Грешница и праведник

       Выскочив из такси, я обнаружила, что дверь открыта и, взмыв по ступенькам, радующаяся, что Хёнджин ждёт меня, внеслась в холл. Он действительно стоял там, и я напрыгнула на него, целуя с ходу. Уже присасываясь к ошеломлённым губам, я заметила растерянность в лице Хёнджина и непривычную скованность в его руках и теле. Не откликнувшись языком навстречу моему, он поставил меня перед собой и стрельнул глазами в сторону. Я посмотрела в том направлении. - О! Дядюшка Гынсок, извините, я вас не заметила, - хихикнув, поправила я волосы. Мужчина явно только приехал, и в очередной раз стал свидетелем почти интимного момента. - Я не успел тебя предупредить… - прошептал Хёнджин. - Ничего, ничего, - вздохнул господин Чжан, не глядя на нас, - как писала Пак Вансо: «Когда обнажённый человек на сцене не стыдится своей наготы, должен отвернуться хотя бы зритель». Я привыкаю быть таким зрителем, чтоб стыд присутствовал хотя бы в минимальных дозах. - А зачем он вообще нужен? Разве он не усложняет жизнь? – пожала я плечами. - Кому? Тому, кому стыдно? - Ну да. - При некоторых заболеваниях – в основном поражениях мозга, у людей отключается осязательность, они перестают чувствовать горячее и холодное, - Гынсок теперь смотрел на меня, и единственное, чего не смутился Хёнджин, так это положить ладонь мне на талию, - поэтому такие люди могут получить очень сильные ожоги или обморожения, они не понимают, когда вовремя надо отдёрнуть руку или ногу. Стыд – это вот такое ощущение дозволенных границ в обществе, по отношению к другим людям. Если он отмирает, можно очень сильно покалечиться, не заметив того, не остановившись вовремя и не отдёрнув назад то, что положено, – поискав в моих глазах понимания, он дождался, когда я задумаюсь над его словами, и развернулся в сторону кухни, - я ужинать. Не буду вам мешать. - Как всё прошло? – спросил Хёнджин, когда мы остались вдвоём. - Отлично! – я достала флешку из кармана и повертела ею. – Видео добыто, попробуем размазать этого депутатишку. - Сынмин не приставал? - Мы даже не целовались, и за руки не держались, - успокоила я, - закинула ему тему для размышления, глядишь, перестанет подкатывать ко мне. - Вот видишь, какая ты умница, - улыбнулся он и, обняв крепче, поцеловал меня в щёку, - а днём ныла и ни во что себя не ставила почём зря. Я горжусь тобой.        По мне прошёлся жар. Я осознала, что возбуждена, но не сексуально. Это было новое и странное чувство, как будто кто-то потеребил мою душу, а она оказалась той ещё эрогенной зоной. Никто и никогда не говорил мне подобного, не ставил мне в заслугу что-то. Не находил меня способной на что-либо, кроме постельных забав, потому что красивая и безотказная. Собственно, может я в том числе безотказной потому и была, что мои заслуги признавали хотя бы где-то, и потрахаться – было единственным способом получить социальное одобрение? - Всё благодаря тебе, - тихо произнесла я, положив ладони ему на плечи. - Ты себя недооцениваешь. Ты сама можешь справиться с чем угодно.        Я покачала головой: - Нет, для того чтобы справляться, человек должен быть смотивирован. Чтобы мотивироваться, мне нужен ты, - ещё тише, совсем застеснявшись того, что говорю, хотя пыталась не стесняться и придать тону уверенности, промямлила я. С каких пор я сделалась мямлей? Откуда эта непонятная хрень во мне? Хотелось, конечно, в ответ сразу же услышать что-то вроде «ты тоже нужна мне», но Хёнджин ничего подобного не изрёк, лишь поцеловал в губы, теперь уже смелее, без присутствия-то Гынсока. Когда оторвался, он полюбопытствовал: - Не голодная? Может, тоже пойдём, поужинаем? - Нет, мне надо ехать в больницу, отвезти флешку с записью. Чем быстрее разберёмся с недоброжелателями, тем будет лучше. - Поехать с тобой? - Мне кажется, что лучше не надо. Я буду себя очень некомфортно чувствовать между тобой и мамой, если она ещё и полезет с какими-нибудь вопросами… Нет, - я