Бремя тайн

Себастьян ворочается в постели уже которую ночь, не отпуская воспоминания о том дне. Он касается ладони там же, где, казалось, остались её отпечатки. Намертво врезалось под коркой прикосновение к девичей коже — губы и щеку нестерпимо опаляет жаром, стоит ему забыться. И мажет, и душит, и мнёт. — Зачем ты вообще думаешь об этом, кретин, — он ругает себя шёпотом, потирая горящее от стыда лицо ладонями, и дышит через рот. И сердце, проклятое, никак не уймётся. Амелл не выходит из его головы. Но страх разбудить соседей по комнате — особенно Гонта — вскоре успокаивает. Их-то меньше всего волнуют душевные метания Сэллоу по ночам, особенно в преддверии СОВ. Утром, следуя за Оминисом на завтрак, хочется обратиться в прах от угрызений совести. И от непристойных мыслей ночами. И от поступков, совершенных ранее. И от избегания мыслей об Анне и Соломоне. Себастьян всё ещё сам себе не может признаться в деянии, которое кровавой тайной связало Нилаир и Оминиса в Крипте. Липкое, тягучее, копошится внутри, словно червь, топит его с головой, беспощадно вгрызается в воспалённый от усталости мозг. Сэллоу на грани распада. Он так старательно пытался нагнать собственную тень, не оглядываясь назад, что забыл о тех, кто в нём нуждался. Отчаяние от невозможности что-либо исправить забирает последние силы. Речь директора вызывает сильный дискомфорт у присутствующих, и, к счастью, инициативу перехватывает профессор Уизли, озвучивая трогательные слова прощания с замечательным коллегой и преподавателем. Амелл сидит в самом конце стола своего факультета, близко к дверям. Ей хватает стойкости выдержать пренебрежительный тон Блэка и сохранить лицо после того, как сотни кубков устремляются к потолку, чествуя Элеазара Фига. Человека, который привёл её в этот зал несколько месяцев назад и открыл завесу тайн волшебного мира. У Себастьяна слипаются веки, но с усилиями он находит её лицо в толпе когтевранцев. Воспоминания неволей накатывают, заставляя прикасаться к ладони и щеке, и прокручивать заново тот момент, когда он поднял глаза и столкнулся со взглядом Амелл. Пронизывающий. Распаляющий. Подчиняющий. Сэлоу спешно пытается согнать морок, тряхнув головой. Это помешательство не остаётся без внимания Гонта: он прекрасно ощутил все движения и настроения ещё в больничном крыле. Однако то, что трансформация Амелл так жёстко и эффектно собьёт спесь с их общего товарища, Оминис никак не ожидал. Это порождает неопределённость на краю сознания: восхищение или тревога? Все эти дни Нилаир избегает общения. С Себастьяном — понятно. Но Гонт — он же другой. Он не будет говорить о своих проблемах, он всегда выслушает, подберёт нужные слова. Оминис не думает об этом в таком ключе, а Сэллоу готов себя заживо закопать за то, что не оказался рядом в нужную минуту. За то, что не раскрыл объятия, позволив выплакать всю тяжесть, всю боль, что копилась огромным комом с тех самых пор, когда Нилаир узнала о своём зачислении на пятый курс. За то, что добавил новых переживаний: о себе, об Анне, о своих преступлениях. Слизеринец видит, как девушка спешно покидает зал, стоит Блэку закончить вечер коротким язвительным напутствием. Она избегает расспросов компании гриффиндорцев, от которых Сэллоу так хочется плеваться. Кратко отвечает отказом нежной Поппи, которая вдвое ниже Амелл, и всегда смешно держится за рукав мантии подруги, когда они быстро идут по коридору. Она не оглядывается на стол Слизерина. Себастьян видит, как её силуэт растворяется в десятке других покинувших зал учеников. Он хочет пойти за ней, но одёргивает себя. Нельзя. «Ты не заслужил», — слова Соломона больно жалят куда-то под рёбра, и юноша чертыхается. — Всё в порядке? — Оминис слегка поворачивает голову, вслушиваясь в движения товарища. — Она ушла, — говорит Себастьян с придыханием, и Гонт слышит колотящееся сердце. Кажется, что над ухом, совсем рядом. Сэллоу же такой искрящийся, несдержанный. Она. Оминис неловко задевает пальцами столовое серебро, холодком