Грешница и праведник

- Моя спальня раз в пять больше, - огляделась я в опочивальне Хёнджина, расположенной в башне особняка. – Неужели в доме нет комнат побольше? - Есть. Я сам эту выбрал, - стоя за моей спиной, он вёл взглядом параллельно моему, по рисункам и наброскам, развешанным по стенам. - Почему? - Нравилось ощущение тесной каморки, как будто забрался в надёжную нору и не высовываешься. - А, ты въехал сюда ребёнком? - Да. - А сейчас нет желания переехать? Вкусы не поменялись? - Нет. – Он сел на кровать, переведя внимание на меня, всё так же стоявшую и осматривающуюся. – Мне нравятся маленькие помещения. - Как твоя облегающая квартирка? У меня платья есть шире в обхвате… - Куда ж ты в таких ходила? На бал? - Выёбываться… ой, прости, прости! – выставила я вперёд руки, забывшись, что материться нельзя. – На какие-то благотворительные вечера с маман, в ресторан с родителями. Чего б не почувствовать себя принцессой? - Принцессы не должны материться. Совсем. - Ну, сорвалось, с кем не бывает? Не так-то просто избавиться от многолетних привычек! – Я взяла с его рабочего стола чёрно-белый, карандашный рисунок лотосового пруда на фоне пагоды. – Тебе не кажется, что заниматься всю жизнь рисованием – это инфантилизм? Я имею в виду… что это какая-то тяга к тому, чтобы не выходить из детства? - Тебе кажется несерьёзным моё занятие? - Нет, художество, как направление искусства, вполне серьёзно. Я твой психологический портрет составляю. - А, я на приёме у психолога? Ну-ну, - закинув руки за голову, он откинулся на подушку и перекинул ногу на ногу. – Что же вы, профессор Шин, ещё обо мне расскажете? - Ну, смотри. Ты по-прежнему любишь каморки, как и в подростковом возрасте. Значит, ты действительно ещё не созрел до взрослого сознания и ищешь внутренне защиты от внешних смут и проблем. - Я знаю. - Знаешь? – удивилась я, и присела рядом. - У Феличиты есть младшая сестра. Он о ней всю жизнь печётся, поэтому научился быть старшим и ответственным. А я всегда сам по себе. Меня никто не баловал, но я избаловал себя сам тем, что никогда и ни под кого не подстраивался. Мне долгое время не приходилось менять себя, ломать. Я мог просто уйти и закрыться здесь. Потом… потом я уехал учиться в Китай. Там я понял, что не должен вести себя эгоистично, следуя своим прихотям, назло жестокому миру, ведь жестоким он является не сам по себе, а из-за людей, таких, в какого превращался я... Я попытался следить за собой и занялся самодисциплиной и самовоспитанием. Как видишь – некоторые успехи в этом направлении достигнуты. Но я всё равно продолжаю жить сам по себе… - А где твой дядя? Он здесь не живёт разве? - Иногда. У него ещё квартира есть.        Я зачем-то встала и подошла к окну, выглянув. Вид открывался на круглую дорогу перед крыльцом, парадный подъезд к особняку. За ним – кусты, а там забор следующего участка, правда, засаженного деревьями, так что соседские окна довольно далеко, и можно тут себя чувствовать полноценным отшельником. - Я тоже всегда сама по себе, - я вернулась и села к нему на постель, - даже не знаю, а как по-другому? Меня когда что-то не устраивало, я как ты делала – уходила. - Это и называется – безответственность. Уходить, когда надоело или не понравилось. - Но не всегда же? Если ты познакомишься с неприятным человеком и решишь не продолжать знакомства, то в этом нет ничего дурного, просто заботишься о своей зоне комфорта. - В наше время все только и думают о своей зоне комфорта, и ни грамма о чужой или об общественной зоне комфорта. Да, я согласен, что от неприятных людей нормально изолироваться, особенно когда ты с ними никак не связан. Но людей пусти переночевать – они попросят кан подогреть. Разрешение себе действовать по собственному почину в одной ситуации быстро распространяется на другие, свобода культивируется, то есть, вокруг