заботу, — Женя ответил тем же ироничным тоном, скрестив руки на груди и закатив глаза, не зная, на кого из них двоих злится больше. Периферийным зрением, он уловил, как Петя приоткрыл рот, набрав воздуха, чтобы ответить, и опередил его, — хочешь сказать, что тебе не нужна моя забота?       — Нет, — размеренно вздохнув, ответил Петя и наконец отложил злосчастную книгу, чтобы сесть, свесив ноги с кровати, — я тоже хотел извиниться. И мне нравится получать от тебя внимание и заботу, — подумав, дополнил он.       Мысленно Женя тоже отвесил себе подзатыльник за резкость — собственное отсутствие контроля и легко воспламеняющийся фитиль, отвечающий за включение агрессии, словно его знатно промочили в бензине, чуть ли не доводили до бешенства. Он беззвучном вздохнул и расслабил руки, позволив им безвольно повиснуть, по-прежнему стараясь не смотреть на Петю и не понимая, какой шаг сделать следующим? Кивнуть и уйти?       Повисла томительная пауза, но уже не сотканная напряжением, а другая — когда разбиваешь мамину любимую кружку, а потом извиняешься и она говорит, что всё в порядке, возникает такая же пауза — просто не знаешь, куда себя деть и как начать говорить. Чувствуя себя ещё большим идиотом, соблюдающим аскезу молчания, Женя тоже уселся на кровать — не слишком близко к Пете, но и не далеко. Невидимое препятствие в стиле «разбитой кружки» всё ещё было сильнее остального. Петя переступил через него первым:       — Почему ты извинился первым? — он повернул голову, и их взгляды пересеклись, впервые за долгое время наполненные не гневом, а трепетом и стеснением, а где-то в глубине, куда даже офтальмолог со своими новороченными аппаратами не доберётся — нежностью. Женя неловко поморгал несколько раз и облизнул пересохшие губы, сцепив руки в замок, и после протяжного «ну-у» поведал о прошедшей встрече с арендодательницей. Петя слушал внимательно, не перебивая, даже когда парень запинался и искал слова, замечая, как скованность постепенно покидает Женю, его руки сначала расцепляются, затем начинают едва уловимо жестикулировать, а к концу повествования двигаются раскованно — вместе с тем расслабился и сам Петя.       — Жизнь многогранна, — добавил Женя в конце, — есть много вещей, куда более значимых, чем лёд — им она не начинается и не заканчивается. Я благодарен ей за напоминание об этом.       — Да, — кивнул Петя, — и ожидания чужих людей не должны влиять на то, что их не касается. То, что они наши фанаты, не значит, что они напрямую относятся к нашей жизни. И наше противостояние на льду должно ограничиваться его территорией, — на протяжении всего монолога рука Пети, словно бумажный самолётик, неспешно рассекающий воздух, преодолевала расстояние до руки Жени, пока не достигла цели. Когда чужие пальцы дрогнули и позволили сцепиться с ними, Петя наконец почувствовал, как всё его тело, да и разум, окончательно отпустило — расслабление обратилось мягким теплом, подобно патоке, заполняющим и согревающим каждую клеточку тела. Принятие его прикосновения — всё, что нужно было от Жени, чтобы окончательно прийти в себя, сколько бы слов ни было сказано, а без этого невидимые кандалы всё равно бы не спали с измученной души.       — Я тебя люблю, — Женя произнёс это так буднично — точно так же он отвечал на вопрос, какой будет техническая составляющая его программы. Петя стушевался, неосознанно задумавшись о том, говорили ли они когда-то те-самые-три-слова друг другу. Кажется, нет.       — Не говори это так внезапно! — Петя даже слегка тряхнул рукой, в которую была вложена женина рука, — мне неловко…       Женя заливисто рассмеялся, смех будто отражался от стен еле слышным эхом — его тоже окончательно отпустило.       — Дурак, — сквозь улыбку, констатировал он.       — Сам дурачина, — Петя произнёс это слишком серьёзно, и сам усмехнулся. Сказать человеку «люблю» — что это значит? Невзначай бросить, потому что так говорят люди в отношениях? Или всё-таки это значит сделать что-то большее — признаться в том, как глубоко проросла привязанность к человеку, как пустила свои корни и прижилась, признавая почву своей? И если вырвать эту привязанность — останется дыра, зияющая своей пустотой. Люблю — это просто слово или же это целый набор слов, которые лингвисты не в силах придумать или отыскать, потому что они значат нечто более сильное, чем можно описать, чем можно вместить в несколько букв? Петя молчал, размышляя об этом. Сказать люблю — значит понять и принять, что твоя душа без этого человека уже не будет полноценной, значит признать права другого человека на твоё сердце. Значит больше, чем просто хорошо вдвоём, значит добровольно согласиться разделить владение собственным сердцем. Любовь — это изменение в крови, а не в мозгу. Это не времяпрепровождение вместе и даже не хороший секс — это пустить человека под кожу, дышать не только воздухом, но и им. — Я тоже тебя люблю. — Эти слова прошлись электрическим разрядом по телу, если услышать их — значит почувствовать трепет трепет крыльев бабочек где-то глубоко внутри и на секунду-другую ощутить себя невесомым, покинувшим телесную оболочку, то сказать — это получить двести двадцать вольт по венам. Только эти двести двадцать вольт не убивают, а возрождают и проносят внутри дополнительный поток жизни.       Женя нахмурился, посмотрев каким-то недоумевающе-вызывающим взглядом на Гуменника: если бы тот обернулся, не сумел бы сдержать испуга. Не меняясь в лице, Женя произнёс:       — Ты бы ещё через неделю сказал, — оба синхронно прыснули, одна рука сжала сильнее другую. — Но спасибо, почту за честь, — Женя улыбнулся и, кажется, между ними всё же воцарился штиль — мелкие волны, выражавшиеся саркастическими ухмылками, явное тому доказательство.       — Заткнись, — Петя рассматривал свой стол, как если бы после его слов на нём появилось что-нибудь новое — например, невыученные конспекты, о которых он забыл в кутерьме нескончаемых проблем. — Разве ты не понимаешь…       Петя хотел объяснить, рассказать о шествовавших в его голове во время молчания размышлениях о том, что такое любовь, что значит признать её, но не успел: Женя, улыбаясь его серьёзному выражению лица, твёрдому настрою выдвинуть свою теорию, а затем её доказать, коснулся свободной рукой подбородка парня и повернул к себе, чтобы в следующую секунду ласково встретить его губы своими. Новый разряд двести двадцать вольт накрыл в этот раз обоих, перетекая с одних уст на другие — цепочка замкнулась, ярко загорелись разноцветные светодиоды, слепя своими вспышками, точно фейерверки. И как бы сильно Петя не хотел высказать свою мысль, Женя был сильнее, снова и снова доказывая собственные убеждения, подминая его губы и нежно проводя рукой по волосам, придерживая затылок (неужели думал, что Петя отстранится ради минуты болтовни? тем более сейчас, когда он так изголодался по проявлениям такого Жени — по тёплым рукам и их ловким пальцам, по неровному и слишком буйному сердцебиению — там, на шее, где невесомо примостилась рука Пети). И Петя ничего не мог противопоставить такому доказательству — лишь пытаться захватить главенство и в конце концов повалить Семененко на кровать, дозволяя ласкать его волосы и по-прежнему держа за руку, целуя неистово, задавая свой ритм — синусоидальный.       — Я всё понимаю, — полушёпотом произнёс Женя, обжигая губы Пети между поцелуями. Полуприкрытыми глазами, сквозь завесу ресниц, он смотрел в глаза напротив, видел в них те же искры, что ощущал сам, и плавился под ними, позволяя придавать себе любую форму. Женя чувствовал, как тело обволакивает нечто, отличное от похоти, более глубинное, невыразимое физически, и не хотел останавливать этот внепространственный поток. — И всё же я люблю тебя. И немытая посуда даже за целый год этого не изменит.       — Я люблю тебя сильнее, — это всего лишь слова, с точки зрения рационального мышления. Но если так, то почему внутри всё переворачивается заново, как в стеклянном шарике со снегом, который со всей силы встряхнули? Если это только слова, как они могут превращаться в ораву мурашек, оставляющих мелкие тёплые следы под кожей? Ложиться мёдом на язык, сладко скользить по горлу, оставлять приторное послевкусие на губах?       — Только не превращай это в соревнование, — хмыкнул Женя, проводя большим пальцем по скуле Пети, не понимая, что с каждым прикосновением тот чувствует, что вот-вот растворится. — Нам их и так хватает. — Петя улыбнулся, согласно кивая, и вновь прильнул к его губам — горячим, не таким мягким, как прежде, успевшим забыть эти нежности, отвыкнуть от сладкой неги, но по-прежнему таким желанным. Вновь иметь возможность касаться друг друга — то же самое, что отвоевать способность дышать полной грудью, чувствовать себя живыми, когда руки блуждают по телам, нажимая на невидимые кнопки и напоминая, для чего вообще нужна физическая оболочка — чтобы вновь и вновь ощущать, как замирает сердце, как бьётся массивным молотом, вбивая получаемое тепло, разжигая его, запуская тем самым процесс под названием жизнь.       Они смогут разделить лёд и личную жизнь. Потому что не смогут без соприкосновений друг с другом, без щемящих в груди слов, без губ, дотягивающихся до самого сокровенного, дарующих ощущение полноценности собственного существа.       — Ты взял реванш, поздравляю, — Женя с любопытством вертит между пальцами золотую медаль, повисшую на шее Пети, и улыбается — закрыто и слабо, только начиная проживать и принимать собственный провал. В полумраке квартиры металл блестел ярче, отражаясь бликом на его лице, одолеваемом противоречивыми эмоциями.       Для него финал гран при России стал мрачной точкой в сезоне — поднимаясь на самый верх, падать всегда вдвое больнее — расшибаешься насмерть, но не умираешь сразу, наблюдая сквозь помутнённый рассудок за тем, как ускользает то, что он с таким трудом доказал пару месяцев назад. Пожалуй, сравнимо с падением на шоу Плющенко, когда он приложился головой о лёд. Да, именно. Полная дезориентация и бессмысленная борьба, исход которой предрешён, в одном случае с телом, которое не может полноценно функционировать, в другом — с эмоциями, неустанно напоминающими о том, что провала можно было избежать, спохватись он раньше, только вот история не терпит сослагательного наклонения. Возникшая тишина как качественный усилитель для разгулявшегося ветра за окном — воет, то ли оплакивая его поражения, то ли злорадствуя.       — Выглядишь так, будто кого-то убьёшь сегодня, — заметил Петя осторожно, — пожалуй, сегодня мне лучше спать одному, чтобы не стать случайной жертвой.       Женя усмехнулся, — раз реагирует на шутки, значит ещё не до конца проел себе плешь самобичеванием, но глаз всё равно не поднимает, крутит и вертит эту медаль, как будто нет для него более интересного занятия. Петя наблюдает, как кошка за неудачливой птичкой, оказавшейся в поле её зрения в поисках пропитания, а затем медленно разжимает женины пальцы на своей медали.       — Так не пойдёт, — на лице не отразилась ни одна эмоция; утверждение не примет апелляцию, — это не реванш, а эстафета в детском саду. Реванш — это когда мы делим первое и второе место, а не когда ты сам не понимаешь, что творишь на льду и вылетаешь за пьедестал. Готовься. Хочу сразиться с тобой, когда ты будешь в лучшей своей форме. — Женя прыснул, вызвав лёгкое недоумение своего собеседника.       — Да ты же тогда никогда реванш не возьмёшь, и тогда мне придётся уходить спать к себе. — Петя глаза закатил, про себя радуясь пониманию, что Женя будет смурной и разбитый разочарованием в себе от силы день-другой, а затем вернётся в привычный режим.       — Это мы ещё посмотрим. — Петя притянул парня к себе, окутывая своими руками, как большими, мягкими крыльями, отгораживая от всего, что их окружает, чтобы сосредоточиться друг на друге. Женя внутреннее извёлся — почему каждый раз именно его приходится приводить в чувство, неужели он так жалко выглядит? Под эгидой этих мыслей он закатил глаза и упёрся в грудь Пети, бубня полуразборчивое: всё, хватит, отстань, мне не нужны утешения; но Петя не отпускал, только усиливая хватку, прижимая ближе к своему телу. — Да помолчи уже, я не тебя успокаиваю, а восполняю тактильный голод, дурачьё, — Петя поджимает губы, делая очередное усилие, чтобы тот не вырвался       — Сам дурачьё, — Женя сдаётся, расслабляясь в его руках и поднимая собственные на спину парня. Ветер стих, не решился вмешиваться в их идиллию. — Как будто я не успею восполнить твои «поглаживания». Сколько их там в день нужно?       — У всех по-разному, — Петя положил голову на чужое плечо и прикрыл глаза, — главное, что мне сегодня не хватило. — Женя безмолвно улыбнулся, поднимая руки к плечам и легонько массируя их. Мир снова сузился для них в один квадратный метр, всё, что было вокруг, не имело значения, только тёплые руки, ровное дыхание и выражение бесконечной нежности, рвущейся изнутри на свободу, только желание укрыть друг друга от проблем, быта, разочарований. — Ты мой самый сильный соперник, — эти слова заставили Женю вздрогнуть, прозвучав как неожиданно хорошее и цепляющее выступление какого-то вокалиста с гитарой в метро. — Для меня никогда не будет более достойного соперника — даже на международной арене главным моим противником будешь ты. Так будет всегда.       — Я рад твоей победе, — не менее неожиданно ответил Женя — как птица, пролетевшая аккурат над головой, ведомая собственным компасом, который ни разу её не подводил и не давал влететь в препятствие. И Пете было приятно это слышать — как морская пена омывает песчаный берег, касаясь, но не раня — так и его ласково окутали слова Жени, как самый тёплый плед, спасающий в холодные осенние ночи, когда решение запустить отопление ещё не принято. Тихо шепчет спасибо в ответ у самого уха, чтобы благодарность осталась только между ними и даже стены её не услышали.       — А я не рад очередным шуткам про кондратенко, — уже вслух произнёс Петя, заставив Женю рассмеяться, — уже жалею, что мы приняли решение меньше взаимодействовать на людях.       — Ты ревнуешь? — Чуть отстранившись, чтобы посмотреть парню в глаза, спросил Семененко.       — С чего бы — я отлично знаю, что единолично владею твоей душой, разумом и телом, — нарочито самодовольно ответил Петя, зачёсывая его светлые волосы назад.       — Да ты что, — брови Жени поползли вверх, игра была принята, правила давно известны, как десять заповедей, — какой самоуверенный.       — Этим тебе и нравлюсь, — Петя коротко мазнул губами по лбу партнёра, — скажи, если я был в чём-то не прав за последние десять минут.       — Если бы выбирал по самоуверенности, — Женя вдруг выскользнул из кольца объятий, ослабевшего всего на миг и позволившего воспользоваться возникшей брешью, — то и впрямь был бы с Марком.       Договаривал он уже по пути на кухню, сбегая от возможной атаки, последующей за его невинной шуткой, и сделал абсолютно верно — ступор Пети длился всего несколько секунд, после он, конечно, последовал за ним, выражая своё недовольство последней шуткой, передразнивая его, мол, да он и сам бы Марка выбрал, только выбора не дали.       Дальше — угрозы атак поварёшкой и полотенцем (прочая кухонная утварь без внимания не осталась — несчастная посуда не в первый раз подвергалась запугиванию быть использованной в военных действиях), обрызгивание водой и другие детские шалости, которые они могли позволить себе только в стенах квартиры, уже ставшей родной.