Грешница и праведник

      Прокатившись тогда из клиники с Хёнджином на мотоцикле, я почувствовала всплеск адреналина и неописуемую сладость уходящего момента, раскрашенного опасностью, подчёркнутого ею. Но не только риск для жизни мог обозначить что-то, что не хочется терять, за что хочется ухватиться. Вечерний отлёт в Штаты сделал наше утро щемяще счастливым, счастливым настолько, что мне трудно было дышать от этого счастья. Оно переполняло меня, но хотелось вбирать в себя ещё и ещё, чтоб насытиться им и прихватить с собой.        Проснувшись, мы даже «доброе утро» друг другу не сказали, только лежали, глядя глаза в глаза, улыбались и соприкасались. То откидывали упавшую на лицо прядь, то гладили плечи, то обнимали. Как-то одновременно нас потянуло к поцелую, и он перешёл в занятие любовью. Хёнджин открыл мне новые грани этих занятий. Что-то внутри меня подсказывало, что я вряд ли захочу когда-либо променять подобное на другое. На другого. Даже если по какой-то нелепой случайности напьюсь и захочу секса, я вспомню об этой ночи, об этом утре, и пойму, что не хочу ничего иного. Только Хёнджина и то, что он мне даёт. Его любовь. Не на словах, не в обещаниях, не в перспективе, а сейчас, здесь, когда нужно. Любовь, которая не была абстрактной, возвышенно-отстранённой, заоблачной. Она была живой, с пониманием, сочувствием, соучастием, поддержкой и неподдельным беспокойством. Наши судьбы, или этапы формирования, оказались в некоторой степени похожи, потому нам и оказалось проще, чем кому-либо ещё, ощутить тревоги и заморочки друг друга. Безучастность родителей, наша эксцентричность, показушность, неприятие лицемерия при том, что сами не решались обнажать настоящих себя – это не просто объединило, но и сроднило. При всей своей вредности и язвительности, Хёнджин оказался умеющим быть нежным, и пусть на словах от него по-прежнему не дождёшься ласкового слова, тепло его взгляда и заботливость касаний перекрывали любые вербальные недочёты.        Мне не хотелось смотреть на время, я знала, что оно идёт, не останавливается, а, значит, близится необходимость отъезда домой, чтобы собрать вещи. - Пойдём готовить завтрак? – спросил Хёнджин. Я поморщилась: - Боюсь, будет уже некогда, надо ехать и собираться… - Да ладно тебе, у тебя самолёт поздним вечером. - Но я медленно собираюсь. И не хочу тратить минуты на готовку, хочу лежать тут с тобой, - обняла я его снова покрепче и уткнулась в его грудь. Он погладил меня по голове: - Но на кухне мы тоже будем вместе. Для того, чтобы быть вместе, необязательно физически держаться. – Я подняла взгляд к его лицу. – Когда машина стоит в гараже, а ты уехал в отпуск, ты не думаешь каждый вечер о том, а не перестала ли она быть твоей? Конечно, её могут угнать, но такой шанс очень мал. А с людьми мы всё время думаем, а ничего ли не изменилось, пока меня нет? Потому что у людей есть свобода воли, и их не заставишь находиться на одном месте постоянно. Однако это не значит, что все люди непременно куда-то подеваются. Я вообще достаточно статичный… - Я не знаю, как выдержу долго без тебя… - Я постараюсь прилететь к тебе как-нибудь. Ненадолго, но прилечу. - Ты знаешь английский? - Ну-у… так себе. Китайский лучше. - Тогда заранее предупредишь, чтобы я тебя встретила. - Да не бойся, я не потеряюсь.        Я опять уткнулась в него, в его плечо: - Хочу нормальный медовый месяц, а не это вот всё. - Он обязательно у нас будет, но позже. Не всё хорошее сразу.        