вспомнила о своих непроходящих трудностях: - Только денег мне на такси одолжишь? Боже, я впервые в жизни занимаю деньги в долг…        Хёнджин засмеялся: - Конечно, одолжу. Как раз тогда метнусь пока за твоей зарплатой до Банчана, - он вместе со мной двинулся обратно к двери, - и, Юна, если что – звони мне сразу же, хорошо? - По любому поводу? – игриво уточнила я. – Даже из-за ерунды какой-нибудь? - Даже просто так, - он пожал мне руку крепче, - не надо плакать в одиночестве. - Но я не люблю плакать при ком-либо… - оговорившись, я поспешила реабилитироваться: - И вообще-то, я не плакса! Я очень редко плачу, ясно? - Это только при мне было уже в третий раз.        Я стукнула его по плечу, скорчив злобную гримасу: - Ты ничего не видел! Будешь трепаться – избавлюсь, как от опасного свидетеля! - А потом будешь по мне плакать? – подколол он, засмеявшись. Я стукнула его повторно: - Засранец! - Плакса. - Нет, я тебя точно убью! – загребши меня одной рукой, Хёнджин заткнул меня поцелуем и, завершив его, ехидно прошептал: - Затрахаешь до смерти. Через месяц. - Ещё подумаю, давать ли тебе! Плохо себя ведёшь.        Он указал на машину Гынсока: - Садись, подвезу. - Ты умеешь водить? У тебя есть права?! - Представь себе. И мотоцикл. - Ты катаешься на мотоцикле?! И я только теперь об этом узнаю?! - Когда ты уже запомнишь, что до сих пор очень мало обо мне знаешь, - загадочно просиял он, открыв передо мной дверцу автомобиля.        Я вывалила ассистентам отца то, что сумела раздобыть, и партийная команда по связям с общественностью ринулась в бой, заниматься обратной атакой в средствах массовой информации. Немедленно было сделано заявление, что я – дочь депутата «Тобуро», не склонилась перед оппозиционером, признавая его правоту, а пыталась усмирить его гнев вознёсшегося грешника своим кротким нравом и покорностью. Не хватало только волосами омыть его ноги, да вот только аллегория с Марией Магдалиной была бы уже не на пользу мне самой, пускай она бы и была куда ближе к реальности. Кроткий нрав и покорность! Могла ли я подумать, что первые же статьи, в которых я стану одним из главных действующих лиц, охарактеризуют меня именно так?        Предвосхищая дальнейшие вопросы публики, пиарщики строчили разъяснения о том, почему я оказалась в том месте и в то время. Мой отец – по тщательно сформулированной и прописанной легенде – отправил меня получить опыт жизни простого человека, чтобы я прошла путь обычной девчонки, на что я, разумеется, с радостью откликнулась и, не стыдясь и не брезгуя, прежде чем устроиться на высокопоставленные должности, соответствующие моему образованию, трудилась в обычном ресторане, обслуживая посетителей. «Шин Юна – редкая представительница золотой молодёжи» - гласило название одной из статей, выпущенной в газете, чьим учредителем был другой депутат «Тобуро». За общее дело взялись все, ведь на корабле тонут командным составом, а не по одиночке. И вот, чтобы никто не утонул, я превратилась в чистую душу, бескорыстную и приученную не пользоваться своим положением, близким к народу примером для подражания всякой зажравшейся морде из наследничков чеболей. Представляю, как ржали в голос, читая эти строки, мои подруги. Да и что представлять? Хэвон даже позвонила мне, обсудив мою многогранность. Она и в правду смеялась, считая это всё какой-то постановкой и прося рассказать подробности. Это была ловушка для конкурентов? Я специально оказалась там, чтобы поймать соперника отца и продемонстрировать его дурной нрав? Отболтавшись, что мне сейчас некогда, я попрощалась с Хэвон, зная, что сказать, но не желая делать этого. Я, так не терпевшая лицемерие и ложь, презиравшая их, никогда не боявшаяся показать своё истинное лицо и раскрыть людям глаза на правду, на то, как живут по-настоящему бездушные богатеи, вынуждена была участвовать в фальшивке, в обмане, который в этом году вряд ли что-то превзойдёт, если, конечно, какой-нибудь первостепенный поп-айдол не начнёт опровергать свои отношения или употребление наркотиков, такие новости гарантированно перетягивают на себя внимание, и у пиарщиков партии даже было предложение замутить сторонний скандал для отвода глаз, как они обычно и делали, но, к счастью, мы выкрутились и за счёт меня. Не пришлось ломать судьбу какому-нибудь амбициозному, едва вступившему в мир шоу-бизнеса человечку, чтобы на его голове вылезти из болота.        «Дочь депутата-демократа показала истинное лицо консерваторов» - кричали буквы другой первой полосы. Почти сказка про Золушку, скромненькую и милую девочку, не посмевшую и рта раскрыть на человека старше себя, но зато как ославился он, облив её грязью! А ведь если бы не Банчан, я бы свою амбразуру раскрыла, свой матюгальник, не щадящий ни чьих ушей, и на видео опозорилась бы я, тыча себе в грудь и объясняя, кто я есть, и как не смеет со мной никто разговаривать подобным образом! Это был мой план, и, не запихни я тогда по велению Банчана гордость в задницу, нас бы уже ничего не спасло и не отмыло.        Статьи шли одна за другой, Кунминый хим не успевала давать комментарии, устраивать показательные порки с отстранениями, извинениями, опровержениями. Ославившийся депутат ушёл на дно, затих и, думаю, был близок к тому, чтобы залечь на соседнюю койку с моим отцом, который, к счастью, плавно поправлялся. Приехав в клинику, я не думала, что застряну тут надолго. Журналисты толпились всюду. Ассистент организовал моё с мамой фото, где мы со скорбными лицами сидели у палаты отца. Несправедливая клевета чуть не погубила невинного человека! Речь зашла о компенсации и судах, в которых мне тоже грозило появиться, но не как виновной, а как обвинителю. Мне совсем не хотелось доводить до этого, доходить до этого, и я просила помощников и стратегов партии пойти на уступки и договориться внесудебным обменом деньгами. Пусть примут компенсацию и замнут всё как можно скорее! Но, если насчёт судов моё пожелание приняли к сведению, то заминать никто ничего не собирался. Как можно было не воспользоваться моментом и не уничтожить репутацию консерваторов? Все фракции – центристская, прогрессистская, популистская, - объединились ради такого дела, хотя обычно и внутри партий царили разногласия, интриги и подковерные игры. Строгих идеологов не было давным-давно ни в «Тобуро», ни в «Кунминый». То, что одни консерваторы, а другие – демократы, ничего не значило по сути, и там, и там были либералы, сторонники продвижения феминизма, ЛГБТК-плюс или их противники. Большинство, как и в Штатах, руководствовалось интересами каких-то финансовых и рыночных структур, которые их спонсировали и продвигали, а все лозунги и идеи придумывались и озвучивались для народа, очень уж тому будет обидно, если прямо сказать, допустим «я буду продвигать сотрудничество с японской экономикой и заработаю на этом несколько миллионов, пожалуйста, голосуйте за меня». Разумеется, тут всегда надо говорить «я дам вам больше свобод» или «сохраню наши ценности». Это может говорить даже один и тот же кандидат год через год, избиратели не имеют свойства запоминать и отслеживать, кто что говорит, этим занимаются только работающие на противников СМИ, они находят противоречия, трясут грязное бельё, вытаскивают старое и тычут непоследовательностью мнений. Если бы не это, ни один политик не старался бы следить за языком, всё бы прокатывало и без того. Впрочем, есть ситуации, когда можно и нагло врать, в открытую. Например, когда в связи с какой-нибудь датой исторической или днём памяти у населения вспыхивают давние антияпонские настроения, популярной становится антияпонская политика, и лозунги с претензиями к Японии, требованиями к ней подхватывают многие, даже те, чей бизнес плотно завязан на японской экономике. Они делают себе карьеру на популярных лозунгах, избираются, но бизнес продолжают вести с Японией и продвигают торговлю с