Легенда о горных детях

У местных была легенда о горных детях, легенде этой много-много лет. История о семи детях на горных склонах живёт до сих пор, даже когда здешнее племя – нет. Все они попали в горы и стали духами, все в разное время и при разных обстоятельствах, но все понимают друг друга. Увидеть их к удаче, вот только почему? Они стараются помочь другим, раз им не помогли, но удачу, как бы не хотели, принести не могут, как минимум потому что живым и тем, кто выжить должен, увидеть их не дано без особого повода. Однако, есть ли смысл задаваться вопросами, если люди просто любят придумывать себе что-то, от чего спокойнее спится? Они ведь всегда так делают. Это знать не так уж интересно. Единственное, что семеро мирных духов и сами считают мистикой, так это как легенда о них ещё жива и с чего все взяли, что их семеро? Действительно, их ровно столько, но изначально Чан был один, а после много-много лет они жили втроем. Неужели храмовники, обустроившие свой алтарь у подножья гор, появившиеся здесь куда позже Чана, Минхо и даже Чанбина, действительно так много помнят и так трепетно хранят предания? Интересно было бы узнать, но уходить с гор они, привязанные местом смерти, долгом или собственным желанием, не могут, так что разведать эту тайну у навечно юных и любопытных парней не выйдет. Зато сами они могут рассказать историю о своем появлении в горах. У каждого она своя, совсем не такая яркая и светлая, как искрящиеся чистотой души, история. Первый дух появился, когда люди, чей народ здесь уже не живет, приносили юношей и девушек в жертву, не зная, что богу жертвы были не нужны. Бог, которому они поклонялись, знать не знал о бедах смертных. Он, оказывается, был богом войны в своем пантеоне, а местные почитали его как бога урожая и думали, что жертва поможет вернуть их истощенным землям плодородие. Какая глупая ошибка. Какая бессмысленная смерть. Люди стали покидать долину в поисках лучшей жизни, никто ведь не хотел, чтобы их дети, матери, братья и сестры умерли от голода этой зимой. А невинного убиенного не приняли на той стороне, его оставили скитаться. Чан стал бы заблудшей душой или гоблинским огоньком; возможно, он стал бы тем, кого путали бы с токкеби; главное, чтобы вонгви не назвали – он же никогда не стал бы никому вредить. Со временем мальчик мог бы потерять себя и даже забыть как его звали, тогда бы душа не смогла больше иметь человеческую форму и точно стала бы мелким призраком, гонимым ветром, и мальчик боялся этого больше всего. Ужасно боялся потерять себя, забыться и в итоге поддаться темным эмоциям. Тогда его под крыло взял местный хранитель – высший горный дух, оберегающий обитателей горы вне зависимости от того, с какой они стороны жизни – и позволил жить на горе как целой душе, но при условии его принадлежности этому месту. Он жил, долго жил. И ему, несмотря на яркую улыбку, было очень тоскливо, пока не появился ещё один несчастный. Его, Второго, загрызли шакалы. Они сейчас тоже уже не водятся в этих краях, а когда водились, их не особо жаловали другие обитатели. Падальщики не уважали местные законы, не подчинялись хранителю, и не ладили с чистой душой, которую любило все живое на горе. Будь Чан сильным духом, он бы помог Минхо. Он много извинялся, а парень с кошачьим разрезом глаз повторял, что Чан не виноват; повторял, что не так уж и больно ему было и не так уж он против остаться в хорошей компании; повторял, что на стороне живых ему почти и не по чему тосковать. Но Чан знал, что энергия Минхо дрожала каждый раз, стоило услышать вдалеке что-то напоминающее шакалий плач. Душа помнила боль тела. И всё-таки он не уходил. Он мог, в отличии от Чана, но решил остаться с улыбчивым тоскующим мальчиком между мирами. Чан показывал Минхо любимые места, Чан помог хранителю выгнать шакалов, которые перешли черту, когда набросились на еще живого человека, Чан хотел представить Минхо хозяину этих гор, но он упирался лет, наверное, пятьдесят. На самом деле, это не так много. Минхо говорил, что пока Чан зовет его по имени каждый день, ему не страшно забыться, а служить кому-то он не хочет. Так и вышло. Минхо был первым существом в горном лесу, чья свобода воли осталась неоспоримой. Хранитель уважал парня и его желание, пока Минхо не был угрозой. А он никогда бы угрозой и не стал, пока на поляне под голубым небом его ждала одна родная душа. Третий заблудился