В дверь с той стороны заскребли маленькие лапки. Я подняла голову. - Ками, похоже, тоже хочет завтракать. - Да, так что вставать всё-таки надо, - Хёнджин поцеловал меня и поднялся. – Заказать что-нибудь готовое? - Нет уж, - дотягиваясь до нижнего белья, выбралась я из-под одеяла, - жена я, в конце концов, или нет? - Хочешь отравить меня и остаться вдовой?        Я схватила подушку и швырнула в него: - Да нормально я уже готовлю!        Хёнджин поймал её и ухмыльнулся: - Нормально для кого? Того, кто впервые увидел кастрюлю? - Я убью тебя сейчас! - Ага, так всё-таки хочешь овдоветь? - Нет, мне нравится, что у меня есть муж. Муж, муж, муж! – подбежала я к нему, раздражая. - Не жужжи! - А вот и буду! - Поганка. - Засранец. - Оденься. - Нет, трусов хватит, буду так завтракать. - Юна, блин! - Что, Хёнджин? - Ну, ты напросилась, - подхватив меня под коленками, он поднял меня и, целуя грудь, на уровне которой оказалось его лицо, опрокинул назад, на кровать. Смеясь и обнимая его, я решила, что Ками потерпит ещё полчасика, потому что оторваться от любви было невозможно, даже несмотря на голод. Всё-таки есть что-то, что заставляет забывать о материальном и насущном.       Мы успели только попить кофе и чай, и мне действительно пора было уезжать. Я решительно сказала себе, что не расплачусь при прощании, но на крыльце меня всё-таки пробило, и я никак не могла отцепиться от Хёнджина, словно отрывала часть себя, словно наносила себе кровоточащую рану. Он молча вытер мне глаза кончиками пальцев, поцеловал и крепко-крепко обнял, прежде чем посадить в такси, шепча что-то утешительное и ободряющее, не доходящее до меня сквозь растрёпанные эмоции. Но едва сев в машину и выехав со двора особняка господина Чжана, я достала телефон и стала писать Хёнджину, что уже скучаю и хочу назад.        Дома стало немного не до того. Под ругань мамы – где я была всю ночь? Где меня носило? – я собирала вещи. Она звонила мне раз десять, и её непринятые я увидела ещё в такси, но не стала перезванивать, поскольку всё равно ехала в ту сторону. Не знаю, испугалась она, что я откажусь ехать или ещё что, но волнения её вряд ли касались непосредственно меня. Рассказать ей о том, что вышла замуж, и в голову не приходило. Она не поймёт, не захочет разобраться и услышать меня и мои доводы. А ещё хуже, скажет, что какое-то там венчание без документального оформления ничего не значит. Для них с отцом всегда имело значение лишь то, что подтвердил нотариус, всё остальное – мишура. Как будто до появления в человеческой цивилизации юридических контор ничего вовсе не существовало.        Отец приехал как раз перед моим отбытием в аэропорт, начал давать наставления, желать удачи, объяснять что-то, но всё пролетало мимо моих ушей. Я только кивала машинально, наверное, удивляя этим родителей как никогда – с каких пор я такая тихая и спокойная? А я думала о том, что работа и самостоятельная жизнь позволят мне выйти из-под зависимости счетов, которыми управляет папа, он не сможет заблокировать мою рабочую карту, они с мамой не смогут дотянуться до меня там, в Америке и, с болью отдаляясь от Хёнджина, я с радостью покидала их подконтрольную зону. Как ни странно, даже у самых тёмных моментов есть свои плюсы и, как ни странно, какая-то там неосязаемая и незадокументированная любовь продолжала длиться и через океан, протягиваясь туда за мной, а вот кровное и официальное родство, подтверждённое законом, переставало на удалении играть какое-либо значение. Я выполняла «семейный долг», в душе окончательно отрываясь от этой семьи.