покалывающее пылающую кожу. Оно стучит в его собственной груди. И уши предательски горят. А ведь Себастьян даже не назвал имени. Гонт чувствует, слышит, как напряжено тело друга. Хруст фаланг от сжимающихся кулаков, нетерпеливое дёрганье ногой, и скрежет по столешнице ногтём. Оминис считает секунды в ожидании, когда друг сорвётся с места. Ведь он всё уже понял. Ком тошноты встаёт поперёк горла от неприятного ощущения и желания всё бросить, сбежать. Зависть. Ведь Оминис Себастьяну не ровня. — Оминис, чего ты ждёшь? — голос волшебника звучит, как натянутая струна, так нетерпеливо и нервно. Себастьян крупно вздрагивает, понимая, что привлёк внимания несколько больше, чем хотел. Он наклоняется ближе к ошарашенному Гонту и продолжает вполголоса, кладя ладонь ему на плечо. — Ей… нельзя быть одной. Не сейчас. Абсурд. Просто смешно. Нет, он издевается? — Что ты имеешь в виду? — Оминис распрямляет плечи почти вспыльчиво. Он хмурит брови и головы не поворачивает в сторону Себастьяна. Всё же так просто сейчас: он пойдёт и утешит Нилаир, она его простит, и они будут общаться, как и раньше. Делов-то. Оминис принципиально пропускает себя в этой схеме — всем обычно не до него из-за слепоты. В прошлом учебном году так точно было не до него. До всего было дело, кроме него. — Я не тот, кого она сейчас хотела бы видеть, — Сэллоу произносит это так серьёзно и по-взрослому, что Гонт просто не верит своим ушам. И Себастьян ничего не добавляет. Обычно раскидывается чем-то вроде «ради меня», «ради Анны», а сейчас молчит. Кажется, тоже что-то понял. Ведь Оминис сделает это даже не ради Амелл, а ради себя. Он сам хочет быть ближе к Нилаир. Слизеринец долго раздумывает перед Криптой, переводит дух, прогоняет непривычное для него смущение и стыд. Это всего лишь мимолётная симпатия. Простое увлечение, которое развеется за одно лето, стоит нагрузить мозг чем-то действительно важным и необходимым. Когтевранка сидит у стены недалеко от входа. Ощущение тревоги и опасности покусывает за загривок, когда решётка с грохотом захлопывается за спиной. Необъяснимый страх встречи наливается свинцов в ногах, не позволяя сделать и шага вперёд. Странная сила давит на лёгкие, отравляя каждый вдох, отзывается болезненными пульсациями под рёбрами. Ладонь Оминиса потеет, и палочка норовит выскользнуть из руки, оставив его совершенно беспомощным. Нилаир глубоко дышит. И воздух пропитан отнюдь не страхом. Боль и злость сжигают лёгкие. Хочется кричать, но Амелл только выдыхает, прогоняя навязчивый шёпот в голове. Она не станет ими. Боковым зрением Нилаир замечает друга. Немного растеряна, и каким-то образом себя выдаёт. Ей никогда не удавалось понять, как Гонт, будучи абсолютно слепым, мог так легко читать её. Видя его лицо, она ненадолго расслабляется. Присутствие слизеринца успокаивает. — Даже представить себе не мог, что однажды мы будем присутствовать на похоронах нашего преподавателя, — выходит более сухо, нежели он чувствует на самом деле. С коротким вздохом он садится рядом с Амелл, соприкасаясь с её плечом. — Рад, что профессор Уизли произнесла речь, почтив память профессора Фига. Он оставил о себе… — Оминис, даже не начинай, я тебя умоляю, — надломанный голос разрезает тишину, и когтевранка прикрывает ладонью глаза. — Он не заслужил такой участи. И я не заслужила своего имени… Девушка спотыкается в словах, заикается, но не плачет. Истерику выдаёт только необъяснимая сила, готовая разорвать рёбра и трепещущееся в груди сердце. Костлявая мерзкая рука паники цепляется за ворот его рубашки и сдавливает горло. — О чем ты, Нил? Что происходит? — Оминис переходит на шёпот, будто эта необъяснимая сила его может услышать. Он замечает, как руки предательски дрожат, и прислоняется к холодной стене Крипты спиной. Странная магия приводит в движение комнату. По каменному полу с треском прокатываются мелкие камни, откалывающиеся от сводов, двигаются бочки и ящики, скрипят цепи, держащие жаровни под потолком. — Если бы я не была