неё создаётся культ, и человек совершенно перестаёт ориентироваться на окружающих и соотносить себя с ними, забывает задуматься об этом. В английском языке есть выражение «уйти по-французски», вроде как французские солдаты были склонны к дезертирству и бежали из армии. Вот и представь. В окопах никому сидеть не нравится, а на кону – государство и тысячи, а то и миллионы жизней. А речь уже не о зоне комфорта, а о сохранности собственной жизни. И всё же кто-то становится героем, а кто-то – предателем. - И ты во всех трудностях стал представлять себя сидящим в окопе? – улыбнулась я. – Чтобы заземлиться? - Стоит несколько раз себя пересилить, как начинаешь более терпимо относиться ко многому. Это работает, как закалка. Поддаваясь раздражительности, раздражаешься ещё больше. Ты бы видела, какой я психованный раньше был! - Как вчера, когда дал Эрику по морде? - Да. Только я вот такой был постоянно. - Мне кажется, я не смогу стать усидчивее. Я с тоски повешусь, если постоянно сидеть, как ты, в четырёх стенах. - Я не постоянно в них сижу, а только когда работаю. - Так ты каждый день почти работаешь! Можно? – указала я на место возле Хёнджина, желая прилечь. Он кивнул, подвинув вторую подушку. Кровать была для двоих тесновата, но я улеглась, уставившись в потолок. – Согласись, ты специально выбрал такую работу, потому что тебя по-прежнему бесят люди, но теперь есть законное право от них дистанцироваться. - Работа сама выбрала меня. Мне просто повезло, что она совпала с моими пристрастиями.        Выдержав не больше минуты тишины, я повернула к нему лицо: - А мы можем сегодня тут остаться ночевать? - Тебе не нравится, всё-таки, моя квартира? - О, что ты, я её обожаю, каждый её миллиметр, на котором должна умещаться. - Ладно, давай переночуем здесь. - Ура! – я стала подниматься, чтобы соскочить с кровати. – Пойду, выберу себе спальню, их же тут много?        Хёнджин поймал меня за запястье: - Ты в самом деле не в состоянии на месте хоть полчаса побыть? - Я хочу посмотреть комнаты! - А чем тебе не нравится вариант переночевать здесь, со мной?        Мы встретились глазами. Мои расширились, удивлённые, хотя быстро вспомнившие о пари и понявшие, что это проверка, развод на ошибочное действие. - Нет, я сплю отдельно. - Я не буду приставать. Оставайся. - Если не будешь приставать, и подавно оставаться не за чем, - я посмеялась, - нет, не останусь. - Тогда я сам к тебе приду. - Я закроюсь. - Я буду стучать в дверь. - Да я наушники в уши воткну и буду спать дальше. - Если ты не будешь долго отвечать, я забеспокоюсь и вынесу дверь. - И получишь от меня! Нет, вместе мы спать не будем. - Ну вот, научил себе на голову порядочности… - вздохнул он, откидываясь обратно и возвращая внимание к потолку.        Засмеявшись, я потянула его за руку с кровати: - Вставай! Покажешь, где тут и какие спальни. Какой же ты лежебока, Хёнджин! - Я?! - Да! - Ну, сама напросилась, - ловко он спрыгнул на пол, пытаясь меня схватить, но я успела отскочить и, когда он рванул в мою сторону с явным намерением поймать, я с визгом вынеслась из спальни. Мы побежали по дому, как дети, играя в догонялки, крича и смеясь. Что бы я ни предъявила ему, во мне самой хватало того же самого, и, может, вдвое больше. Особенно инфантилизма. Корча из себя бывалую даму, многоопытную светскую львицу, в душе я всё равно оставалась какой-то школьницей, недоигравшей в простые дворовые забавы, потому что в школе я занималась с репетиторами или ходила на курсы, слушала от родителей и брата о деньгах и карьере, о том, что при горничных надо вести себя показательно, чтоб они не вынесли никаких слухов и сплетен из дома. Одна Мин у нас из-за долгой службы считалась уже за члена семьи, которого не стеснялись. Подруги мои тоже были не из тех, с кем развлекаются по-простому, запуская камушки по воде или гоняя на велике. Сходить по магазинам – да, в модный ресторан, чтобы пофотографироваться там – да, даже на полдня зависнуть в салоне – да, а вот драка подушками, например, не в их духе.        