***

       Я втягивалась в работу около месяца. Мне досталось место в Сан-Франциско. Здание генерального консульства на Клей-стрит имело всего три этажа и выглядело как частный особняк, окружённый точно такими же невысокими постройками зелёного элитного района. Дорога вдоль консульства шла вниз и открывала вдалеке холмистый вид на парки Пресидио, и пейзаж очень напоминал некоторые места Сеула. Климат тоже был подходящим, так что временами я даже не сильно замечала, что поменяла страну. Юнхо трудился на другом от меня этаже, но часто бывал в разъездах, отправляясь в посольство в Вашингтон или ещё куда-нибудь, так что сталкивались мы не ежедневно. Однако здесь, в Штатах, мы с братом стали по-настоящему сближаться. Как-то мы разговорились, решив посидеть вместе в кафе, и я с удивлением узнала, что расхваливаемый родителями старший брат, чьи портреты украшали центральные точки нашего дома, чувствовал себя загнанной белкой в колесе, которой отец постоянно недоволен. Тот звонил ему регулярно из Сеула, указывал, рекомендовал, критиковал и крайне редко хвалил. - Конечно, я понимаю, отец бы хотел, чтобы я перевёлся окончательно в Вашингтон… - сказал Юнхо. Он был старше меня на шесть лет. Я посмотрела на него и, испугавшись, что у него самого никогда не получится сломать эту озабоченность карьерным ростом, успехом и деньгами, прервала его: - Они сами не знают, чего хотят. Ни папа, ни мама. - Что ты имеешь в виду? – нахмурился он. - Что они всегда будут нами недовольны. А знаешь, почему? Потому что они оба не выбрали ту жизнь, какую хотели, пойдя по принципу «надо делать так, как оценит общество». Они создали себе статус, обзавелись большими деньгами, но остались несчастными. И теперь считают, что все такими должны быть. - Но нам-то они желают счастья… - Нет, они желают нам того, что, согласно общественным установкам, должно быть: хорошее место, высокий заработок, востребованность. А разве это приносит счастье? Ты счастлив, Юнхо?        Брат задумался, как будто бы этот вопрос никогда не приходил ему в голову. За месяц я успела понять, что у него нет времени даже на какое-нибудь свидание, не говоря о серьёзных отношениях, встречах с друзьями, походах в кино. - Тут неподалёку очень красивые парки, где можно гулять часами, наслаждаясь чудесной погодой. Как давно ты там был? – не дождавшись ответа, уточнила я. Юнхо ухмыльнулся: - Я ни разу там не был. - Сколько ты тут уже, напомни? - Четыре года. - Ты с ума сошёл, вот что, - поднялась я, - идём, сейчас же нагоним упущенное.        Брат посмотрел на наручные часы. Раньше я не задумывалась об их стоимости, но сейчас почему-то отметила, что такие себе могут позволить лишь избранные. - Юна, завтра рано вставать, не придумывай… - Позвонишь и скажешь, что задержишься. Тебя не уволят за единственное опоздание, тем более ты не рядовой сотрудник. - Так не делается, это работа, Юна, нужно ответственней относиться… - Это жизнь, Юнхо! – перебила я его. – Единственная. И надо успевать пожить. Ты до скольких лет так пахать собрался, ничего не видя? Всех денег не заработаешь, а у тебя их уже очень, очень много. Вполне достаточно даже для того, чтобы взять отпуск за свой счёт ну… на полгодика, примерно. - М-да, - скептично посмотрел он на меня, - отец сказал, чтобы я приглядывал за тобой и не давал совершать глупости. У тебя очень легкомысленный подход… - А мне папа говорил, что ты – гордость семьи, сын, который добился всего и вообще, самый великолепный отпрыск на свете. Но у тебя, судя по всему, другая информация? - Отец так говорил обо мне? – удивился теперь и Юнхо. - Прикинь? – я потянула его за руку из-за столика. – Пошли уже! Научись быть счастливым, а не правильным. - Я вовсе не стремлюсь быть уж совсем правильным, - поддался он. - Но смотришь так, как будто я тебя на грех какой-то толкаю!        