такой слабой и наивной, они были бы живы… — юноша слышит отголоски безумия в её словах: искусственное, извращённое, отравляющее, — Соломон, профессор Фиг… они были бы живы… Я убила Ранрока слишком поздно, я ничего не изменила… Моментами закладывает уши. Бормотание Нилаир под толщей воды, откуда Оминис никак не может вынырнуть. Она повторяет имена, кается в их смертях, снова называет себя чудовищем. Сама едва дышит — хватает ртом воздух, словно рыба. Ещё мгновение — лишит сознания Гонта и позже себя. — Нил, прошу, остановись, — вымученно выдыхает он, находя руками её плечи, затем лицо. Его палочка давным-давно лежит где-то на полу. — Ты сейчас убьёшь нас обоих. Прохладные пальцы очерчивают скулу и линию подбородка, считывая каждый ожог и порез, доставшиеся ей в боях, ладони бережно закрывают уши, будто пряча от всего мира. Амелл таращится на побелевшее лицо Оминиса и в его невидящие глаза, готовые сомкнуться от бессилия. Она с ужасом смотрит, как красная дымка стелется вокруг них, притаптывая их к земле, давит на стены. Нет. Нилаир не будет похожа на них. Волшебница запечатала большую часть собранных чувств и эмоций Исидорой, но малая доля проклятых миазм всё же вырвалась на свободу. Познавшая боль утраты после предательства Себастьяна, смерти профессора Фига, после убийства Руквуда и Ранрока, а также их сторонников, она была отравлена этой ужасной магией. Отчаяние кормится болью и безумием. Нилаир с титаническими усилиями поднимает свою волшебную палочку и делает взмах, чтобы рассеять зловещую энергию. Её магия противится, бурлит, хочет смешаться, но страх и желание защитить Оминиса от самой себя подчиняют волшебство. Силки спадают с их лёгких, и они делают жадный вдох сырого и прохладного воздуха Крипты. Амелл с трудом держит голову, прислоняясь виском к щеке Оминиса. Парень вдыхает запах её волос невольно — он едва может шевелиться. Абсолютно непристойное поведение для человека его статуса, пусть в волшебном обществе все не так зациклены на этикете. Он так завидовал свободолюбивому Себастьяну, которого в последнюю очередь заботило то, что говорят люди за спиной. От опалённых локонов неприятно пахнет прибитым дождём пеплом, а от ворота мантии засушенными травами, которые добавляют в противопростудные отвары. Мышцы лица едва ли слушаются, когда он хочет улыбнуться. Говорить первое время не получается, сил хватало только на дыхание. Гонт не хотел считать, сколько времени они так просидели. Вернее не мог — постоянно проваливался в полудрёму под тихое сопение когтевранки. — Я чуть не убила тебя, Оминис… — понимая, что оба уже в сознании, говорит Нилаир и немного отстраняется. Гонт, привыкший к её телу рядом, вдруг чувствует пустоту и холод. — Расскажи мне, Нил, — он не даёт сказать что-либо ещё, требовательно хватает ладонь девушки и сжимает в своей, — расскажи, что это за магия, что случилось с тобой после того, как Руквуд… Она честно отвечает на каждый вопрос, упоминая каждую мелочь. Гонт молчит, едва ли может поверить в то, что слышит, но доказательства неоспоримы. Амелл говорит, что нити древней магии пронизывают всё вокруг, что Хогвартс построен не без помощи этого волшебства. Ей не нужно знать непростительные заклятия, чтобы убивать, сила, что струится в её венах, способна обращать армии в прах и равнять города с землёй. Она говорит, что не отличается от Себастьяна ничем — такая же убийца. — Ты это делала ради защиты! — оправдывает её Гонт, и чувствует, как девушка беззвучно смеётся, позволяя себе прикоснуться пальцами к его лицу. Руки у неё совершенно сухие и горячие. — Без разницы, Оминис. Её душа уже расколота. Оминис чувствует себя мотыльком под колпаком стеклянной банки, бьётся о стенки принятия новой реальности. Он не может отпустить двух волков, набросивших на себя овечьи шкуры. Глаза почему-то жжёт от слёз. Нилаир и Себастьян — пожарище нечестивцев. А мотыльков так манит огонь. Они покидают Крипту уже глубоко за полночь, вверяя её стенам ещё одну кровавую тайну.