ней, вытягивают из бюджета инвестиции в какое-нибудь японское предприятие, обогащаются. Они могут даже орать о компенсациях, которые обязана выплатить Япония за все прошлые грехи, даже выбить сколько-нибудь миллионов йен на что-то, но это будет значить лишь то, что на откатах и им лично в карман откуда-то поступило ещё больше вон или долларов, они заплатили кому надо для этого показательного жеста, и в итоге на официальном уровне всё осталось без изменений. Юнхо работал не первый год в Штатах – там то же самое. Всюду то же самое. И я, мечтавшая быть правдорубом, вляпалась в эту же гущу брехалова по самую шейку, погрязла в баснетворчестве.        Жутко хотелось поскорее всё решить и уехать обратно к Хёнджину, но ассистенты и секретари, партийные соратники отца сказали, что я теперь буду мишенью для оппозиционеров, что они вцепятся в меня и будут какое-то время очень пристально следить, надеясь разоблачить меня и найти какие-то промахи. Так что, если я хочу уехать, то только с охраной и домой. А что мне было делать дома? Я предпочла остаться в гостинице при клинике. Какая-то женщина из отдела по связям с общественностью навязчиво повторяла мне, что сейчас требуется строго следить за имиджем: никаких подозрительных связей, прозрачная частная жизнь, нормированный график… - Вы с ума сошли? – скептично посмотрела я на неё. – Я завтра уеду отсюда к своему парню, ясно? - У тебя есть парень? – она что-то стала заносить в планшет, с которым не расставалась, и я поняла, что надо попридержать язык. Не хватало, чтоб вторглись туда, куда я никого пускать не собираюсь! - Допустим, - сдержанней сказала я. - Кто он? Чем занимается? - Какая разница? - Если у него на репутации есть хоть одно пятно, тебе лучше скрыть свои отношения, понимаешь? Сейчас это всё критично, нам нужно выждать время. Он из политических кругов?        Хёнджин терпеть не мог гласность. В отличие от меня, только теперь ставшей привязываться к уюту в далеке от посторонних глаз, он такой давно. Он любит уединение, тишину и неприкосновенность своего скрытого бытия. Есть ли на его репутации пятна? Могу предположить, что хватает. Если им займутся журналюги, то выйдут на его бывших одноклассников, которые нарасскажут такого, что было и чего не было! А его настоящие родители? Газетчики умеют всё вытаскивать наружу, они дойдут и до этого, поднимут скандал, раскрыв давнюю тайну известных актрисы и режиссёра, чьи имена я даже не удосужилась спросить у Хёнджина. Может, как раз их публичная жизнь, из-за которой они разрушили семью и отказались от ребёнка, сыграла решающую роль в том, что Хёнджин выбрал максимально замкнутый образ жизни? А его учёба? Он получил высшее образование в Китае. Не хватало, чтоб меня обвинили в связи с коммунистом, а моего отца – в тайной работе на Чунгук Гонсандан. Американские покровители демпартии, продвигающие интересы Штатов через неё, быстро пришлют ЦРУшников убрать подозрительного депутата. Больше всего на свете они боятся китайского влияния. - Вас это не касается, - почти рявкнула я и, развернувшись, пошла прочь. - Веди себя осмотрительнее! – в спину посоветовала она.        На следующее утро, в буфете я пыталась прийти в себя, попивая кофе. Не самый лучший, но уже было без разницы, я нашла тихий уголок, где меня не трогали минут пять подряд, хотя бы. Но вскоре туда же вошла маман. Ещё с порога заметив меня, она двинулась было к другому столику. Что-то остановило её и, отдав распоряжение своей помощнице, она сменила направление и пошла на меня. Я зыркнула в её сторону и опустила взгляд, концентрируясь на стаканчике. Стул отодвинула её рука с идеальным маникюром, и мама села напротив. Будет что-то вроде «доброе утро»? Нет. - Папе уже лучше… - начала она. - Знаю, я ходила туда и спрашивала, - перебила я. Мама замолчала на некоторое время. - Давно встала? - Не очень.        