Мы вышли на улицу и, не торопясь – я сделала Юнхо замечание, чтоб шагал не деловой походкой, а расслабленной – побрели к чудесной зелени холмов. Возможно, подпорченную клубнику не стоит класть к хорошим ягодам, но я вдруг осознала, как трудно порой понять, кто из нас подгнивший, а кто – хороший? Если мир создавался для радостей, то разве не греховно пренебрегать ими, отказываться от удовольствий и отдыха? Разве не получается тогда, что мнящие себя праведниками как раз совершают самое большое преступление – не умеют проживать счастливую жизнь? Да, в Сеуле я откровенно перебарщивала, так что Хёнджину приходилось тормозить меня, но некоторым людям стоит дать пинка, чтобы они очнулись от своих серых будней, которые сами же не пытаются раскрасить ярче, при всех имеющихся возможностях. Во всём нужно соблюдать баланс, и в делах, и в беззаботных часах.        Здесь, в Сан-Франциско, я впервые подумала, что я не гнилая клубничка, попавшая в корзину с добрым урожаем, а единственная нормальная, выпавшая из мусорного ведра с гнилью. Высокомерно, эгоистично, самоуверенно? Может быть. Но я, по крайней мере, не собиралась загонять никого под свои стандарты через силу. А Юнхо, на следующий день проспавший работу, но не получивший никакого нарекания, поблагодарил за прогулку и сказал, что надо обязательно как-нибудь повторить.        С Хёнджином мы созванивались почти каждый день, в основном – по видео связи. Я делилась с ним всем: рассказывала о коллегах, о том, как общаюсь с братом, обо всех делах. Показывала ему город, если выходила пройтись. Хвалилась покупками. Хотя разница во времени иногда не позволяла синхронизироваться и, допустим, обедать вместе.        Уезжая сюда, я думала, что будет куда труднее. У страха глаза велики. Я представляла тоску и одиночество, ежевечерние слёзы, стресс и бешеную гонку с бумагами. Но наше консульство оказалось не самым шумным и суетным местом, так что, если тоска порой и настигала, так это в кабинете, который я делила ещё с одной женщиной. Впрочем, и с ней можно было выпить кофе и поболтать. Как-то она сказала мне: «Как хорошо, что ты к нам устроилась! С тобой веселее стало». То, что ещё недавно кому-то могло показаться недостатками, вдруг сделалось достоинствами; моя лёгкость разбавляла загруженность, смешливость сглаживала напряжённость, неусидчивость придавала энергию тем, кто давно задолбался в этих тесных офисах. Возможно, мои достоинства всегда были таковыми, только, в излишнем количестве, они давали обратный эффект. Сладкое – вкусно, но переешь его, и затошнит. Яд в малых дозах бывает полезен, а в больших – убивает. Работа в консульстве, осмысляемая с помощью всего, чему научил меня Хёнджин, чему я невольно научилась у него, превращалась в помощника, помогающего обозначить границы, смотивировать себя, дисциплинировать и настроиться на результат. Впрочем, как от секретаря, от меня мало что зависело. Я исполняла, а не организовывала, но тем было лучше – я не погрузилась в мир, где начинаются взятки, коррупция и конкуренция.        В конце лета я обнаружила в своём ящике для корреспонденции конверт с приглашением. От Музея современного искусства Сан-Франциско. Меня звали на выставку китайского художника Ван Байчжэня, чьи полотна будут выставляться в галерее всего две недели – так что не пропустите! Приглашение было оформлено в виде брошюры с фотографиями выставки, и некоторые картины можно было увидеть заранее. И некоторые из них я узнала. Сердце сделало перебой, а на губах появилась улыбка. Я так и не спросила Хёнджина о его псевдониме, но теперь он открылся мне сам, ведь именно в Китае он закончил какую-то там академию живописи или вроде того.        