Но между детьми и мною с Хёнджином, всё-таки, была разница, доказывающая, что мы немного взрослые. Детские догонялки не заканчивались горячими поцелуями на кухонном столе.        Чтобы не возвращаться в квартиру за пижамой, я отжала у Хёнджина футболку и рубашку. В первой спала (в отдельной спальне, которая была поблизости от его, почти напротив), во второй – щеголяла по особняку. Утром, когда я встала, он уже закрылся в студии и работал. Поэтому я завтракала в компании Ками. Дом был большим, и до обеда мне ещё хватало неосмотренных уголков, чтобы чем-то занять себя. Позвонила Хэвон и сказала, что её мама узнала от моей, будто бы я на Чеджу. - С кем ты туда улетела? – полюбопытствовала подруга. - С тем, с кем ушла тогда из клуба. - Ого! – восторженно воскликнула Хэвон. – Неужели ты всё-таки решилась на отношения? - Это просто романтическая поездка. - И вы разойдётесь в разные стороны, когда вернётесь? - Да не знаю я, что будет, когда мы вернёмся! – недовольно бросила я. У меня вызвало ярость, что меня заставили подумать о том, как сложатся наши отношения с Хёнджином. Я пыталась не смотреть далеко вперёд, туда, где пройдут два условленных месяца. Слишком много правды было в замечании, что, может, только пари нас и держит, создаёт нам интригу, интерес. А без него мы вернёмся в свои зашоренные мирки, я пойду куда-нибудь работать, он – дальше рисовать или перевоспитывать очередную девчонку, встреченную в клубе. Меня охватил гнев при мысли об этом. Эй, Юна, ты же не ревнивая! Почему ты злишься, представляя, что Хенджин с кем-то будет вести себя, как с тобой? Я не просто злюсь, я убить готова его, если он так поступит!        Попрощавшись наспех с Хэвон, чтобы отделаться от ненужных вопросов, я услышала шаги и поспешила спуститься на первый этаж. Хёнджин как раз вышел из своего оплота живописи, и двигался в сторону кухни. - Наконец-то! Я уже скучать начинала! - А что, обед уже готов?        Я застыла. Чёрт, забыла, что мы же сами готовим. Скорчила рожицу, полную досады: - А что из продуктов есть? - Так ты должна была посмотреть в холодильник и узнать. - Бля… - приготовившись выставить руки от удара по губам, я была за них поймана, притянута Хёнджином и нахрапом поцелована, так дерзко и грубо, что чуть не задохнулась. Заканчивая поцелуй, он укусил меня едва ли не до крови: - Ай! - Теперь вот так тебя буду отучать от грязной ругани. - Ты уверен, что я расстроюсь и не стану материться чаще? - Тогда сменю методику. Откушу тебе язык.        Мы вошли на кухню. Он сам полез в холодильник и стал оттуда доставать что-то. Указал мне на полки сверху: - Завари пока чаю. Он вон там, достань.       Я посмотрела наверх, потянулась: - Я не достану. - Подставь табурет, что ты как маленькая? - Потому что я действительно маленькая для этой высоты!        Хёнджин продолжал возиться, моя овощи, вытаскивая доску, нож. Вздохнув, я подставила табурет, забралась и открыла дверцы. - Какой именно чай тебе заварить? Я не вижу его тут. - Повыше. На самой верхней полке, сверху.        Я потянулась, потому что голова до туда уже не доставала и я не видела, что лежит, оставалось шарить рукой и щупать. Нащупывая, я брала, вытягивала, вертела перед глазами, понимала, что это не чай, клала на место, тянулась за следующим. Пересмотрев всё, я обернулась: - Нет там никако… - Хёнджин, сластолюбиво щерясь, опершись бёдрами на стол и скрестив руки на груди, любовался мной, вытянувшейся на табурете на цыпочках. – Чего ты пялишься? Нет там никакого чая! - Я знаю, он здесь, - открыл он нижнюю полку и достал пачку. – Но когда рубашка задирается, у тебя всю задницу видно. - Ах