и умер от голода. Так ему рассказали Чан и Минхо, которых он увидел, как только очнулся. На самом деле он со своим лучшим другом сбился с пути. Они должны были пересечь склон до темна, но не успели и оказались в ловушке бушующей в сезон дождей и ветров природы, диких животных и мифов о потусторонних существах, овладевающих этим местом ночью. Им пришлось укрываться от стихии, и делали это парни несколько дней. Удивительно, что они продержались так долго. Позже Чанбин сам догадается, что это его новые друзья не давали бушующему ливню и ветру хотя бы разрушить их ветхое укрытие или привалить их камнями, когда парни пытались пробираться дальше. Еды не оставалось, а собирать дождевую воду оказалось очень трудно. Истощенные, они пытались добраться до дома, но не сумели найти дорогу, которой пришли. Тогда, блуждая, они и погибли. Чанбин помнил, что умер вторым; помнил, как пытался тащить за собой труп лучшего друга; помнил, как слабел с каждым часом и какие отчаянные и жестокие мысли его терзали, но не помнил, что слишком стойкая душа тогда не захотела покидать умирающее тело. Так становятся безумными голодными монстрами. Так становятся вендиго. Если бы тогда Минхо с Чаном не нашли его, Чанбин сожрал бы своего друга и навсегда потерял рассудок. И тогда его убили бы опять – в этот раз расколов душу на сотни осколков. Четвертый пришел очень не скоро и очень неожиданно. Кто-то сказал молодому горящему творчеством художнику, что, если пройти по крутому склону горы — тому, на который выводит дальняя лесная тропа — то станешь свидетелем вида невероятной красоты. Он, конечно же, пошел. Отправился рано утром с мольбертом и новыми красками, на которые на ярмарке неделю назад потратил все накопленные деньги. Торопился, чтобы на холсте и в памяти запечатлеть прекраснейший пейзаж. Хенджин в тот день встал до рассвета и хотел вернуться уже в темень, чтобы успеть написать как можно больше. Идя среди деревьев и камней, парень обращал внимание на блики света в росе и щебет первых птиц, игнорируя все разы, когда ежился от утреннего холода и скользил на мху. Он тогда был влюблен в свою бедную забытую почти всеми жизнь. Он тогда хотел творить. Увлеченный мыслями о красоте мира вокруг, Хенджин не замечал, как за ним по пятам, прячась в кустах орешника и за стволами елей, следовали три любопытных ребенка. Никто еще не приходил на гору вот так, никого так не интересовала красота, в которой эти дети заточены навечно. Они боялись показаться. Знали, что не смогут, но так же и знали, что им станет очень грустно, если все-таки получится. Никто уже очень давно не умирал в их горах. А потом Хенджин сорвался в пропасть. Всего лишь в очередной раз поскользнулся на мшистом влажном камне и не смог устоять из-за того, что попытался уберечь краски, холст и большой мольберт. Он успел испугаться и напугать мальчиков и все живое на горе пронзительным криком, но не успел почувствовать боли – единственное, что утешало. Детям тогда все-таки стало грустно, особенно Чану, которого Минхо потом долго убеждал, что они бы ничем не помогли. Хенджин сильно испугался, очутившись с тремя незнакомцами, и был в настоящем ужасе, когда вспомнил, что произошло. В отличии от Чана, чьих стенаний никто не слышал; Чанбина, который умирал так долго, что еще будучи живым свыкся с этой мыслью; и Минхо, который свою жизнь не любил вовсе, Хенджин совсем не хотел умирать и не хотел осознавать происходящее. Со временем он свыкся. Тот самый пейзаж помогал ему думать и принимать, когда Хенджин днями сидел там, среди трав и цветов, сам похожий на увядшую анемону – потускневшую и ужасно печальную. Та красота, которую он так хотел увидеть, стала причиной его смерти и она же помогла смириться с нею и с тем, что теперь он не окажется больше в своей тесной и ужасно одинокой комнате дома – теперь его домом и была та красота. А впервые обратился к другим мальчикам он когда попросил их помочь ему придумать как можно эту красоту запечатлеть, когда его краски кончатся. Они пообещали искать способ. Пятый не помнил как оказался здесь и вообще умирал ли. Он словно и не существовал прежде. Словно он был рожден в горном воздухе и речной воде, но при этом был уверен, что он человек. У его души было имя, и он знал, что его нельзя забывать. Знал, что живые и мертвые отличаются, и ничего не помнил о своей жизни, но продолжал уверять, что в нем остались эмоции