Войдя в снимаемую квартирку, я немедленно набрала его. - Да? – гудков через шесть откликнулся сонный голос. - Разбудила? - А сама как думаешь? – недовольно проворчал Хёнджин. - Почему ты не сказал, что приезжаешь?        По ту сторону раздался зевок и, после паузы: - А зачем говорить? Ты же и так поняла. - Тебе повезло, что я у тебя такая умная, но мог бы уже и научиться озвучивать. - Ну, извини, тебе не повезло, что я вот такой не говорливый. - Так не честно! Тебе повезло, а мне – нет. Сделай что-нибудь! - Подогнать тебе другого мужика? Не дождёшься. - Мне другого и не надо. Ты и так мой best present. - Best? А что, есть какие-то другие? - Не придирайся к словам! - Ты же придираешься к их отсутствию, значит, я буду к их присутствию придираться.        Всё-таки, мы оба с Хёнджином в чём-то были неисправимы. И в этом была особая прелесть.        Сказав на работе брату, что собираюсь пойти на выставку Ван Байчжэня, я изумилась тому, что он тоже туда собирался. Юнхо интересовался искусством, и выкатил мне поток информации о том, что данный художник – что-то вроде Бэнкси, творящий анонимно. Он никогда не показывает своего лица, никто не знает, как он выглядит, сколько ему лет, но в последние лет пять его картины набрали такую популярность, что стоили целое состояние! - Да ладно? – округлила я глаза. Никогда прежде не интересовалась живописью и ничего в ней не понимала. И никогда не спрашивала Хёнджина, сколько же он всё-таки получает, какими владеет средствами. Шик и блеск особняка для меня оставались на совести Гынсока. И вдруг, картины, стоящие целое состояние… Я с ужасом вспомнила, как пыталась «купить» Хёнджина в клубе при знакомстве, а потом думала, что он нищий, оглядывая его однушку, не ремонтировавшуюся полвека. Как потешало его, должно быть, моё поведение. - Да! Ты что, Ван Байчжэнь – будущая легенда. Я всё хотел выбраться на его выставки в Корее или Шанхае, или Гонконге, но не было времени. И вот, он приезжает сюда! Замечательно. - Да, замечательно, - ошеломлённая, повторила я. - Даже мама купила его картину пару лет назад.        Чуть не поперхнувшись кофе, я закашлялась и, с трудом выдохнув и продохнув, округлила глаза: - Мама?! - У неё в кабинете висит, не помнишь? Если она не перевесила, но когда я приезжал под Новый год – была на месте.        Я, конечно же, помнила эту картину, но никогда не обращала на неё внимания. В том числе и потому, что для меня всё это искусство всегда было ерундой, блажью, тупой роскошью, не имеющей смысла. И даже если мама однажды когда-то произнесла имя «Ван Байчжэнь», я не запомнила. Да и мама, если купила её, то лишь из-за дороговизны и «крутости», а не потому, что сама в этом что-то понимала.        В её кабинете висело полотно, на котором была изображена золотая клетка без задней стенки. В ней сидела птица, сквозь прутья грустно смотрящая на лежавший за ними ключ. Картина была многогранной аллегорией, потому что ключ вроде бы и был в пределах досягаемости, но у птицы были крылья и клюв, которыми она не могла его воткнуть в скважину и повернуть – она была к этому физически не приспособлена. Но при этом, у неё был позади прямой путь к спасению, который она не замечала, упорно считая, что должна сломать оковы, и только так выбраться. После сорвавшихся у мамы фраз тем утром, когда она призналась, что не такой жизни хотела, я подумала, что, может, она интуитивно видела в этом сюжете себя? Меня словно молнией ударило, и я спросила Юнхо: - А ты не помнишь, как называется мамина картина? - «Цена свободы» или что-то в этом роде. Точно не помню.        