Привет, подкидыш

— Привет, подкидыш. Брат смотрит на меня с насмешливым презрением. Мне хочется закричать, что я не подкидыш, но я молчу. Во-первых, отец за ссору выдерет обоих, во-вторых, брат прав. Если человека нашли на пороге в корзинке, да ещё и с запиской, приколотой к краю одеяльца, сомнений быть не может: он подкидыш. Брат отвечает на мой угрюмый взгляд, не отводя колючих чёрных глаз. Он меня не только презирает, он меня ненавидит. Самозванца, подкидыша, чужака. Я невольно делаю шаг назад и задеваю что-то большое, шероховатое, тёплое. Бочка! Огромная бочка из тончайшей красной глины, обычно наполненная питьевой водой, сейчас оказывается пустой и падает, падает, падает, бесконечно долго разбиваясь вдребезги. Пол усеивается нежными розово-оранжевыми осколками. — Растяпа, — говорит брат. Я отступаю ещё на шаг. В босую ногу впивается осколок с рельефной виноградной гроздью. Вечером из леса возвращается отец. — Что случилось с бочкой? — спрашивает он. Если бы не брат, я мог бы соврать, что не знаю, что это, наверное, лисы или барсуки забрались в дом в поисках съестного, но брат меня выдаст, я уверен. Поэтому я говорю: — Это я разбил. Отец ведёт меня в заднюю комнату и снимает свой широкий узорчатый ремень. Я ложусь на стул, кусаю себя за рукав и молчу, молчу, молчу. Молчать очень больно. Больнее только думать, что отец ко мне строже — или снисходительнее? — из-за того, что я подкидыш. Всё когда-нибудь заканчивается, даже порка. Отец помогает мне подняться и на секунду прижимает к широкой, пропахшей потом и лесом груди. — Дурень, — вполголоса говорит брат, когда я возвращаюсь. И помогает мне собрать в кучу осколки. Я хочу верить, что он жалеет меня, а не выслуживается перед отцом. Брат украдкой отвешивает мне подзатыльник. Солнце всё реже показывается из-за горизонта. Грядёт Вечная Ночь. По вечерам брат рассказывает мне страшилки про то, как можно умилостивить Солнце. — В жертву всегда приносят тех, кого не жалко, — шепчет он. — Самых убогих и ненужных, всяких там подкидышей. Однажды это слышит отец. Он хватает брата за руку и выводит во двор. Я слушаю, как свищут розги, и затыкаю уши. Брат возвращается и глухо рыдает в подушку. — Послушай… — говорю я. — Отстань! — выкрикивает он. — Я знаю, что ты не всерьёз говорил, — всё же продолжаю я, и он орёт: — Заткнись, заткнись, заткнись! Он меня ненавидит. Солнце уже едва выныривает из-за деревьев, только около полудня лениво показывает румяный бок и почти сразу же исчезает. Мы переселяем в просторные сени всю скотину, запасаемся едой. Я подолгу хожу по лесу в холодных сумерках: проверяю отцовские силки, собираю грибы и травы по поручению матери, просто брожу по окопам и укрытиям, оставшимся от прошлой Ночной Войны. Каменные стены испещрены чьими-то инициалами, стихами, срамными картинками. Больше всего меня завораживает полуразрушенная землянка, на подпёртой брёвнами стенке которой выцарапаны ряды палочек. Кто-то считал то ли часы, то ли дни в ожидании чего-то. Конца Войны? Солнца? Подмоги? Возле бревенчатых укреплений полулежит скелет. Он не дождался. Отец и мать с каждым тёмным днём становятся всё придирчивее, всё раздражительнее. Они тревожатся. Брат — тот по-прежнему невыносим, даже грядущая Вечная Ночь не может сделать его характер сквернее: дальше просто некуда. — Жертву привязывают к дереву посреди леса и просто оставляют, — нашёптывает он мне за ужином. — Когда умилостивленное Солнце возвращается, люди находят на её месте только кости. Может, её съедают дикие звери, но я думаю, это само Солнце обгладывает мясо, насыщается… — Да прекрати же! — восклицает мать. — Никто не приносит жертв, это всё бабушкины сказки! Вечная Ночь проходит сама. — И Ночная Война? — спрашиваю я. Мать молчит. Отец красноречиво кладёт руку на ремень. Брат фыркает. Солнце кое-как показывается ещё пять дней. На шестой наступает Вечная Ночь. Мы завтракаем, обедаем и ужинаем в темноте. Отец не выпускает нас из дома и сам выходит только раз — чтобы принести воды. Вместо глиняной бочки он наполняет маленькую лохань, но ни словом меня не попрекает. Я отчаянно ругаю себя сам. Если бы не моя неуклюжесть, за водой можно было бы выходить раз в три дня. После ужина отец отсылает нас с братом спать. Я быстро засыпаю и просыпаюсь оттого, что чья-то рука зажимает мне рот. — Не бойся, — шепчет мать. — Пойдём, — говорит отец. Меня наскоро обряжают в чистую длинную рубаху. Мать приглаживает мне волосы и всхлипывает. Брата рядом нет, и это меня по-настоящему тревожит. — Мама… — Молчи. Меня выводят во двор. Отец зажимает мне рот, мать крепко держит за руку. В тёмно-синем небе сияет Луна. Звёзд нет. — Это просто обряд, — шепчет мать. — Нужно просто постоять у дерева, с тобой ничего не произойдёт, мы будем рядом. Они привязывают меня к дереву. — Почему я? — спрашиваю я и пытаюсь поймать взгляд матери. Отец затыкает мне рот льняной тряпицей. — Мы будем рядом, ты не бойся, — всхлипывает мать. Я слышу, как они уходят, и отчаянно мычу им вслед. Что-то надвигается, я чувствую хищное тепло, чувствую царящий в воздухе голод. Темнота клацает зубами и капает слюной, она приближается и светлеет, вот-вот от меня останутся только белые кости. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть, как покажется из-за горизонта голодное Солнце. Что-то хрустит и щёлкает. Моих рук касается холод. Я вскрикиваю. Стягивавшие мои запястья верёвки падают наземь. Я бестолково растираю занемевшую кожу, а из моего рта уже достают тряпицу — и тут же легонько прижимают к пересохшим губам руку, веля молчать. Я не решаюсь обернуться и посмотреть. Я боюсь, что за моей спиной не спаситель, а коварное Солнце. Рядом тихонько ржёт конь, и я всё же чуть скашиваю глаза, вижу нашего Буланого, осёдланного и навьюченного. А он-то как здесь? Ведь все должны быть в доме, в лесу Вечной Ночью опасно! Я осторожно трогаю руку, прикрывающую мой рот, а меня уже тянут к Буланому, закидывают в седло перед собой. — Это ты, — удивлённо говорю я и поворачиваюсь, смотрю на того, кто не оставил меня на растерзание Солнцу. Брат подмигивает и то ли обнимает меня, то ли просто держит покрепче, чтобы не свалился. — Привет, подкидыш.