ты! – я постаралась сразу одёрнусь её пониже, спускаясь, но табуретка пошатнулась, потому что я неудачно перенесла весь свой вес на самый край. Теряя равновесие, я ойкнула. Всё выглядело реалистично, как будто я вот-вот упаду, но я специально инсценировала, что табуретка переворачивается, надавив на одну сторону. Хёнджин успел отбросить нож и мигом подлетел ко мне, обхватив за ноги. Я хотела напугать его, посмотреть, что он предпримет, но не рассчитывала, что он среагирует так молниеносно, с такой тревогой в глазах. - Осторожнее! – сказал он и, подхватив меня, плавно спустил, посадив. - У тебя руки от воды холодные. - Извини, - потёр он об себя ладони. – Нет, ну ты правда горюшко, а не счастьюшко! - А не надо не по назначению эксплуатировать хрупкую и милую девушку. Ещё и при помощи хитрости разглядывать мою жопу! - Имею право посмотреть на жопу своей девушки, между прочим. - А если я за твоей охотиться начну? – я протянула руку и схватила его за пятую точку. – Нравится? - Я тебя не трогал! – отодвинулся он. - А я тебя трогаю. - Трогательная ты моя, - хмыкнул он и вернулся к резке овощей. – Иди, найди у меня какие-нибудь штаны, хватит соблазнять ногами своими голыми. - Как же хватит? Для того всё и задумано, смотри и страдай, - вытянула я их вперёд, сидя на табурете, куда меня посадили. Сжала и выпрямила пальцы босых ступней, отметив, что надо бы подновить педикюр. Потом увидела зажившую ссадину на коленке. – У меня из-за тебя уже даже боевой шрам имеется, - потыкала я на него, - так что кто ещё горюшко! Всё из-за тебя. - На моём месте мог быть любой другой, а вот пьяной была ты, так что сама виновата.        Я вспомнила, как разозлилась, представив Хёнджина, экспериментирующего с перевоспитанием другой девушки, и спросила, как бы невзначай: - А если бы, действительно, на твоём месте другой оказался? Чем бы всё закончилось, интересно, - хотелось, чтоб Хёнджин тоже поревновал, попсиховал. - Тебя бы в очередной раз тупо трахнули, - спокойно пожал он плечами. Я нахмурилась. Никакого чувства собственничества! - И ты так спокойно говоришь об этом? - Но если бы в ту ночь там был другой, я бы тебя даже не узнал. - А сейчас? - А сейчас, я уже говорил, попробуй только хотя бы покоситься в другую сторону! - он посмотрел на меня. – Так и будешь сидеть? Не поможешь? - Настроения нет. - Ага, а кушать оно у тебя будет? - Конечно, - улыбнулась я. - Подвинь ноги, дай к специям пройти. - Что ещё, может раздвинуть их? – шутя, упёрлась я, не сдвигаясь. - Раздвинуть? – Хёнджин сел на корточки и, взяв мои лодыжки, посмотрел в мои глаза. Я напрягла ноги, думая, что он сейчас их будет разводить. Но он, вместо этого, вдруг реализовал ту картинку, которую я, пьяная, воображала в первую ночь знакомства. Поведя нагретыми ладонями вверх, он наклонился и поцеловал моё колено. В ту самую ссадину. Будто током ударенная, я видела, как покрылась мурашками кожа, горячие импульсы пошли от его губ выше и выше, заставляя низ живота скручиваться. Пальцы Хёнджина ласково скользили по икрам, гладили их, а губы тем временем осторожно перешли на внутреннюю сторону бедра, и ноги как-то сами собой ослабли, и вот он уже сидел не перед ними, а между. Я ощутила, как бьёт меня мелкая-мелкая дрожь. Я чувствовала жар в промежности, словно Хёнджин уже касался меня там, его дыхание уже проникало под мои трусы и опаляло нутро. Его руки легли мне на ягодицы, забравшись под рубашку. Я ухватила его за запястья: - Хватит, перестань. - Я тебя предупреждал, чтобы ноги спрятала или убрала, - приподняв одну, он положил её себе на плечо и поцеловал ниже колена, вызвав новый рой мурашек, атаковавших всё моё тело. - Хёнджин, остановись. - А если нет?        