После ещё одной паузы она продолжила: - Тебе повезло, что всё в итоге обернулось в нашу пользу…        Повезло? Мне повезло? Если происходит что-то плохое, то я виновата, а если хорошее, то мне просто повезло? А я к этому усилий не прикладывала? Я мимо проходила? Хёнджин сказал, что гордится мной, что я всё могу, но мать – моя родная мать – считает, что я не способна сделать что-либо годное и полезное. Слёзы защипали мне глаза. Одни и те же вещи можно от разных людей воспринимать по-разному. Скажи мне кто чужой, что я бездарность, лентяйка, идиотка, мне будет наплевать, я даже похохочу. Но когда слышишь от своей матери полное неверие в твои силы, ты как будто в самом деле их лишаешься. - Я сделала для этого всё возможное, - процедила я сквозь зубы. - Ты могла бы до этого не делать свои вечные глупости. - Вечные? - Ну, надеюсь, хотя бы эта ситуация послужит тебе уроком, и ты исправишься. - Я же исправила ситуацию, что тебе ещё нужно?! – стараясь не повышать голос, впилась я в неё глазами. Маме как будто бы было всё равно на мою едва сдерживаемую ярость, она не замечала её или целенаправленно игнорировала. - Мне? Мне от тебя ничего не нужно, Юна, кроме того, чтоб ты была нормальной дочерью! - А что в твоём понимании нормальная дочь? Та, что не отсвечивает, пока не понадобится? И тогда можно щёлкнуть пальцами, и она вылезет из пыльного угла, чтобы исполнять ваши пожелания? - Хватит всё передёргивать! - Нет, ну так ты скажи сама, что такое «нормальная дочь»? - Нормальная, значит, нормальная! Которой не нужно в двадцать с лишним лет объяснять, что такое нормальность! - Понятие нормы у каждого своё… - Не разводи демагогию, Юна, опять хочешь самой умной показаться? - Да ничего я не хочу! – я поднялась, сделав глоток кофе и передумав его допивать: - Ничего! И меня оставьте в покое! - Юна! Юна! – позвала меня, уходящую, мама, но я не отозвалась и не остановилась. – Давай, давай, иди, показывай свой характер! Вот это и есть ненормальность!        Выйдя из буфета, я достала телефон и, трясущимися пальцами, нашла контакт Хёнджина. Ночью мы немного переписывались, но сейчас у меня возникла потребность услышать его, если уж я не могу поехать к нему немедленно. - Да? – басовито поднял он. - Не разбудила? - Нет, я уже не сплю, но ещё не вставал. Лежу в постели.        Хотела бы я к тебе. Лежать рядом, уткнуться в твоё плечо, быть обнятой и понятой. Успокоенной и приободренной, даже если ты скажешь очередную обидную шутку. - Как там у тебя дела? – спросил Хёнджин. - Да так себе, только что с мамой полаялась. - Что опять? - На ровном месте. Она меня не переваривает, похоже. - Обычно люди терпеть не могут того, в ком видят себя и свои недостатки. Может, вы просто слишком похожи? - Что?! Нет, я вообще не такая, как мама! – Я вспомнила, как невольно недавно повторила её жест, отмахнувшись от Хёнджина. Если припомнить, то такое бывало и раньше. Интонация, которой я говорила с людьми прежде, смахивала на её собственную, высокомерную и напыщенную. – Я не хочу быть такой, как она… - тише добавила я. Неприятно осознавать, что, вопреки желанию, я сделаюсь такой же, не услежу за собой, не смогу вовремя понять, что делаю точно так же, как родители. – Сменим тему. - Сменим, - улыбнулся, судя по голосу, Хёнджин. – Из крепости всё ещё не выпускают? - Да я могу вырваться, но не хочу рисковать, чтоб ко мне сели на хвост и проследили, куда я направляюсь. А если журналисты к тебе привяжутся?        Конечно, не желая подставлять его, я бы хотела услышать: «Плевать! Приезжай, пусть охотятся за нами обоими, пусть следят и за мной, но я хочу увидеть тебя сильнее всего на свете». Но Хёнджин этого не сказал. - Да, мало радости будет, если они начнут повсюду вокруг шарить.        