тех времен. Джисон тоже не мог покинуть гору, хотя пытался не раз. Он не смог поговорить с монахом, который пришел медитировать в горную пещеру, хотя добрые несколько дней искал способы сделать это. Способы были, но не человеческие. Джисон же был уверен, что должно получиться по-человечески. Как же ему было интересно понять что с ним не так. Со временем это любопытство преобразовалось: Джисон хотел знать кто он на самом деле такой. Никто не гнал его взашей, но ощущать себя чужим везде и всегда очень тяжело и грустно. Джисон хотел бы обратиться к мудрым старшим, но все никак не решался. Чан и Минхо тогда сильно тосковали, оплакивая смерть близкого, самого ценного, друга. Оба они стойко держались и улыбались младшим друзьям, хотя нужды в этом никакой не было. Они же не дураки, они видят. Они чувствуют скорбь природы, скорбь своих друзей и друг друга. Чанбин и Хенджин тоже были знакомы с рассеявшимся горным духом, им тоже было тяжело, но почему на сердце камень был у Джисона он сам толком не понимал. По словам Чана, он появился на горе почти сразу после смерти ее хранителя. Джисону казалось, будто он не увидел кого-то родного. Как будто родился без частички себя и теперь эту частичку дожидался. От этого путающего чувства становилось только тяжелее и холоднее. Очень одиноко. Но Джисон все равно не решался обратиться к друзьям, пока однажды не был пойман с поличным рыдающим в сырой темной пещере, где спят светлячки и чьи-то забытые мечты. И кто бы мог подумать, что найдет его Хенджин, с которым, как Джисон думал, они не особо ладили и постоянно грызлись. Он просидел с мальчиком всю ночь. Сначала они молчали, а потом, когда Джисон успокоился, Хенджин придвинулся ближе и коснулся своим плечом его. Джисон тогда впервые рассказал кому-то о том, что все это время было у него на душе; а Хенджин все выслушал и сказал только, что Джисон это всего лишь Джисон. Когда-нибудь он узнает больше, если суждено, но если нет, то и этого хватит. Шестой человеком точно никогда не был. Тем страннее, что он стал одним из разношерстной компании детей. Маленький лисенок, чья мать зачастила ходить к людям и однажды не вернулась, прибился к пяти мальчикам, когда увидел Джисона с Хенджином почти дерущимися в лесу. Он только убежал от буйных сородичей, которые почему-то не жаловали еще не очень сильного малыша. Мальчики тогда одинаково громко испугались чего-то шустрого в кустах, а когда увидели у него на ребрах следы от когтей, схватили лисенка и отнесли к Минхо, тот же ворковал с малышом еще пол ночи. Тогда они зачем-то сказали ему не поддаваться обидчикам. Как будто он сам не знает. Как будто он не пытался. Они, интересно, вообще были в курсе, что фырчал и пушистым хвостом о землю лисенок лупил действительно от недовольства, а не потому что "как будто он нас понимает, как мило"? Вообще-то, понимает. Каждое слово понимает, как понимает и чувство безопасности рядом с этими шумными странными детьми, и тепло от их рук, правда, не всегда желанное. Когда Хенджин ловил его, издавая странные звуки, и принимался чесать, гладить и обнимать, лисенок часто из чистой вредности кусал его за пальцы. А потом, спустя несколько минут драматичных выкриков и изображений мучительной смерти в цветах и травах, запрыгивал к нему на живот и сворачивался калачиком. Тогда Хенджин гладил его, больше не опасаясь за пальцы. С ними его не задирали другие наглые лисы и не гоняли доказывающие свою силу волчата, их все животные – и не только они – любили и уважали. И лисенок вполне понимал почему. Кажется, никто не возражал, когда он начал появляться несколько раз в неделю, а после и прибегать каждый день. Кажется, они иногда высматривали рыжие уши и пушистый хвост среди кустов, дожидаясь их нового четвероногого друга. Кажется, они любили его так же, как он их. Они даже дали маленькому лисенку имя – Чонин. Чонин, вообще-то, был очень любознательным. Он любил слушать истории о былых временах, о людях, о разных духах, сидя у ног Чана. Любил, когда Минхо рассказывал ему о названиях цветов и деревьев, правда как он их так ловко отличал Чонин не понимал. Еще он любил, когда Джисон таскал его по всяким зарослям и постоянно болтал о том, где ягоды с орехами вкуснее. Чонин даже однажды попробовал – ничего особенного, мясо намного лучше. Он любил быть с ними. Поэтому, подстреленный охотником, он бежал со всех своих ослабевающих