Я потянула концы рубашки, где заканчивались пуговицы, вниз, закрываясь спереди. У меня аж защемило там что-то от возбуждения. Хёнджин посмотрел на мои сжатые в кулаки руки, защищающие доступ к самому сокровенному месту. Хотя нет, самые сокровенные – это сердце и мозги, иначе я бы не относилась прежде так легкомысленно к сексу. - Неужели стесняешься? – поднял коварный взгляд на меня Хёнджин. - Слушай, я трезвая, в окно херачит солнце, неподалёку бегает собака, которая смотрит так, как будто всё понимает, и мне, вообще, не мешало бы освежить эпиляцию…        Он засмеялся так, как мне особенно нравилось – беззаботно, от души, просто и незатейливо: - Ты думаешь, что иначе я потеряюсь и не найду конечной точки маршрута? - Нет, ну не настолько там всё плохо, - я ударила его по плечу, - блин, заставляешь меня с тобой такие вещи обсуждать! Что за бред? - А что такого? Со своим парнем всё обсуждать надо. - Ага, что ещё? Месячные? - Почему нет? Они у тебя скоро? - Да иди ты знаешь куда! – подумав, что раз мы живём вместе, то эту информацию утаивать не стоит, всё равно не утаю, я пробубнила: - Дня через три должны быть. - Значит, нас ждёт особенно целомудренный период. Ты как себя обычно чувствуешь в эти дни? Беспокоит, болит что-нибудь? - Живот. Иногда. - Вот тогда будешь отдыхать и не работать, а сейчас, - обняв меня вокруг талии, он встал, подняв вместе с собой, - отставить тунеядство и живо резать овощи! Вперёд, профессор Шин, - шлёпнул он меня для бодрости по заднице, подгоняя к столу, - продемонстрируйте мне ваше превосходство во всём. - Да иди ты! – отмахнулась я, всё же взяв нож и продолжив незаконченное им. Хёнджин, однако, стоя сзади, стал заплетать мои волосы, чтобы не мешали: - А ты была права. Со своими возиться совсем не то. Мне твои тоже больше нравится трепать, - оголив мою шею, он наклонился и поцеловал в неё, сдвинув в сторону воротник рубашки. Я поёжилась: - Порежусь сейчас! - Вот примерно так действуют на меня твои ноги. Невозможно ничего спокойно делать. - Хватит прижиматься сзади.       Он вдруг стукнул кулаком возле разделочной доски. Я подпрыгнула от испуга. Хёнджин глубоко вдохнул: - Господи, я бы прямо сейчас тебя разложил на этом столе. - Чего грохотать-то? - Напряжение снимаю. - Что, яйца свело? - Да меня всего уже тут с тобой свело. - С ума? – кокетливо улыбнулась я, обернувшись через плечо. - А ты и рада? - Ты сам затеял всё это, не жалуйся. - Я не жалуюсь, я держу тебя в курсе своих страданий, - тихо прорычал он, отходя к плите. - Хёнджин? - А? - А представь, нам секс друг с другом не понравится. Дорвёмся и разочаруемся. - Неплохая идея, чтобы стараться держать себя в руках. - Нет, я серьёзно. Ну вдруг? - После двухмесячного воздержания около тебя мне секс понравится, даже если я трахну твою подмышку. Тебе разве не всё равно было на качество, если ты соглашалась спать со всеми подряд? - Ну, не надо преувеличивать, не со всеми подряд! Я не спала с теми, кто мне не нравился. - Хорошо. Но тебе же нравился просто секс? - Мне всегда хотелось секса. Понимаешь? Я сама по себе, возможно, немножко озабоченная. Темпераментная. Мне иногда очень хочется секса, но когда я его получала… это вроде бы примерно то, чего я хотела, потому что само ощущение мужского присутствия меня определённо радовало, но, с другой стороны, сами мужчины редко проявляли себя прям «вау», чтобы конкретно с ними хотеть повторить. То есть, может, дело было и не в технике, а во всей обстановке. Потрахаешься, и лежишь такая, бессмысленная, не знаешь, чего дальше делать, о чём говорить? - Они не доводили тебя до оргазма? – прямо спросил меня Хёнджин. Мы оба обернулись через свои левые плечи, чтобы встретиться взглядами по диагонали. - Некоторые доводили. Но далеко не все. - Вот придурки. А они в курсе этого были? Или ты имитировала, чтоб их не расстраивать? - Я не из тех, кто будет щадить чьё-то самолюбие, - надменно, как сказочная злодейка хохотнула я, - страшно? - С чего бы? Глаза