Цена свободы… И надо же, что мама купила именно её! Понимала ли она её значение? Помнится, она сказала что-то вроде «настоящие птицы пахнут, лучше повешу нарисованную, она тут как живая!». И хотя бы в этом она была права. Хёнджин рисовал изумительно реалистично. Умел создавать объём и даже иллюзию, так что тень от передних прутьев сначала создавала эффект цельной клетки, и только присмотревшись можно было понять, что задние прутья – только тень, они нам кажутся, а на самом деле нам ничего не мешает пройти насквозь.        Надо будет ему сказать, что, возможно, тёща оценит его куда лучше, чем предполагалось.       Когда он вылетал, мы договорились встретиться в музее. Экспозиция «гастролировала» и без художника, так что ещё до него всё должны были разместить и развесить. Я думала, что приду одной из первых и свободно пошатаюсь по трём залам, выделенным под его творчество, но не тут-то было. Во-первых, я как всегда провозилась со сборами и приехала на час позже планируемого. Во-вторых, Ван Байчжэнь действительно оказался знаменитостью, так что на выставку сбежался весь Чайна-таун, располагавшийся неподалёку от музея. Гид отвечал любопытствующим про ту или иную работу, всегда оговариваясь о многозначности работ художника, его глубокой мысли и подтекстах. Пару картин я видела в студии Хёнджина, и это было приятное узнавание, словно я оказалась дома. В меня ворвались запахи, звуки, ощущения. Будто где-то мимо пробегал, шлёпая маленькими ножками, Ками. Я дошла до центрального экспоната, висевшего отдельно от других, и замерла. Наши беседы и разговоры не прошли даром, и Хёнджин создал великолепный натюрморт, подписанный «Power of love». Доллары, воны, йены и юани, как пожухлая листва, поражённая какой-то фитофторой или тлёй, скручивались, чернели и рассыпались, превращаясь в зловонную кучу праха и мусора, над которой начинали кружиться мухи, в которой заводились личинки. На этой куче лежала опрокинутая пустая корзина, а в ней, прямо из её дна, прорастал зелёный, красивый кустик, на крепкой веточке которого висела единственная, алая, красивая, спелая и свежая клубника, поразительно подчёркивающая тленность окружающего фона. Ягода была исполнена так натурально, что её словно можно было сорвать, протянув руку. - Ну как тебе? – раздалось над ухом, и я, вздрогнув, взвизгнув, брызнув слезами в развороте, кинулась Хёнджину на шею и повисла на ней. - Ты приехал! – прошептала я, начиная целовать его с щеки и плавно дойдя до губ. Хёнджин быстро чмокнул меня и указал глазами на полный зал посетителей: - Куда делись ваши манеры, сударыня? - Да пошли они на хрен! Я так соскучилась! – опять прижалась я к нему, и он тоже меня обнял. Крепко-крепко. - Я тоже, - тихо произнёс он. - Тебя от аэропорта довезли или ты сам добрался, не заблудился? - Да и заблудился бы – ничего страшного, всегда можно сориентироваться по зданию Арсенала, это же Сан-Франциско. - Это какая-то местная достопримечательность?        Хёнджин загадочно приподнял брови: - Всё-таки, я куда больше тебя развращённый человек…        Группка китайцев спросила у гида что-то про данную картину, и тот принялся разъяснять: - Ван Байчжэнь впервые экспонируется в Западном полушарии, поэтому специально для такого случая создал эту работу. Обычно у него были восточные мотивы, но здесь мы видим несвойственное ему изображение не хризантем, лотоса или, допустим, бамбука и сливы, а клубники. Изображение доллара наряду с азиатскими валютами показывает, что капитализм, как основной заказчик прогресса, является так же причиной экологических проблем… - Давай отойдём подальше? – предложил Хёнджин, отодвигая меня от хлынувших зевак, слушающих «расшифровку» картины. - Откуда экскурсовод берёт эту информацию? Сам на ходу сочиняет? – шёпотом спросила я. - Нет, им Гынсок методички пишет. Смотрит на мои картины и, зная, что я не специалист объяснять то, что подразумевал, набрасывает сам. - Да вы великолепный