лапок, чтобы спрятаться в объятьях ласковых детей, но не успел. Чонин, умирая под кустом орешника, в который его однажды кинул Джисон, скулил и плакал, думал о том, как не хотел бы расставаться с надоедливыми шумными друзьями. Они услышали плач лисенка, испугались, и пришли, но было поздно. Яркая некогда шерстка слиплась от грязи и крови, и трава вокруг побагровела от нее же. Казалось, мех даже потускнел. Мальчики тогда в гневе выгнали охотников с горы, а после в трауре плакали, поглаживая холодную спину лисенка. Плач Чонина, однако, слышали не только духи горы. Те, кто услышал его мольбы о двух ногах и человеческом голосе, чтобы добраться, чтобы позвать друзей по именам, те, кто видел отчаянное нежелание расставаться с жизнью, сжалились над бедным лисенком. Ему было рано уходить. Чонину был дарован шанс улыбнуться в ответ веселым детям и обнять их такими же теплыми, как у них, руками. Джисон первым увидел его и все в итоге сбежались на пронзительный крик мальчика с беличьими щеками. Они были так рады, что оставили удивление на потом, назвали это чудом. Назвали чудом Чонина, который снова плакал, но теперь не от боли и страха. Седьмой пришел сюда сам, чтобы повеситься. Это было совсем недавно. Лет, может, сорок назад. Он уже перекидывал веревку с готовой петлей через ветку дерева, когда увидел на ней парня с широкой добродушной улыбкой и глазами-щелочками. Тогда он подумал, что у незнакомца очень милая родинка на щеке, а еще, что он похож на того, кто много плакал в детстве. Сынмина ничуть не смутило, что секунду назад человека на дереве не было: он, даже будучи абсолютно не суеверным, слышал рассказы о духах этой горы и, будь ему еще не так плевать, наверное, хоть немного испугался бы. Но ему было плевать, он бы даже обрадовался, если бы этот некто пришел его убить. Однако улыбчивый мальчик никого убивать не собирался — уж точно не своими руками — он только указал на соседнее дерево и сказал, что там ветви крепче; Сынмин его поблагодарил и стянул веревку, чтобы перевесить. Еще парень тогда сказал, мол, странно, что они могут говорить. Живые не могут взаимодействовать с духами напрямую, выходит, Сынмин уже мертв. Но вот же он – Ким Сынмин – живой. Пока что. Тогда из-за дерева шагнул еще один парень, его глаза напоминали кошачьи. "Это потому что он пришел убить себя. Его тело живо, но душа уже умерла, иначе никак. Но это значит, что у тебя получится, мальчик. Одна только проблема: тебя не пустят на ту сторону". Сынмин тогда сильно расстроился: неужели все не закончится с его смертью? И ведь даже так он все равно это сделает. Подумав немного, парень продолжил крепить петлю под заинтересованным взглядом двух пар глаз. "Если тебе не дадут упокоиться и не дадут переродиться, возвращайся к нам. Я бы послушал твою историю." — последним, что слышал Сынмин в жизни, был голос парня с родинкой под глазом. Если бы они действительно еще раз встретились, он спросил бы, правда ли, что такие родинки — метки маленьких плакс. Через семь дней Сынмин вернулся к горным детям и был принят так тепло, с толикой печали во взгляде каждого из них, что, наверное, впервые за долгие годы вспомнил значение слова "дом". Восьмой тоже пришел на гору живым, но верно ли называть его восьмым? Он заблудился и дошел аж до цветочной поляны, где любили летними днями отдыхать солнечные зайчики и семеро вечных детей. Они не почувствовали живого человека, хотя должны были. Он увидел их и услышал, хотя не должен был. Феликс – странный мальчик с солнечной энергией, в которую хотелось укутаться, под ласки которой хотелось подставлять лицо. Каждый из семерых почувствовал это и каждый, не до конца понимая себя, подумал, что не хотел бы видеть мальчика одним из них. Это не его судьба, он не должен умереть. Но он должен быть рядом. Они бы не заставили, нет, но они чувствовали правильность этого исхода. Феликс, кажется, тоже это ощущал: он смотрел на каждого так пристально и долго, взволнованно, словно на встреченного после долгой разлуки близкого друга. Так тепло, что Сынмину стало не по себе от того, какое доверие в нем вызывает этот взгляд, а Чонин и вовсе спрятался за Чаном, который сжимал ладонь Минхо, и оба они не могли отвести взгляда от незнакомого мальчика. У Джисона почему-то глаза были на мокром месте. Феликс не знал их, понимал, что они иные, но абсолютно не боялся. Он не хотел уходить, хотел их выслушать.