боятся, а руки делают. - Руки у тебя действительно слишком уж загребущие. Если ты хочешь, чтобы я сохраняла приличия, добронравный облик, давай мне время успевать от них отбиться. - Нет, я хочу тебя касаться. - Заводить меня и себя, и мучиться? - Через страдания удовольствия становятся сильнее. - Садо-мазохист ты какой-то, - докрошила я зелень следом за овощами, и переступила с ноги на ногу. Я бы и сама многое отдала, чтобы он подошёл опять, обнял меня сзади и коснулся там, до куда так и не дотянулся, когда я сидела на табурете. - Юна? - Да, Хёнджин? - А если нам понравится секс друг с другом? - Рассмотрим и оптимистический прогноз? – весело похихикала я. - Да. - Будет здорово, если понравится. - Я о другом. Тебя всё равно потянет спать ещё с кем-то? Ты принципиально хочешь разнообразия? Оно нужно тебе для галочки или, если ты физически будешь удовлетворена, то тебя не потянет прыгать по койкам? - А ты сколько раз за ночь можешь? – развернулась я к нему, посмотрев с вызовом. - При желании и один раз можно на полночи размотать, разве в этом дело? Тебе сколько нужно? - Чувствую себя на рынке, где фасуют по весу. - Ты не ответила. - Да не знаю я! Я, правда, не знаю, Хёнджин! Я до этого не задумывалась, что именно мне нужно, не анализировала. Хотелось – спала, хотелось – встречалась, не нравилось что-то – прекращала. Я не пыталась формулировать в голове, что мне не так, как мне надо, я не живу в воображаемом мире каком-то, я живу здесь и сейчас, делаю что-то или не делаю, но не откладываю ни того, ни другого. - Я бы хотел, чтобы ты говорила, если что-то тебе не нравится. - То есть, ты хочешь сказать, что после двух месяцев, если мы всё-таки переспим, но мне не понравится, ты будешь отшлифовывать сноровку, пока мне не понравится? - Мне бы хотелось справиться с первого раза. - Чтобы не спать больше? - Я не пойму, ты прощупываешь, намереваюсь я с тобой продолжать встречаться после секса или нет?        Я вспыхнула. Выражаясь по-другому, я ведь именно это и имела в виду. Это всё Хэвон со своими вопросами! Разбежимся мы или нет! Чёрт возьми, да, я хочу хотя бы примерно разобраться, какие планы у Хёнджина на дальнейшее. Он сам как-то кумекает на этот счёт? Или не заморачивается до окончания пари? Никогда не думала, что я в отношениях окажусь более ранимой и уязвимой. Почему он спросил про разнообразие? Разве сам он подразумевал не это? Ему что важно, чтобы я не захотела потом кого-то другого или чисто результат его педагогической деятельности? Что ж он такой сложный! - Да как-то даже не размышляла об этом, - хмыкнула я, пожав плечами. И тише, неувереннее спросила: - А что, у тебя есть какие-то мысли насчёт того, что будет после двух отмеренных месяцев? - Нет, я не думал об этом, - вернулся он к кастрюле, в которой колдовал супчик. – Просто интересен стал корень твоей озабоченности. - Вот и я о том, чего думать? Будущее – штука непредсказуемая, - и схватила луковицу, оставшуюся последней нерезанной. Мне надо было срочно как-то перестраховаться на случай появления на глазах слёз, поэтому я мелко стала её крошить. Не думает он, видите ли! Неужели трудно было хотя бы попытаться представить, что мы останемся в отношениях? Но раз ему это не надо, то и мне тоже! Не хочу отношений, не хочу, не хочу! Никогда не хотела и хотеть не собираюсь! Что в них делать? Обеды готовить? Ждать, когда он в своей студии намалюется? Слушать его проповеди? Ловить его лукавый взгляд, ощущать на себе его ладони, заканчивать ссоры поцелуями? Знать, что он поймает меня, где бы я ни споткнулась, и не оставит, в чём бы я ни ошиблась, и поймёт, как бы я ни заблуждалась… Нет, я приукрашиваю уже, не такой он и идеальный! Он вредный, себе на уме и двуликий.        Хлюпая носом и щуря глаза, я открыла кран. - Что с тобой? – покосился Хёнджин. - Лук, что же ещё? Всратый лук!