Разумеется, недовольная ответом, вопреки логике, я сразу же предъявила: - Ты не так сильно хочешь со мной встретиться? - Юна, я очень хочу с тобой встретиться, но не только из-за себя так говорю. Гынсоку тоже не понравится, что вокруг его дома папарацци бегают. - Нет, ты по мне просто не соскучился! - Ага, отдыхаю от одной очень шумной и суетливой особы. - Я обиделась! - Я тоже. - Ты-то на что? – возмутилась я. - Как и ты – просто так. - Я не просто так! - А на что же? - На то, что ты по мне не соскучился! - А я разве так сказал? - Ты не сказал обратного! - Вот и не додумывай, чего не надо.        Я успокоилась, напоминая себе, что на взводе из-за этого всего, и не надо срываться на Хёнджине. Это тоже мамина привычка, быть не в настроении из-за одного, а крайним делать другого. Причём кого-нибудь близкого. Большинство людей, замученное посторонними, расстроенное грубостью прохожего, хамством какого-нибудь административного работника, приходят домой и орут на родных, придираются к ним, отыгрываются. Какие же всё-таки мы, людишки, убогие! - Как твой отец? – спросил Хёнджин. - Да ничего, но я боюсь показываться ему на глаза. - Почему? - Вдруг ему от одного моего вида дурно вновь станет! – хмыкнула я. - Ему должны были сказать, наверное, что ты спасла их репутацию? - На маму это не произвело впечатления. Говорит, мне просто повезло… - Под лежачий камень вода не бежит. Тебе бы не повезло, если бы ты ничего не делала. - Это только ты понимаешь, а она… - Юна. - М? - Не думай ни о чём плохом, договорились? - Да как тут не думать?! Я… - Ты молодец, я тебе уже сказал. Ты не специально заварила эту кашу, её заварила оппозиция. А ты всё выправила.        Я вздохнула, всё сильнее ощущая тоску по Хёнджину и желание быть не здесь, а там, с ним. - Скорее бы это всё закончилось! - Наберись терпения. - Я стараюсь.        Но как же это нелегко давалось без присутствия Хёнджина! Завязавшая с курением и алкоголем, похоже, я приобрела другую зависимость.        Вечером ко мне подошёл один из ассистентов отца и пригласил к нему, передав, что тот ждёт. Я удивилась, несмотря на то что где-то в глубине души понимала: он сам должен позвать меня, иначе я не решусь войти в его палату. И вот, призвание свершилось. Умудряясь не дрожать и держать спокойный вид, я была сопровождена до двери. Осторожно открыв её, я перешагнула порог. Никого постороннего не было, даже медсестры. Только снова третьей сидела мама. Не знаю, лучше ли было без неё или хуже, я решила принять всё как данность. Отцу нельзя волноваться – мне уточнили это по пути сюда. Ещё какое-то время его надо оберегать от тревог, чтобы приступ не повторился.        Он смотрел на меня, когда я вошла, и мои плечи чуть не ссутулились невольно. - Как ты? – робко спросила я, едва обретшая голос и покашлявшая. - Чувствую себя нормально, - довольно бодро произнёс папа. Всю жизнь работавший по двенадцать часов минимум, а то иногда и по ночам, а то и без выходных, он не привык быть бездеятельным и ощущал себя в больнице неловко. – Мне рассказали, что произошло, - по-деловому сообщил он, - как ты смогла достать видео? - Сынмин… ну… с которым я встречалась… - Он был почти единственным парнем, об отношениях с которым знали родители. – Он разбирается в этом всём. Помог. - Он не воспользуется как-нибудь этой ситуацией? – нахмурились брови отца. Мама положила ладонь на его руку, как бы прося расслабиться. - Нет, Сынмин никуда не полезет, - заверила я, - он далёк от политики. - Хорошо… хорошо, - покивал папа. – Кто бы мог знать, что твоя прихоть обернётся так да? – хмыкнул он, не то добродушно, не то язвительно, я не поняла. – Ты теперь, оказывается, близкая к народу простая девчонка? – он указал на газету, лежавшую на стуле. Я неопределённо пожала плечами. – Замечательно… ловко всё вышло. Главное, не испортить достигнутое. - Я больше там не работаю… - стала оправдываться я, не знаю почему, наверное, потому что мне сказали, что волновать папу нельзя, значит, надо говорить то, что ему будет приятно слышать. Он покивал одобрительно: - Да-да, я рад, что ты образумилась, бросила заниматься ерундой. - Образумилась? – не поняла я. - Раз ты включилась в нашу команду, отстояла