тандем! – посмеялась я. – Но ты одобряешь его интерпретации? - Да мне без разницы. Как не объясняй людям, что я хотел сказать, они всё равно додумают то, что им нужно. И наверняка найдётся кто-то, кто обидится на изображённое, потому… ну, не знаю, я изобразил разлагающейся национальную валюту и задел чьи-то патриотические чувства. - О да, так обычно и бывает. - Так ты не ответила. Тебе-то понравилось? - Очень! Это же мой портрет! – Он улыбнулся: - Есть некоторые несовпадения… Всё-таки, клубника в корзине, а не наоборот, так что клубникой должен быть я, - иронизируя, Хёнджин поцеловал меня в висок, обнимая за талию. Я покачала головой и постучала указательным пальцем ему в область сердца: - А разве я не внутри? - Ну, хорошо, - смирился он, - это твой портрет. - Ура! Кстати, ты знал, что моя мама, оказывается, пару лет назад купила твою картину? - Да? – вид у него был не ведающий. – Какую? - С птицей в клетке. Что-то про свободу. Как ты её назвал? - Я никак не называю свои картины, их Гынсок называет. - И эту?! – ткнула я на центральный, зафиналивающий выставку натюрморт. - Конечно. Все. - Врёшь! – пихнула я его локтем. – Гынсок говорил, что терпеть не может английский язык, он бы так не назвал. - Какая у нас память хорошая, поглядите! Ладно, раскусила, эту назвал я. - Сила любви, значит, да? - Интересно, - вслух задался вопросом стоявший неподалёку ценитель искусства, какой-то мужчина в солидном костюме. Он разглядывал клубничку в корзинке. – Сколько стоит эта работа? - Она не продаётся, - бросил ему Хёнджин. Мужчина посмотрел на молодого смазливого парня, как на невежду, вторгшегося в его философско-созерцательный процесс: - Да? Вы уже узнавали? - Да. - Интересно, почему? Я бы за неё дал хорошие деньги. - Потому что любовь не продаётся, - сказала ему я, и он, сделав ещё более недоумевающее лицо с выражением «вот же неадекватная молодёжь», качнул головой и пошёл дальше. - Дебил зажравшийся, - прошептал Хёнджин себе под нос. Его явно оскорбил пренебрежительный взгляд, который тот на меня бросил. - И не говори, эти богатеи – такие тупицы, ничего в жизни не понимают! - Ну, не все, есть посмышлёнее. - Ты надолго прилетел? - На две недели. - А потом? - Тебе опять надо знать, что будет потом? - А ты опять изображаешь, что тебя это не волнует? - Я этого не говорил. - У меня отпуск будет только на Рождество, а это – снова разлука на три месяца! - Но эти же мы продержались? - Продержались, - гордо просияла я. – Но постоянно так жить я не смогу! Надо будет залететь на Рождество и уходить в декрет. - Что?! – уставился на меня Хёнджин. - Что? – беспечно уточнила я. - Ты… шутишь? - Может быть. А может быть и нет. - Ты уже так устала от работы? - Я уже так устала без тебя.        Он взял меня за руку, и заговорщически потянул в сторону выхода: - Идём отсюда, я тоже без тебя устал. - Куда это ты меня тянешь, уж не в постель ли? - А ты что-то имеешь против? - Я не такая! Давай пройдёмся сначала по городу. Погода волшебная! - Нет, я хочу тебя, - притянул он меня к себе, шепча на ухо: - Мне нужна спальня, кровать, ты. - А ты знаешь, какие тут пляжи? Изумительные. - На них, как стемнеет, я тоже могу тебя трахнуть. - А какие парки! - Газоны тоже подойдут. - Боже, я вышла замуж за какого-то озабоченного! Какой же ты грешник, Хёнджин! - Кто бы говорил…        Мы вышли из музея, и он, заведя меня за угол, прижал к стенке и поцеловал. Думать о том, что будет через две недели и дальше, расхотелось. Когда-то я слышала фразу: «Найди себе дело по душе, и тебе не придётся работать ни одного дня». Теперь я могла дополнить её другой: «Найди своего человека, и тебе больше никогда не придётся волноваться о будущем, горевать в настоящем и сожалеть о прошлом». Вот такая она – сила любви.