наши интересы, я вижу, что ты сможешь наверстать упущенное. – Какое упущенное? Я ничего не упустила, не надо мне тут! – Место в Штатах ещё ждёт тебя. Сейчас всё попритихнет, через недельку я выйду отсюда… - У меня случился провал, в который я перестала разбирать его слова. Место в Штатах? Ждёт меня? Но я же ясно дала понять, что не поеду! Ради этого и ушла из дома, устроилась официанткой, попала в эту историю. Какое ещё место в Штатах? - …Юнхо встретит тебя. Теперь, с репутацией не чурающейся простого труда, ты завоюешь расположение многих. - Но я… - Да? – посмотрел на меня отец. Я посмотрела на него, потом на маму. У той глаза разве что на лоб не вылезли, так она семафорила мне ими, подавая знак, чтоб я не смела вновь спорить с отцом. - Я… я думала, что вакансия закрыта, как и вопрос о том, что я поеду в Америку… - О, нет-нет, там есть уважающие меня люди, да они и Юнхо знают, они согласились подождать, так что, всё в порядке. Ты поедешь, куда и планировалось. - Но я… - Юна, дочка, - улыбнулась мама, перебив меня, - папа так рад, что ты вернулась, что поддерживаешь его. Он бы не выдержал ещё одного твоего выкидона, правда, дорогой? - Ну, - хохотнул отец, - Юна, всё-таки, смышлёная девочка. Разок мы все можем подурить, особенно в молодости, но за ум-то браться надо, да?        Я смотрела на них, они на меня. Чувствуя, что задыхаюсь от безысходности, я не знала, что сказать? Отказаться? Отец начнёт злиться, разочаруется во мне, ему опять сделается плохо. Да, я эгоистка и думала всегда о себе, своих развлечениях, но прежде не стоял вопрос жизни кого-то из родных. Отдавая себе отчёт в том, что если начну новый спор, то могу стать виновницей смерти, я не могла и рта раскрыть. Помня мамины обвинения, когда я приехала в больницу первый раз, и мне в лицо выдали, что из-за меня папа чуть не умер, я не хотела пройти по этому адскому кругу повторно. - Ну, что ты молчишь? – нажала мама. – Папа рад, что ты вернулась и готов принять тебя назад. Образумившуюся.        Он распахнул объятья, призывая меня подойти к нему. Я медленно, осторожно, боясь разрыдаться на каждом шагу и чувствуя, как по сокращении расстояния между нами теряю себя, волю и право на счастье, приближалась. Подойдя, я осторожно наклонилась, и он меня обнял. - Молодец, Юна, ты молодец, - похвалил он меня, похлопав по спине, - к тому же, в Штатах за тобой не будут так плотно носиться журналисты, как они смогут делать это здесь. Там тебе будет спокойнее и легче.        Не помню, как я вышла из палаты, и говорили ли мы о чём-то ещё. Я думала только о том, что мне придётся улететь, что я не смогла отстоять себя, воспротивиться. Мысль, что мне как-то надо будет сказать об этом Хёнджину, пугала, сотрясала и причиняла боль. Я не хочу быть очередным человеком, который его оставит, я не хочу его оставлять! Я не могу его оставить, и не могу не улететь. Что мне делать? Что?! Как он воспримет сообщение об этом? Как я расскажу ему это? Поедет ли он за мной в Штаты? Я видела в этом единственный выход, но не представляла себе, чтоб Хёнджин согласился бросить работу, друзей и всю свою устоявшуюся жизнь ради меня. Я успела достаточно его узнать, чтобы понять, что он всегда ждал человека, который всё бросит ради него, а я поступлю как Йеджи, хоть и не по своей воле. Поймёт ли он? Простит? Он спросит, почему я не отказалась… Ему покажется смешным, что я побоялась разволновать отца. Взрослый мужчина мог бы, наверное, отпустить дочь, окончившую университет, в независимую жизнь? Почему я не смогла отказаться? Почему не объяснила ничего? Я трусиха, трусиха, которая сдалась. Был ли обратный ход? О чём угодно другом я бы помчалась советоваться с Хёнджином, поделилась с ним, но об этом он не станет разговаривать, он не будет слушать о том, как я выбираю между ним и карьерой, он захлопнет дверь, он запишет меня в очередные предательницы.        Господи, что же мне было делать? Что делать?!